Павел привык к переменам, к дорогам, к гостиничным номерам и быстро освоился в доме доктора Доппеля. Для него это была очередная гостиница, откуда он непременно уедет. Жаль только, что рядом на ковре не возится Петька, не слышно строгого маминого голоса, не запоет тихонько папа, ладя лошадиную сбрую, не заглянет плутоватый Флич…

Павел решил жить так, как жил всегда, словно ничего не случилось, просто все ушли куда-то и не скоро вернутся: делать по утрам зарядку, тренироваться, чтобы быть в форме, не потерять куража.

2

Доктор Доппель рассчитывал, что его направят на юг России, где началось наступление на русских широким фронтом к Волге, на Сталинград, на Кубань и Северный Кавказ.

Богатейшие места! Наступление развивается стремительно, успешно. Безусловно, неудача под Москвой - неприятная случайность, и только. Кто-то из генералов что-то недоучел, прошляпил.

Доктор Доппель обложился справочниками, прикидывал возможную урожайность новых земель, примерное количество скота, птицы и яиц. Итоги были перспективны. Причем все, что получит Германия, теряет Россия. Большевикам крышка.

Целыми днями Отто крутил ручку арифмометра. Цифры его не волновали, они были мертвы. У Отто не хватало воображения. Он пересчитывал несметные богатства, оставаясь равнодушным к ним.

Это нравилось Доппелю. Отто - надежный математический инструмент, придаток к арифмометру. Зато самого доктора ₍цифры возбуждали, он видел белые вагоны-рефрижераторы, набитые мясом, горы яиц, штабеля ящиков с виноградом и бочек с виноградным вином. Он заучивал новые названия, которые трудно выговаривались: гурджаани, цинандали, напареули, и уж совсем непроизносимое - хванчкара. Кто-то в рейхскомиссариате сказал, что эта самая хванчкара - язык сломаешь! - любимое вино Сталина.

Фюрер не пьет, у него тонкая душа. Он закрывается и играет на скрипке. Музыка помогает ему думать. Это так по-немецки - думать под пение скрипки! Надо будет послать фюреру из Грузии ящик хванчкары.

Изо дня в день доктор передвигал флажки на карте, листал справочники и ждал назначения. Но назначение откладывалось. Рейхскомиссар Розенберг вспомнил, что доктор - юрист, и поручил ему щекотливое дело. Один из высокопоставленных представителей рейхскомиссариата Остланд перехватил через край, реализовал на черном рынке то, что вывозилось из России, причем в таких количествах, что скрыть это не удалось. Дошло каким-то путем до самого фюрера. Теперь доктору Доппелю предстояло провести не то чтобы следствие, скорее - дознание, проревизовать документы, а их несметное количество. В рейхскомиссариате создали специальную группу. Вот доктор ее и возглавил.

Дело надо было как-то спустить на тормозах. Эдак завтра создадут группу для проверки и его, доктора Доппеля, деятельности. Берут все. На то и война, на то и победа. Где кормится рейх, прокормится и человек. Конечно, надо знать меру. В такое трудное время!… Лично он, доктор Доппель, никогда не позволял себе обворовывать рейх. Все должно делать в пределах закона. Если товар учтен как собственность рейха, он должен быть передан рейху. Продавать его на сторону нечестно и, простите, глупо. Зарабатывать можно и иным способом. Допустим, с помощью фирмы "Фрау Копф и К°". Или откладывая некоторые ценности… до выяснения их ценности.

Почему нет известий от Гертруды? Хорошо, допустим, она переживает за Пауля. Может быть, даже сердится. Но счета-то должны уже быть! Гертруда аккуратный партнер.

Пауль послал ей письмо. Перед тем как Ганс понес его на почту, письмо прочли. Все очень мило. Мальчику нравится в Берлине. Кормят хорошо. Он чувствует себя в семье.

Гертруда могла бы и ответить.

Ах, как досадно, что ему приходится заниматься этим нечистоплотным делом с черным рынком, вместо того чтобы идти по югу России вслед за наступающей армией. Сколько потеряно возможностей!…

Доктор машинально листал справочник и думал о своих делах. В кабинете было тихо и жарко, цвели кактусы. Когда зазвонил телефон, доктор поморщился. Он не любил никаких звонков, они нарушали равновесие, ему казалось, что даже кактусы вздрагивают своими иголками, когда раздается звонок.

Доктор снял трубку.

Мужской глуховатый вежливый голос осведомился: не с доктором ли Доппелем он имеет честь говорить? Удостоверившись, голос произнес:

– Пожалуйста, доктор, не уходите из дому, через двадцать минут за вами придет машина.

Доктор хотел спросить, кто ее посылает и зачем, но на том конце провода повесили трубку.

Доппель погасил свет, приподнял светомаскировочную штору. На улице было темно и пусто. Он опустил штору на место и направился в спальню. Придет машина, не ехать же в халате. Вероятно, он понадобился Розенбергу или кому-нибудь из его заместителей. Вызов к ночи - привычное дело. Мозг рейха не спит.

Когда в прихожей раздался мелодичный звон колокольчика, доктор был готов, сам подошел к двери и открыл ее.

За дверью стоял офицер СД.

– Доктор Доппель?

– Так точно.

– Прошу вас.

Доктор вышел на лестницу, закрыл дверь своим ключом.

У подъезда стоял автомобиль с синими светомаскировочными фарами. Офицер открыл дверцу, доктор Доппель уселся на заднее сиденье. Офицер - рядом с шофером.

"Почему СД? - обеспокоенно думал Доппель. - Неужели они вмешаются в дело, которое он распутывает? Вернее, запутывает. Плохо. Все выплывет наружу. Розенберг будет недоволен. Пятно на аппарат рейхскомиссариата Остланд. Гестапо - машина, которую не остановишь. Неужели фюрер выразил такое недовольство?"

Проходя в сопровождении офицера мимо часовых длинными запутанными коридорами, доктор Доппель напряженно думал: какую позицию занять? Уверенность постепенно покидала его. Наверное, так были устроены эти длинные коридоры, что человек терял себя на каждом повороте.

– Минуту, - произнес офицер, останавливаясь возле двери, похожей на десятки дверей, мимо которых они проходили. Он постучал и вошел. - Доктор Доппель.

Ему что-то ответили.

– Проходите, доктор, - офицер вежливо козырнул.

Доппель вошел. Дверь за ним закрылась. В кабинете не было ничего лишнего. Большой письменный стол. Над ним портрет фюрера. Два стула. Сейф в углу. А возле двери маленький столик, за которым сидел невзрачный человечек над листами бумаги. Возле бумаги в стаканчике торчали карандаши остриями вверх.

"Стенографист", - понял Доппель.

Навстречу ему из-за письменного стола поднялся мужчина в коричневом штатском костюме, голубой рубашке и галстуке в мелкую цветную полоску. Лысину прикрывали тщательно зачесанные вдоль лба волосы.

– Здравствуйте, доктор. Простите, что побеспокоили в столь поздний час. Витенберг. Присаживайтесь. - Мужчина улыбался. Улыбка у него была безмятежной, словно он пригласил доктора на чашку кофе.

Доппель сел на стул, закинул ногу за ногу. Надо держаться спокойно и с достоинством. В конце концов он только начал знакомиться с делом о хищениях. Ни к каким выводам не пришел. Никаких докладов по делу не представлял. Сначала надо понять позицию господина Витенберга и не торопиться излагать свою.

Но уже первый вопрос Витенберга вызвал у доктора Доппеля изумление.

– Фрау Гертруда Копф - ваша любовница? Извините, господин доктор, что я вторгаюсь в сферу личной жизни. Служба.

Доппель смотрел на Витенберга, приподняв брови. Потребовалось время, чтобы понять суть вопроса, настолько он был неожиданным.

– Нет, господин Витенберг, у нас более прочные и более сложные отношения. Мы - компаньоны. Не больше и не меньше.

– Понимаю. Вы - компаньоны, - задумчиво повторил Витенберг. Видимо, он мысленно формулировал следующий вопрос.

– Фирма "Фрау Копф и компания". Гостиница для офицеров рейха в Гронске, - уточнил Доппель.

– Основной капитал ваш? - спросил Витенберг, снова безмятежно улыбнувшись.

Безмятежность раздражала доктора Доппеля и настораживала. Где-то таится ловушка.

– Хотелось бы уточнить, господин Витенберг, некоторые положения, ставшие, так сказать, основой фирмы. Капитал, разумеется, мой.

– Дает приличные проценты? - перебил мягко Витенберг.

Так. Господина Витенберга интересует финансовая сторона дела. Значит, гестапо дали команду закинуть сеть в связи с делом о хищениях продовольствия в крупных масштабах. А вопрос о Гертруде - маневр, чтобы сбить его с толку. Не пройдет, господин Витенберг! Я научился маневрировать, когда вы еще под стол пешком ходили.

– Боюсь ввести вас в заблуждение неточным ответом, господин Витенберг. Надо проверить по расчетам. Не думаю, чтобы доход был велик. Меня интересовала не столько финансовая сторона дела, сколько морально-этическая. Наши доблестные офицеры нуждались в хорошей крыше над головой, в добротном питании и хотя бы минимальных развлечениях. Особенно выздоравливающие после ранений. И я счел своим долгом сделать все возможное, чтобы организовать им хоть бы минимум удобств. Я старый член партии, господин Витенберг, - Доппель покосился на свой золотой значок, - и во всем руководствуюсь интересами рейха.

Витенберг кивнул.

– Простите, что перебил вас. Вы начали излагать основные положения существования фирмы.

– Да. Капитал мой. Но при моей занятости как уполномоченного рейхскомиссариата Остланд я не имел возможности заниматься организацией дела. Нужна была твердая хозяйская рука. И выбор пал на Гертруду Копф.

– Почему?

– Она - немка, знающая местные условия. Владеет русским. Абсолютно лояльна и безукоризненно честна. Согласитесь, это не мало. Она обижена большевиками. Мы освободили ее из тюрьмы.

– Уголовное дело? - поинтересовался Витенберг.

– О нет. - Доктор Доппель позволил себе скупо улыбнуться. - Она ни в чем не замешана. Ее арестовали только за то, что она немка. Потенциальный враг. И содержали в ужасных условиях. Она родилась здесь, в Берлине. В семье артистов цирка. И сама выступала на арене. В тысяча девятьсот двадцать седьмом году, заметьте, наше великое движение еще только начиналось, она гастролировала в России. Влюбилась там в акробата, некоего Ивана Лужина. Осталась и вышла замуж. У нее двое детей, мальчики, близнецы. Одного из них, с ее искреннего согласия, я взял на воспитание. Служба безопасности проверяла ее. И неоднократно. Это - настоящая немка по рождению и психологии. Преданная делу фюрера.

– Вот как, - обронил Витенберг, и не понять было, соглашается он или сомневается.

– Под ее руководством фирма процветает, - добавил Доппель. - Офицеры чрезвычайно довольны.

Витенберг достал из ящика стола папку, открыл ее и положил перед Доппелем две вырезки из русских газет. Это были указы о присвоении звания Героя Советского Союза младшему лейтенанту Ивану Александровичу Лужину. Один подлинный, другой с впечатанным словом "посмертно".

– Да, это моя инициатива, - вздохнул Доппель, - мол, что поделаешь, иногда приходится идти на уловки. - Хотелось окончательно отрезать фрау Копф от всего русского. Она любила мужа. Это был мостик. Мы его сожгли.

– Значит, вы все-таки сомневались в Гертруде Копф?

– О нет, господин Витенберг. Это была чисто профилактическая мера.

– И она оказалась действенной?

– Безусловно.

– Вы совершенно уверены, что фрау Копф не знает, что ее муж жив?

– Совершенно. За ней наблюдал штурмбанфюрер Гравес, начальник службы безопасности в Гронске. Фрау Гертруда ни разу не дала ему повода сомневаться в своей лояльности. Он может подтвердить это.

Витенберг покачал головой, словно сомневался и в штурмбанфюрере Гравесе.

– Скажите, господин доктор, вы покинули Гронск двенадцатого июня?

– Да. Именно двенадцатого июня.

Доппель насторожился. К чему клонит Витенберг?

– Вы не заметили ничего особенного в поведении фрау Гертруды или кого-либо из ее окружения? Ведь у нее были свои люди, друзья, служащие.

– Да. Безусловно. Ничего особенного. Правда, она была несколько возбуждена, в связи с отъездом своего сына Пауля вместе со мной в Берлин.

– Она не хотела этого отъезда?

– Нет-нет, она охотно отпустила его. Он даже переселился ко мне. Но в последний день убежал.

– Убежал?

– Да. К маме. В сущности, он еще мальчик. Пятнадцать лет. Он испугался разлуки, хотя мечтает стать бригаденфюрером.

– Похвальная мечта. Значит, ничего особенного в тот день вы не заметили. А накануне?

– Ничего. Все шло своим порядком.

– Господин доктор, а почему вы покинули Гронск именно двенадцатого?

– Я бы уехал раньше, но задержался мой преемник. Пока передавал дела.

– А позже?

– Доктор Розенберг торопил.

Витенберг поднялся и прошелся по кабинету.

Доктор Доппель следил за ним взглядом, выражавшим понимание и готовность отвечать на любой вопрос. А сам думал: "Куда он клонит? Вопросы не относились к делу о хищении продовольствия. При чем здесь Гертруда? Или он расставляет ловушку? Такое впечатление, что он знает что-то, чего не знаю я".

Витенберг остановился у стола, побарабанил пальцами по столешнице, оклеенной зеленым сукном. Звук был мягким, едва уловимым.

– Доктор Доппель, когда вы последний раз получили корреспонденцию из Гронска?

– Ни разу. Это меня начинает тревожить.

Витенберг посмотрел на него в упор.

– Значит, вы ничего не знаете?

– Не понимаю, о чем вы, господин Витенберг…

"Так я и предполагал, что он знает что-то, чего не знаю я".

Витенберг снова сел за стол, порылся в папке и положил перед Доппелем фотографию. Стена. Окна без стекол. Сорванные рамы. Между оконных проемов зияет брешь. Торчат неровные кирпичи.

– Не узнаете?

– Н-нет…

– Это стена ресторана вашей гостиницы.

Доппель непонимающе посмотрел на Витенберга, потом перевел взгляд на фотографию.

– А это что? - он ткнул пальцем в пролом.