Ее заботило другое, и перед сном она, вспомнив ту самую фразу Кирилла, заперлась на задвижку. А под кровать положила молоток – инструмент, которым Лика, само собой, владела не слишком Хорошо, однако эта штуковина была тяжелой и самой Лике внушала уважение.

Глава 22

Поначалу Кирилл не мог сообразить, где же он находится. А когда сообразил, досадливо прищелкнул языком – нет, все вчера вышло не по его, все вышло не так! Ни "просто посмотреть", ни свалить из Ликиной квартиры... Тотальная засада по всем направлениям. А после нескольких часов сна в одежде с диванным подлокотником вместо подушки самочувствие Кирилла было тем более неоптимистичное – будто во все конечности вставили по деревянному протезу. При попытке пошевелиться сразу вспомнились и вчерашние кирпичи, и прыжки через заборы...

– Пристрелите меня, – пробормотал Кирилл. Но никто не отозвался, никто не проявил милосердия к разваливавшемуся на части оперуполномоченному. Поэтому пришлось встать на ноги и отправиться на звук и на запах – со стороны кухни что-то шипело и что-то пахло.

– Хорошо, что ты преподаешь просто физкультуру, а не какие-нибудь там восточные единоборства, – вместо приветствия просипел Кирилл. – Иначе бы я не проснулся. – Он ждал со стороны Лики какой-то реакции, но ее не было. – А зачем тебе молоток? – обеспокоился Кирилл.

– Средство самозащиты, – пояснила Лика. – Хотя ты так крепко спишь, что можно было обойтись и без молотка: связать по рукам и ногам и сбросить в мусоропровод. Я слышала, что пожарные здоровы дрыхнуть, но, оказывается, менты тоже не слабаки по этой части...

– Мы вообще крутые ребята, – сказал Кирилл и опустился на табурет. – И спать, и жрать... В смысле, кушать.

Лика посмотрела на него пристально и странно.

– Что? – спросил Кирилл, яростно протирая глаза. – Что-то не так?

– Конечно. Первый раз у меня дома ночует милиционер. И первый раз я кормлю завтраком мужчину, который спал у меня дома, но с которым у меня ничего не было.

– Виноват, исправлюсь, – сказал Кирилл.

– Это не обязательно. Нас связывает нечто большее, чем секс. Большее, чем любовь. Нас связывает кровь.

– Ой, только не надо про кровь на пустой желудок, – попросил Кирилл. – Сначала позавтракаем, а уже потом про кровь и все остальное.

– Какие же вы нежные, мужики! – вынесла свой суровый приговор Лика и сбросила со сковороды на тарелку очередной блин. Кирилл согласился. Он согласился бы сейчас на что угодно, лишь бы молча, без разговоров, поесть, а потом еще немного полежать, чтобы окончательно прийти в себя.

Но в себя он пришел несколько иначе. Едва уложив тяжелую голову на подушку, Кирилл вдруг услышал:

– Прошлым летом, в августе, мы ходили на пляж – Алена, Игорь и я.

– Это ты к чему? – пробормотал Кирилл, но Лика, не обращая на него внимания, продолжала говорить без остановки, и дрема постепенно выходила из Кирилла, оставляя взамен чувство тревоги, настороженности и страха от прикосновения к чему-то неизвестному...

– ...Алена, Игорь и я. У Алены с Игорем тогда как раз была любовь в полном разгаре. Кольцо он позже подарил, но уже какие-то цепочки были, еще что-то... И в Сочи они летали на выходные... Я про Сочи помню, потому что на пляже Игорь очень загорелый был. Но рисунок на груди все равно был заметен, тем более что Игорь им хвастался – он говорил: "Видишь? Это тебе не хухры-мухры, это не ширпотреб, это настоящее произведение искусства". Я посмотрела – ну наколка и наколка – голая баба дерется со львом, челюсти ему разрывает. Спрашиваю Игоря: "Ну и с чего ты решил, что это произведение искусства? Что тут такого особенного?" Игорь сказал, что наколку ему сделал один известный художник, настоящий художник, очень известный, который картины почему-то писать перестал, а развлекается теперь тем, что делает татуировки, причем не всем подряд, а только некоторым людям. И татуировки эти не повторяются – каждому свой особенный рисунок. Игорь очень гордился, что ему наколку сделали, удостоили его такой чести. Просто как индюк надувался. А потом он добавил, что сейчас уговаривает того художника, чтобы он и Алене сделал рисунок. Ну, поболтали, да я и забыла про это. Тем более что Игореву наколку внимательно не рассматривала – ну чего на грудь чужого мужика пялиться? Алена бы еще приревновала... А где-то через месяц или полтора сталкиваюсь с Аленой в коридоре утром – она в майке с короткими рукавами – и обалдеваю. У нее на руке, от плеча до локтя, наколка... Ангел, то есть ангелица, то есть я не знаю, как это точно называется – короче, девушка с крыльями держит два сосуда и переливает воду из одного в другой.

– И с чего ты обалдела? – подал голос Кирилл. – Что там было такого особенного?

– Особенного... – Лика задумалась. – Ну как тебе сказать? Ты видел "Мону Лизу"? Ну и как тебе? Не очень? А некоторым людям, говорят, она здорово по шарам дает. Люди, говорят, чуть ли не в обморок падают. У меня шары вышибло от той наколки, что у Алены на плече была. Эта женщина с крыльями – она... Мне трудно объяснить, но я все же попытаюсь. Женщина с крыльями – она показалась мне очень похожей на Алену. Не то чтобы это был ее портрет, а в то же время... Выражение лица, сама поза, в которой эта женщина стоит, такая спокойная, умиротворенная – в точности Алена.

– Кажется, в это время она начала принимать наркотики? – пробормотал Кирилл, который силился представить умиротворенную ангелицу, а вместо этого видел Мону Лизку, да еще не обычную, а как в потрепанном школьном учебнике – с пририсованными усиками.

– Вот в чем прелесть общения с милиционерами, – усмехнулась Лика. – Они всегда любезно поставят тебя на место и напомнят статью, которая по тебе плачет. Нет, тогда она еще не села на иглу. Она села после того, как поругалась с Игорем. Или поругалась с Игорем из-за того, что села на иглу? Я не помню. Тем более что Алена в такие детали меня не посвящала. Но Мурзик... Мурзик стал появляться именно в это время.

– Остальное я помню, – Кирилл оторвал голову от подушки, тем более что сна не было ни в одном глазу. – В конце концов Алена пошла в клинику...

– Не без моего нажима... Но я не про клинику собиралась рассказать и не про наркотики, эту тему, как мне кажется, мы закрыли. Я про татуировки.

– А разве еще не все? Ты увидела наколку у Алены на руке, она тебе понравилась.

– И я поняла, что тоже хочу татуировку. Чтобы тот же самый художник, который сделал наколку Игорю и Алене, дал рисунок и мне.

– Очень по-женски, – сказал Кирилл. – У подруги есть, значит, должно быть и у меня...

– Ты просто не видел этих рисунков, – снисходительно улыбнулась Лика. – Иначе бы ты так не говорил. Это просто потрясающе, как Тигран угадывал сущность человека, его внутреннюю основу, его тайные достоинства и недостатки...

– Кто? – Кирилл инстинктивно среагировал на имя. – Тигран?

– Тигран Тевосян, – торжественно произнесла Лика. – Боюсь, ты не слышал этого имени раньше, хотя на Западе...

– Я слышал это имя, – удивленно произнес Кирилл. Он и в самом деле слышал это имя! Кирилл вспомнил, при каких обстоятельствах он слышал это имя, и изумился еще больше. – Это у него... Это его тело украли перед похоронами?

– Этого следовало ожидать, – укоризненно покачала головой Лика. – Ты знаешь, что его тело украли, но ты не знаешь, что это был великий художник. Само собой, ты никогда не видел его картин.

– Я так понимаю, – сказал Кирилл, – что ты все же уломала бедного художника, и он одарил тебя очередным гениальным произведением в виде татуировки.

– Ты правильно понимаешь, – кивнула Лика. – Я счастлива, что это так.

– Могу я ознакомиться с гениальным произведением?

– Не можешь, – не без злорадства отрезала Лика. – Мой рисунок расположен не на руках и не ногах. И не на спине.

– Кажется, я догадываюсь... – Кирилл сделал попытку ухмыльнуться, но наткнулся на строгое лицо Лики.

– Это не предназначено для выставления напоказ, – сказала она. – Это предназначено для человека, на коже которого вытатуирован рисунок.

– Твоя внутренняя сущность? – заинтересованно спросил Кирилл. – Что же это?

– Луна, – сказала Лика и мягко улыбнулась. – Тигран решил, что мою внутреннюю сущность олицетворяет Луна.

– Ну, я так понимаю, что на тебя сильное впечатление произвели не только его рисунки, но и он сам. Учитывая, что он сделал тебе татуировку на таком месте...

– Типично мужская реакция, – сказала Лика. – Ты мне не муж и не любовник, однако делаешь мне какие-то странные замечания... Я распоряжаюсь своим телом так, как я хочу. Я захотела, чтобы на нем был рисунок Тиграна Тевосяна – и так случилось. Игорь познакомил меня с ним... Некоторое время мы просто общались, я рассказывала о себе, а он слушал, слушал... Где-то через месяц он сказал, что решил сделать мне тату. Когда Тигран закончил работу, я заплатила ему какие-то копейки... И больше я его не видела. Кажется, в январе он покончил с собой. Повесился прямо в мастерской. Я хотела пойти на похороны, но ты знаешь, что из этого вышло – тело неожиданно пропало, его так и не нашли. В конце концов опустили пустой гроб, поставили памятник – Тигран Тевосян... Но там пусто, там его нет. А где он – никто не знает. Кроме тех, кто похитил тело.

Она замолчала и взглянула на Кирилла. Тот смотрел прямо перед собой, мимо Лики, то ли потерявшись в своих собственных мыслях, то ли представляя незнакомого художника по имени Тигран, который так странно жил и так странно умер...

– Женщина, – вдруг сказал Кирилл, пробудившись от оцепенения. – Та женщина, которую убили в лифте. Судя по описанию, у нее на руке тоже была татуировка.

– Ты говорил вчера об этом, – осторожно напомнила Лика.

– Тут еще вот что. По профессии она была журналисткой, писала в городскую газету. И когда началось расследование, то сразу же возникла версия – раз журналистка, значит, возможна месть за какие-то разоблачительные материалы... А потом выяснилось – она вела раздел культуры и искусства. Особенный интерес проявляла к живописи. И там был перечень статей, которые она написала за последние шесть месяцев. Ни одной про политику и про экономику, все про выставки, про художников...

– Если она писала про городских художников, то она не могла не знать Тиграна, – уверенно заявила Лика. – И у нее была татуировка. Теперь ты понимаешь наконец?

– Что все это не бред? – неуверенно предположил Кирилл. – Что такое действительно может происходить? Что кто-то убивает людей, чтобы срезать у них с тел наколки, которые сделал когда-то художник Тевосян?

– Алена, Игорь и женщина-журналист. – Лика загнула три пальца на руке. – И может быть, есть еще другие, про которых ты не знаешь...

– Но зачем?!

– Может быть масса причин...

– Что?! Масса?! Масса причин сдирать кожу с людей?! Назови хоть одну!

– Предположим... Ну, предположим, что этому человеку просто нравятся рисунки Тиграна. Он их коллекционирует. Чем не причина?

Кирилл подумал, что кто-то здесь явно спятил – или он сам, или Лика, или вообще весь мир.

Глава 23

Как ни странно, но всякие бумажные дела выматывали его куда сильнее, нежели любая работа. Вот и на этот раз – процесс оформления бумаг у гостиничного администратора утомил его хуже некуда. Само собой, всякие буржуазные сервисные излишества типа носильщиков в этой гостинице отсутствовали, поэтому вещи пришлось тащить на пятый этаж собственноручно. В том числе и небольшой черный чемоданчик.

Забавные штуки случались с этим чемоданчиком. Как-то раз в поезде, то ли по дороге в Москву из Белогорска, то ли в обратном направлении, молодой розовощекий лейтенант из транспортной милиции от нечего делать докопался до чемоданчика, надеясь найти там то ли килограмм пластита, то ли целый набор для начинающего террориста. Пришлось, поупрямившись, в конце концов чемодан открыть. У лейтенанта заблестели глаза, и он вроде бы даже и не слушал, что это набор безупречных канадских ножей, которые прослужат вам и вашей семье многие-многие годы. Ножи холодно блестели, лейтенант осторожно дотронулся до безупречной стали и отдернул палец, словно боялся порезаться.

– Холодное оружие? – прошептал он.

– Ничего подобного. Набор канадских ножей для домашнего хозяйства, длина не превышает установленных законом норм...

– А продай, – сказал лейтенант, не отрывая глаз от ровного ряда режущих инструментов, которые в умелых руках могли натворить такое... У лейтенанта руки явно были не умелые. Продавать такому чемоданчик было бы бессмысленной акцией.

– С удовольствием, – сказал тогда владелец чемоданчика, вытирая платком лысину. – Для вас можно даже со скидкой. Скажем, десятипроцентная скидка. Получается одна тысяча восемьсот долларов. В смысле, условных единиц.

Лейтенант на пару секунд онемел, перевел взгляд на хозяина чемоданчика, потом снова посмотрел на ряд блестящих лезвий и недоуменно переспросил:

– Сколько?

Хозяин охотно повторил. Ему нравилось видеть замешательство на лице милиционера.

– А без скидки тогда сколько?

– Две тысячи условных единиц, – сказал хозяин. – Известная канадская фирма, пожизненная гарантия. Непревзойденное качество.

– Ну, дед, – проговорил лейтенант, исчезая из купе. – Одно тебе скажу – коммерсант из тебя хреновый. На жизнь себе ты не наторгуешь...

Он не стал тогда спорить, он едва заметно улыбнулся и задвинул дверь купе вслед за ушедшим милиционером. Ножи и впрямь были чудесные, напоминавшие скорее не набор для домашней хозяйки, а инструментарий практикующего хирурга. Рукоятки, правда, были поувесистее, побольше – чтобы орудовать в полевых условиях. В разных там переулках, скверах, подъездах, тесных квартирах или даже в кабинах лифтов...

Ножи были не единственными его инструментами. Отдельно, в стерильном пакете, лежали деревянные лопаточки и скребки. Еще были герметично запечатывающиеся пластиковые пакеты, куда предварительно нужно было залить раствор. Пузырьки с раствором также имелись в черном чемоданчике – завернутые в плотную ткань и жестко прикрепленные к стенке чемодана.

Наличие в чемодане всех этих предметов можно было объяснить хоть лейтенанту из транспортной милиции, хоть любопытному соседу по купе. Все это были неопасные предметы – как ни странно.

Опасный предмет находился совсем в ином месте. Исходя из принципа "подальше положишь – поближе возьмешь", он был помещен в правый ботинок, под стельку. Опасный предмет представлял собой одинарный листок в клетку из школьной тетради. Сложенный вчетверо, он легко умещался в ботинок.

Конечно же, опасность таил в себе не сам листок, а помещенный на нем текст, а точнее – список: двадцать одна фамилия. Мужчины и женщины, молодые и не очень... Некоторые из них знали друг друга, некоторые – нет. Некоторые из них уже были мертвы, некоторые – нет. Пока – нет.

Хотя смерть не была целью, она была лишь сопутствующим явлением. Кажется, неизбежным сопутствующим явлением. Взять хотя бы ту девушку в сквере. У нее было такое приятное лицо, такие искренние эмоции оно несло – удивление, испуг, надежда, – что он решил постараться проделать все с наименьшим для ее здоровья вредом. Но тут, словно злой рок, появился чертов собачник, и пока собачника устранял, кровопотеря бедной девушки стала чрезмерной. Стало ясно, что она не выживет. Он направил пистолет в ее чистый открытый лоб и зажмурил глаза.

Пистолет он потом выбросил. Он никогда не брал с собой в дорогу настоящего оружия, всегда приобретал на месте – как-никак в стране рыночная экономика, а значит, подержанный "ствол" приобретается без проблем.

Войдя в свой гостиничный номер, он первым делом тщательно заперся на два оборота замка. Затем столь же тщательно задернул занавески. Только потом включил свет, положил чемоданчик на стол и снял ботинки, чтобы отдохнули ступни и чтобы достать список.

От листка исходил своеобразный запах, но сейчас это было неважно. Важным было другое – в списке было две колонки – справа и слева. Справа шли фамилии, и общее их число составляло в итоге двадцать один. Это было неправильно, потому что их должно быть двадцать две. Он знал это совершенно точно. Потому что их всегда бывает двадцать две.

Недостача очень волновала его. О ней он думал и в гостиничном номере, шевеля пальцами коротких бледных и чуть опухших ног. О ней он думал, глядя на чемодан и основательно пережевывая доставленный из гостиничного буфета салат. О ней он думал, шагая по ночному городу и покачивая чемоданчиком.

А затем он стал думать совсем о другом. Он стал думать о деле, и тут же у него зачесалась правая пятка, будто листок напоминал о себе и требован исполнения ранее взятых обязательств. Об обязательствах он помнил. И он не стал тратить время на отдых и акклиматизацию. В первый же вечер после очередного приезда в Белогорск он уже был в пути.

Улицу и дом он отыскал довольно быстро. Дверь подъезда оказалась закрытой на кодовый замок, но проблемой это не стало – его палец поочередно нажал четыре кнопки с наиболее вытершейся пластмассовой поверхностью, и замок с готовностью щелкнул. Дверь в квартиру оказалась более внушительной, металлической, вероятно – двойной. Наверное, профессиональный грабитель готовился бы к штурму такого препятствия пару недель, приволок кучу инструментов, да не один бы пришел, с подстраховкой... У профессионалов, бесспорно, есть опыт, есть свои подходцы и свои наработки. Но только профессионалы построили "Титаник", а любители – Ноев ковчег. А он был не просто любителем, а любителем-импровизатором. Он ничего не планировал, но все придумывал на ходу, придумывал с легкостью действительно талантливого человека.

Взглянув с уважением на стальную дверь, он подошел к электрощитку и щелкнул предохранителями, обесточив нужную квартиру. Свет на лестничной площадке продолжал гореть, и он отошел в сторону, чтобы не быть видимым из квартиры через глазок. Минуты через две за дверью зашумело, зазвенело, загремело и заскрипело.

Когда тяжелая дверь открылась и недовольное лицо хозяйки квартиры высунулось наружу, все было сделано быстро и четко. Дверь затем снова закрылась, и на лестничной клетке не осталось никого.

Часть третья

Глава 1

Они появились перед рассветом – Львов уже порядком замерз и утомил глаза, то и дело прикладываясь к прибору ночного видения, когда из темноты медленно и неотвратимо выехал джип. Львов вздохнул – этих идиотов только могила исправит. Отправляются на противозаконное дело практически в центре города, но думают не том, как бы все провернуть понезаметнее, а о том, как бы выглядеть покруче. Хотя, если предварительно потолковать с патрулями и попросить их держаться подальше, можно хоть на танке подъехать...

Львов старался не думать, правильно или неправильно он делает, что сидит в этой своей гребаной засаде уже третью ночь, отмораживая зад и все что можно отморозить. Ничего более приличного для засады, чем территория стройки какого-то административного здания, Львов не нашел и потому ютился на битых кирпичах, разглядывая свой винный магазин через щель в заборе. По-хорошему нужно было написать план проведения операции, принести его Бородину, чтобы подполковник его одобрил или не одобрил. Тогда на кирпичах сидел бы кто-то другой, а Львов восседал бы в "уазике" метрах в трехстах отсюда, с рацией в руке, готовый рявкнуть в любой момент: "Начали!" И по этому "Начали!" человек десять вылетели бы из укрытия, и приехавшим на джипе мало бы не показалось. Это если по-хорошему... А на самом деле после истории с "Алмазом" подполковник Бородин предпочитал никаких таких грандиозных операций с засадами не проводить, пока еще не кончили валиться на его голову шишки с прошлой операции. Да и уж если бы взялись за что-то, то уж явно не за несчастный винный магазин, закрепленный за Львовым. Поэтому приходилось играть в героя-одиночку. Это имело свои прелести – Львов ни перед кем не отчитывался, ни от кого не зависел, а все необходимые бумаги собирался заполнить уже после завершения работы по магазину... Ну а в случае провала он никого бы не подставил. Кроме самого себя. Ну это Львов мог пережить.

Одиночка-то одиночка, но мобильный телефон с собой он все же захватил – одолжил все у того же несчастного предпринимателя Васи. Это на случай, если события возле винного магазина приобретут совсем уж неуправляемый характер. Еще у Львова был с собой прибор ночного видения (по-дружески одолжил сосед по дому, майор-десантник), ну и "Макаров", с помощью которого Львов и собирался управлять ситуацией.

За несколько минут до появления джипа внезапно наступила нереальная тишина, и Львов даже поскрипел зубами, чтобы убедиться, что он не оглох. А потом из темноты выкатился джип и остановился как раз напротив дверей винного магазина. На двери висел листок картона, где Львов три дня назад лично написал маркером: "Идет ремонт! Откроемся 1 августа!"

В ближнем свете фар надпись была хорошо видна, и Львов так же хорошо увидел, как чья-то рука резко вырвала листок и бросила его наземь. "Кажется, это действовало им на нервы", – подумал Львов и довольно улыбнулся. Иногда он любил действовать людям на нервы. Плохим людям.

Фары погасили, и Львов снова взялся за свой прибор. Из машины вышли трое. Потом открылась задняя дверца, и трое стали вытаскивать какие-то предметы. Львову показалось, что это канистры. "Ничего нового, – подумал он. – Канистры с бензином, как и в прошлый раз. А если бы там сидел сторож, они снова треснули бы его по башке и бросили на полу. И он сгорел бы заживо, а на суде это могло сойти даже не за преднамеренное убийство, а за убийство по неосторожности. Они же не хотели, не правда ли? Просто так получилось..."

Две канистры стояли на крыльце, а третья у джипа, когда Львов задумался: а дойдет ли дело до суда, если он сейчас звякнет по мобильному и минут через пять сюда примчится группа захвата? Ну, пахнет от ребят бензином, а неподалеку полыхает магазин, которому не дали догореть пару недель назад... Это еще доказать надо, что между двумя явлениями есть какая-то связь. И опять эта головная боль свалится на Львова... "Хватит с меня", – подумал Львов и выстрелил в ближайшую канистру с бензином. Сначала он это сделал, а потом удивился – неужели это и вправду все это гремит, грохочет и пылает из-за того, что он сделал маленькое движение указательным пальцем правой руки?

На миг стало светло как днем, джип даже слегка приподнялся, прежде чем снова встать на все четыре колеса и превратиться в дымящийся факел... Огонь перекинулся и в винный магазин. Хотя особенно гореть там было и нечему, но Львов все же вызвал пожарных, а потом вылез из своего укрытия и медленно зашагал в сторону горящего джипа. По дороге он успел обдумать, что будет позже писать и говорить: неосторожное обращение с огнем привело к взрыву джипа и гибели троих... То есть двоих. Третий каким-то чудом все еще был жив, он бешеной пиявкой извивался на асфальте, сбивая с себя пламя. Львов снял с себя ватник и набросил его на горящего человека. Тот, пахнущий дымом и бензином, а больше всего своим собственным страхом, прошептал дрожащим голосом:

– Спа...си...бо...

– Рано радуешься, – сказал Львов, пинком сбросил ватник с человека и ткнул ему под подбородок ствол "макарова". – Ты еще не спасся.

– А? – Человек снова забился в судорогах. – Что?! Мне же больно!

– Больно – понятие растяжимое, – заметил Львов, хотя не был уверен, что пострадавший понимает его слова. – Чтобы тебе не было бесконечно больно, порадуй меня.

– А?!

– Кто вас сюда послал? – почти ласковым голосом спросил Львов, вжимая "ствол" в шею лежащего на земле человека.

– Г-глобус, – еле выговорил тот. – Это он...

– А две недели назад? Тоже он?

– Д-да... – сказал человек. – Только не надо стрелять...