И вдруг она неожиданно хладнокровно дает ему отставку, и вскоре выпускает книгу, в которой разделывается с сэром Юстасом так, как может это сделать только анатом, препарируя, расчленяя мерзопакостное насекомое. Ее книга представила сэра Юстаса миру во всей его душевной гнусности.

Мисс Дэммерс не нуждалась в доказательствах своей популярности — она никогда не распространялась о своем писательском даре, хотя в самом деле была блистательным прозаиком. Она не скрывала, что для нее в жизни не существует ничего (включая пылкие чувства какого-то там сэра Юстаса), что она не возложила бы на алтарь своего призвания, по сравнению с которым все остальное просто не имело значения.

— Мистер и миссис Бендикс стали жертвами преступления по чистой случайности, замысел убийцы на них не распространялся, — обратился мистер Брэдли к мисс Дэммерс ласковым тоном взрослого, который объясняет ребенку, что за буквой «А» в алфавите следует буква «Б». — Насколько мне известно, сэра Юстаса и Бендикса связывало только то, что оба они члены клуба «Радуга».

— Я думаю, мне не обязательно высказывать свое мнение о сэре Юстасе, — заметила мисс Дэммерс. — Те из вас, кто читал «Плоть и дьявол», знают о моем к нему отношении, и у меня нет оснований считать, что с того времени, как я перестала его наблюдать, он изменился в лучшую сторону. Но я могу ошибаться. Хотелось бы выслушать мнение сэра Чарлза. Интересно, совпадает оно с моим или нет.

Сэр Чарлз не читал «Плоть и дьявол» и поэтому слегка растерялся.

— Видите ли, вряд ли я могу добавить что-нибудь к тому, что сообщил о нем старший инспектор. Я едва с ним знаком и не испытываю желания познакомиться ближе.

Ни один мускул не дрогнул на лицах присутствующих. Совсем недавно все только и говорили о том, что единственная дочь сэра Чарлза должна была обручиться с сэром Юстасом и что сам сэр Чарлз относился к помолвке дочери без видимого удовольствия. Потом пошли слухи, что с объявлением о помолвке поспешили, потому что на следующий день она была официально отменена.

Сэр Чарлз старался выглядеть столь же невозмутимо, как и остальные.

— Старший инспектор намекнул на дурную репутацию сэра Юстаса. Некоторые даже называют его дьяволом. Женщины преимущественно, — бросил он словно вскользь. — И злоупотребляет алкоголем, — добавил он.

Было очевидно, сэр Чарлз дурного мнения о сэре Юстасе Пеннфазере и не скрывает этого.

— Я могу присовокупить еще одну небольшую деталь чисто психологического свойства, — вмешалась Алисия Дэммерс. — Деталь, которая показывает его как человека абсолютно бесчувственного. Только что произошла трагедия, а уже ходят слухи, что его видели с новой дамой. Меня это так удивило, — сухо присовокупила она. — Мне казалось, что страшная ошибка, из-за которой погиб другой человек, а, на его счастье, не он сам, могла бы как-то отрезвляюще подействовать на него, пусть даже миссис Бендикс была ему совсем неизвестным человеком.

— Да, кстати, мне бы следовало раньше прояснить это обстоятельство, — продолжил сэр Чарлз. — Миссис Бендикс отнюдь не была неизвестным для него человеком, он был ей представлен, хотя, возможно, и забыл об этом. Они были знакомы. Однажды на премьере (не помню, какой пьесы) в антракте я беседовал с миссис Бендикс, и к нам подошел сэр Юстас. Я Их познакомил, сказав что-то в том смысле, что Бендикс тоже член клуба «Радуга». Подумать только, чуть не забыл. Что касается Бендикса, — заметил сэр Чарлз с сомнением в голосе, — то ничего нового к тому, что вам о нем известно, добавить не могу. Вполне приличный, солидный человек. Совсем не потерял голову из-за своего богатства, а он очень богат. Женат на очаровательной женщине. Единственный ее недостаток — уж слишком серьезна. Из тех женщин, которые любят заседать в разных комитетах. Однако это ее не портит.

— Я бы сказала, совсем напротив, — вставила мисс Дэммерс, которая сама любила заседать в комитетах.

— Да, да, вы правы, — поспешил исправить свою оплошность сэр Чарлз, вспомнив о непонятных для него пристрастиях самой мисс Дэммерс. — Но, как позже оказалось, с ее стороны несерьезно было заключать пари, да и пари-то пустяковое.

— Она заключила и другое пари, от самой себя втайне, — в торжественном ритме проговорила миссис Филдер-Флемминг, которая уже проигрывала интригу своей будущей драмы. — И совсем не пустяковое пари. Роковое. С самой смертью. И она его проиграла.

Миссис Филдер-Флемминг, к несчастью, была склонна вносить драматическую ноту в самую обыкновенную жизнь, что не вполне сочеталось с ее внешностью поварихи.

Она исподтишка поглядывала на мисс Дэммерс, раздумывая над тем, успеет ли она состряпать пьесу до того, как эта дамочка перебежит ей дорогу со своей новой книгой на ту же тему.

Роджер, воспользовавшись своим положением председателя, попытался вернуть разговор в деловое русло.

— Да, да, бедная женщина. Но однако, давайте не путаться в главном. Конечно, нелегко согласиться, что жертва, так сказать, не имеет ни малейшего отношения к преступлению, но это так. По чудовищной случайности погиб совсем не тот человек. Нам же надо сконцентрировать все внимание на сэре Юстасе. Итак, знает ли сэра Юстаса еще кто-нибудь из присутствующих, или что-нибудь дополнительное о нем, или что-то, имеющее непосредственное отношение к преступлению?

Нет, никто ничего не знал.

— Тогда мы все в равном положении. А теперь договоримся о нашей следующей встрече. Я предлагаю посвятить всю неделю разработке версий и проведению дополнительных расследований, какие каждый из нас сочтет нужным. По истечении недели, начиная с понедельника, мы будем встречаться каждый вечер. А теперь бросим жребий, чтобы определить, в какой очередности мы будем докладывать о результатах наших расследований. Или, может быть, одного докладчика мало на один вечер? Но это — как вы сочтете нужным.

Быстро решили снова встретиться в следующий понедельник, ровно через неделю, а чтобы обсуждение проходило серьезно, каждый вечер пусть выступает только один докладчик. Жеребьевка определила порядок докладов: первый — сэр Чарлз, вторая — миссис Филдер-Флемминг, третий — мистер Мортон Харроугейт Брэдли, четвертый — Роджер Шерингэм, пятая — Алисия Дэммерс и шестой — мистер Эмброуз Читтервик.

Мистер Читтервик заметно повеселел, когда его имя было произнесено последним в списке.

— Может, к тому времени, — шепнул он на ухо Мортону Харроугейту, — кто-нибудь уже раскроет преступление и мне не надо будет докладывать о своих заключениях. Если я вообще могу, — смущенно прибавил он, — делать заключения. Скажите, а вот с чего надо начинать расследование, как вообще это делается?

Мистер Брэдли снисходительно улыбнулся и пообещал мистеру Читтервику дать почитать одну из своих книг. Мистер Читтервик был от души благодарен, но он уже перечитал все книги мистера Брэдли, и многие из них стояли на полке в его книжном шкафу.

Под конец миссис Филдер-Флемминг не преминула снова внести мелодраматическую ноту.

— Жизнь действительно непостижимая вещь, — вздохнула она, обращаясь через стол к сэру Чарлзу. — Представьте себе, я видела миссис Бендикс и ее мужа в «Империале», в их ложе, всего за день до ее кончины. Я хорошо их знала в лицо, они часто бывали у меня на премьерах. Мое место было в ложе прямо подними. Воистину любой художественный вымысел бледнеет перед тем, что иногда подстраивает сама жизнь. Если бы в ту минуту меня озарило прозрение и я бы увидела страшную тень, нависшую над нею, я бы…

— У вас достало б ума сказать ей, чтобы она, раскрыв коробку с шоколадом, тотчас унесла ноги, — закончил ее мысль сэр Чарлз, отношение которого к миссис Филдер-Флемминг никак не менялось в лучшую сторону.

Все разошлись.

Роджер вернулся к себе домой в Олбани чрезвычайно довольный собой. Он предвидел, что все в этом деле, до мельчайших подробностей, должно быть очень любопытным, впрочем, как и вся история в целом.

Он рвался в бой. Правда, ему не повезло в жеребьевке. Он бы предпочел оказаться на месте мистера Читтервика. Тогда у него была бы возможность узнать результаты, полученные остальными, прежде чем доложить о своих. Нет, он вовсе не собирался поживиться плодами чужого ума; у него так же, как у мистера Брэдли, уже сложилась своя версия в голове. Просто было бы приятнее, прежде чем выйти со своей версией, выслушать, взвесить и, может быть, слегка покритиковать то, что скажут сэр Чарлз, мистер Брэдли и особенно Алисия Дэммерс (Роджер считал их лучшими умами Клуба). Из всех преступлений, которые когда-либо привлекали его внимание, это, пожалуй, действительно его захватило.

К своему изумлению Роджер у себя дома застал Морсби, который ждал его в гостиной.

— Мистер Шерингэм, — приветствовал Роджера этот бдительный полицейский чин. — Я подумал, что вы не будете против, если я вас здесь подожду. Хотелось поговорить. Вы ведь не собирались тут же отправляться спать?

— Вовсе нет, — сказал Роджер, мешая виски с содовой. — Столько достаточно?

Морсби скромно отвел глаза.

Они расположились в огромных кожаных креслах у камина, и тогда только Морсби приступил к делу.

— Между прочим, мистер Шерингэм, мой начальник поручил мне, конечно, неофициально, последить за тем, как вы с друзьями будете вести это дело. Не потому, что мы вам не доверяем, или считаем, что вы в своем рвении слишком далеко зайдете, или еще что-нибудь, но все-таки для нас было бы спокойнее держать вас в поле зрения, имея в виду такой приток сыщиков-любителей.

— Для того чтоб оказаться тут как тут, если кто-то из нас обнаружит что-то существенное для дела, и — это использовать, — улыбнулся Роджер. — Что ж, мне понятна официальная точка зрения.

— Для того чтобы, вмешавшись вовремя, помешать вам вспугнуть птичку, — с упреком поправил его Морсби. — Не более того, мистер Шерингэм.

— Разве? — сказал Роджер, не скрывая своего скептицизма. — Но на самом деле вы ведь не думаете, что нам понадобится ваше благородное вмешательство, не так ли, Морсби?

— Честно говоря, нет. У нас вообще не принято бросать дело, если мы считаем, что остается хоть один шанс найти преступника. Инспектор сыскного отдела Фаррар, который этим делом занимался, очень неглупый человек.

— Так это его версия, что убийство было совершено душевнобольным, выследить которого совершенно невозможно?

— К этому мнению его привели факты, сэр. Ну а вы, конечно, в вашем Клубе можете вдоволь наиграться ради собственной забавы, почему бы нет? — великодушно прибавил Морсби. — Раз есть желание и некуда девать время.

— Ну, ладно, ладно, — сказал Роджер, стараясь не заводиться.

Некоторое время они сидели молча, покуривая трубки.

— Ладно уж вам, Морсби. — Роджер был добродушен.

Старший инспектор повернулся к Роджеру. В глазах его было искреннее удивление.

— Что такое, сэр?

Роджер завертел головой.

— Не темните, Морсби. Так не пойдет. Давайте, давайте… Выкладывайте.

— Что выкладывать, мистер Шерингэм? — Морсби изобразил наивное недоумение.

— Выкладывайте, зачем вы сюда пришли, — произнес Роджер язвительным тоном. — Хотели что-то выудить у меня в пользу вашего бездарного ведомства? Правильно? Предупреждаю, на этот раз не выйдет. Теперь-то я вас получше знаю, чем полтора года назад, в Ладмауте. Помните это.

— Я просто не понимаю, как вам могло прийти в голову нечто подобное, сэр! — У старшего инспектора Скотленд-Ярда Морсби от обиды перехватило дыхание. — Я пришел потому, что подумал, а вдруг у вас есть вопросы и я бы смог вам намекнуть, как действовать, чтобы изловить преступника раньше ваших друзей. Вот и все.

Роджер рассмеялся:

— Морсби, вы мне нравитесь. Вы просто путеводная звезда в глубокой ночи. Вам, наверное, удается даже убедить воров, которых вы бросаете за решетку, что для вас это такое же непоправимое несчастье, как и для них. И не удивлюсь, если они вам верят. Ну что же, если вы действительно пришли ради того, чтоб мне помочь, я позволю себе несколько вопросов, и буду вам только признателен, если поможете. Скажите мне тогда вот что. Кто, по-вашему, покушался на жизнь сэра Юстаса Пеннфазера?

Морсби отхлебнул виски с содовой.

— Вы же знаете, что я это знаю, сэр.

— Абсолютно не знаю, — возразил Роджер. — Я знаю лишь, что только что вы сказали, что знаете.

— Не я же вел дело, — ускользал от Роджера Морсби.

— Кто, по вашему мнению, пытался убить сэра Юстаса Пеннфазера? — терпеливо допытывался Роджер. — И ответьте мне: считаете ли вы, что официальная версия, которую поддерживает полиция, верна? Или вы считаете, что она ошибочна?

Теперь, когда Роджер загнал его в угол, Морсби решил позволить себе хоть раз в жизни высказать свою точку зрения, пренебрегая официальными установками. Он спрятал улыбку, вызванную какой-то тайной мыслью, и медленно, делая ударение на каждом слове, заговорил:

— Мистер Шерингэм, послушайте меня. Наша версия всех устраивает, разве нет? То есть благодаря этой версии с нас снимается всякая ответственность за нераскрытое преступление. Мы не виноваты в том, что убийца не найден. Мы совсем не обязаны знать всех придурков в королевстве, у которых могут возникать маниакальные позывы к убийству. Наша версия будет изложена на заключительном слушании дела в присутствии коронера и жюри. Оно состоится через две недели. Разумеется, версия будет подкреплена доказательствами и свидетельскими показаниями, свидетели покажут что надо в пользу версии, других свидетелей не будет, и коронер будет согласен, и жюри будет согласно, и прессе ничего не останется, как принять нашу версию. И все сойдутся на том, что в данном случае нельзя винить полицию за нераскрытое преступление, — убийцу поймать невозможно. И все будут довольны.

— Кроме мистера Бендикса, которому не суждено будет дождаться возмездия преступнику, лишившему его жену жизни, — прибавил Роджер. — Вы, Морсби, я вижу, исполнены сарказма. Из всего этого я могу заключить, что вы остаетесь в стороне от этого полюбовного и всех устраивающего соглашения. Уж не считаете ли вы, что ваши люди провалили дело?

Последний вопрос был задан так же резко и неожиданно, как предшествующие, и у Морсби не хватило времени вспомнить об осторожности.

— Нет, мистер Шерингэм, я не думаю этого. Фаррар — способный полицейский, он горы сдвинет, если надо. То есть если можно. — Морсби многозначительно помолчал.

— А! — вырвалось у Роджера.

Морсби поудобнее уселся в кресле и, уже не стесняясь, осушил стакан виски. Он сказал свое «А» и, казалось, собирался произнести «Б». Роджер сосредоточенно наблюдал, как горит огонь в камине, стараясь тише дышать, чтобы не вспугнуть порыв инспектора.

— Видите ли, дело очень, очень сложное, мистер Шерингэм, — произнес наконец Морсби. — Фаррар взялся за дело со всей душой, и даже когда понял, что сэр Юстас — штучка еще почище, чем он вначале думал, все равно он решил довести дело до конца. То есть не исключил возможности, что на жизнь сэра Юстаса мог покушаться какой-нибудь псих, который послал ему шоколадки с отравой из политических или религиозных соображений, воображая, что он принесет пользу человечеству или небесам, если избавит их от сэра Юстаса. Фанатик, как вы его называете.

— Убийство из-за разницы в убеждениях, — пробурчал Роджер. — Так?

— И естественно, Фаррар решил заняться личной жизнью сэра Юстаса. А как раз тут мы, полицейские, бессильны. Судите сами, легко ли нам докопаться до личной жизни баронета. Ни от кого никакого содействия, одни палки в колеса. Фаррар только ухватится за ниточку — а она рвется. Сэр Юстас и глазом не моргнул, послал Фаррара к черту.

— И был прав, со своей стороны, — задумчиво промолвил Роджер. — Кому охота выставлять на потеху суду свои шашни, да еще в таком изобилии.

— Из-за которых миссис Бендикс покоится теперь, бедняга, в могиле, — довольно резко заметил Морсби. — Нет, все-таки он виновен в ее смерти, не прямо, а косвенно, и потому обязан был сделать все, чтобы помочь следователю из полиции. Но дело на том и кончилось, Фаррар ничего больше не смог узнать. Кое-что ему удалось раскопать, парочку скандальных историй, но они никуда его не привели. Ну, и чтобы не признаваться в неудаче… Мистер Шерингэм, вы ведь понимаете, что я не должен был вам этого говорить; смотрите, чтобы дальше этих стен наш разговор не пошел.

— Боже избави, никогда, — с жаром пообещал Роджер.

— Ну а дальше, как я понимаю, Фаррару ничего не оставалось, как придумать безопасную для него самого версию. И начальник поддержал его версию, все из тех же соображений, что так будет спокойнее. Но если вы и вправду хотите докопаться до истины (Фаррар бы только пожелал вам удачи), то вот вам мой совет: займитесь личной жизнью сэра Юстаса. У вас больше возможностей, чем у нас, вы с ним одного круга. Вы можете поговорить с членами клуба, с его друзьями, с друзьями его друзей. Вот, собственно, для чего я к вам и пришел, — сказал Морсби в заключение, — чтобы сделать вам этот маленький подарок.

— Весьма и весьма благородно с вашей стороны, Морсби, — растроганно произнес Роджер. — Еще стаканчик.

— Благодарю, мистер Шерингэм, — сказал старший инспектор Морсби. — Не откажусь.

Смешивая виски с содовой, Роджер размышлял.

— Я думаю, вы правы, Морсби, — медленно произнес он. — И у меня возникли подобные мысли, едва я прочел первый отчет о деле. Я убежден, что разгадка — в обстоятельствах личной жизни сэра Юстаса. И если бы я был суеверным (а я таковым не являюсь), знаете, что бы мне пришло в голову? Что убийца не попал в свою цель и сэр Юстас не был убит по воле самого Провидения: для того, чтобы во исполнение этой воли он, несостоявшаяся жертва преступления, по иронии судьбы, стал бы карающей рукой своего несостоявшегося убийцы.

— Вы это серьезно, мистер Шерингэм? — усмехнулся старший инспектор. Он тоже суеверным не был.

А Роджер продолжал увлеченно:

— «Кара Судьбы» — неплохое название для фильма, а? Между прочим, тут есть большая доля истины. Вспомните, как часто вы там, у себя в Скотленд-Ярде, зависите от случая: сам случай подбрасывает вам необходимую улику, на которой выстраивается все доказательство. И сколько раз цепь, казалось бы, случайных совпадений приводит вас к верному решению! Я не умаляю значения сыскного дела, нет. Но только подумайте, как часто бывает, что блестящая работа сыщика почти завершена, не хватает самой малости, чтобы все сошлось, и вдруг — случайное везение (вполне заслуженное, но везение), и преступление раскрыто. Я могу припомнить десятки таких случаев. Дело Милсома и Фаулера, например. Вы понимаете, что я хочу сказать? Так вот: чистый ли случай или сама Судьба карает преступника за содеянное?

— Да, честно говоря, мистер Шерингэм, — какая мне разница, случай или что-то еще. Главное — поймать того, кого надо.

— Морсби, — засмеялся Роджер, — вы невозможный человек, вас не проймешь.

Глава 5

Сэр Чарлз, как он любил говорить, доверял только фактам и терпеть не мог всякой психологической чепухи. Факты были дороги его сердцу. Более того, они были для него хлебом насущным. Годовой доход сэра Чарлза, который составлял примерно тридцать тысяч фунтов, полностью зависел от его виртуозного искусства манипулировать фактами. И в этом искусстве у судейского барьера ему не было равных. Он мог разделаться с любым неугодным для него фактом, пусть даже очевидным, придав ему смысл, для человека менее искушенного, чем он сам (например, для прокурора), совершенно неожиданный. Сэр Чарлз брал такой факт в руки, внимательно и смело его разглядывал, вертел так и сяк, заглядывая даже туда, куда, казалось, заглянуть невозможно, выворачивал его наизнанку, чтобы, подобно древним прорицателям, по его потрохам прочесть уготованную этому факту печальную участь, плясал на его останках, пока не стирал в порошок, из которого потом лепил новый факт, соответствующий его, сэра Чарлза, замыслу. Если тот, прежний факт все же имел наглость снова вынырнуть и напомнить о себе, сэр Чарлз приходил в исступление и ревел страшным ревом, как разъяренный бык. Если же и это действия не имело, он прибегал к последнему средству: тут же, на глазах всего суда, из глаз его лились горькие слезы.

И поэтому нечего удивляться, что сэр Чарлз Уайлдмен, королевский адвокат, имел высокий годовой доход. Ему платили за то, что в его руках самые убийственные факты, грозящие его клиенту неминуемой карой, преображались в нечто наивно-умильно-трогательное, и — о чудо! — возникала картина младенческой невинности его подопечного. Возможно, у читателя вызовут интерес некоторые статистические данные, касающиеся, к примеру, числа убийц, которых сэр Чарлз спас от виселицы на протяжении своей благородной карьеры. Так вот, если из них соорудить башню, водрузив одного на другого, на второго третьего и так далее, то будет воздвигнуто весьма высокое сооружение.

Сэр Чарлз редко выступал на стороне обвинения. Адвокату истца не принято реветь от ярости, да и слезы едва ли уместны. А сэр Чарлз гордился подобными средствами. Они составляли в его адвокатской практике некий ритуал. Могучий рев, переходящий у всех на глазах в слезы, считался коронным номером сэра Чарлза. Он принадлежал к старой школе адвокатов, он был последним мамонтом этой славной плеяды. Помимо всего прочего, услуги адвокатов старой школы весьма щедро оплачивались.

Ровно через неделю после того, как Роджер выдвинул предложение о расследовании дела, Клуб криминалистов вновь собрался на очередное заседание. И когда сэр Чарлз суровым взглядом обвел притихшее собрание, поправив свое пенсне, сверкавшее на его мясистом носу золотой переносицей, члены Клуба сразу поняли, что им предстоит редкий спектакль. И притом бесплатно, тогда как выступление сэра Чарлза на стороне обвинения с кратким изложением дела, но в настоящем суде обошлось бы кое-кому не менее чем в тысячу гиней.

Сэр Чарлз заглянул в блокнот, который держал в руке, и прочистил горло. Никто из адвокатов не умел так внушительно прочищать горло, как сэр Чарлз.

— Леди и джентльмены, — с большой важностью произнес он, — вполне естественно, что я более, чем кто-либо из вас, заинтересован в расследовании этого убийства по причинам личного характера, которые, без всякого сомнения, вам должны быть известны. Имя сэра Юстаса упоминалось одно время рядом с именем моей дочери. И о помолвке мало сказать, что объявили раньше, чем нужно, она вообще не должна была состояться, поскольку для этого не было никаких оснований. И все же я ощущаю, хотя и в крайне ничтожной степени, некоторую личную ответственность за попытку покушения на жизнь человека, которому молва прочила роль моего будущего зятя. Я не хотел бы выделять личный аспект в трактовке доверенного нам дела, которое я буду рассматривать с той же беспристрастностью, с какой мне доводилось вести другие доверенные мне дела. Однако это сделать придется, поскольку обойти это обстоятельство невозможно. Благодаря ему я имел больше возможностей, чем остальные члены Клуба, подойти ближе к задаче, поставленной перед нами президентом. Я имею в виду тот факт, что лучше остальных знаю сэра Юстаса и к тому же обладаю доступными мне сведениями, которые, пройдя сложный путь доказательств, должны, я убежден, привести к желаемой разгадке преступления. Согласен, я обязан был изложить известные мне сведения своим коллегам по Клубу еще неделю назад, и от всей души прошу меня простить за то, что тогда я этого не сделал; оправданием может служить тот факт, что я не мог себе представить, что факты, которыми я располагаю, могут оказаться полезными и пригодиться в деле. И только когда я принялся размышлять над нашим делом, пытаясь распутать этот чудовищный, трагический узел, только тогда я осознал важность того, что знал и какое значение мое сообщение может иметь для раскрытия преступления. — Сэр Чарлз остановился, и под сводами зала эхо несколько раз повторило ритмические модуляции его голоса.

— Ныне же, вооруженный этими сведениями, — произнес он, обводя грозным взором лица присутствующих, — я могу с полной уверенностью заявить, что загадка убийства мною разрешена.

Слова сэра Чарлза были встречены волной изумленных возгласов. И хотя члены Клуба понимали, что сэр Чарлз и рассчитывал на подобное впечатление, изумление их было искренним.

Сэр Чарлз сбросил с носа пенсне, державшееся на широкой ленте, и характерным жестом взмахнул им в воздухе.

— Да, я полагаю, более того, я уверен, что смогу сорвать завесу с этой тайны. Но есть повод и для огорчения. Жаль, что мне выпал жребий выступать первым. Наверное, было бы интереснее, если бы нам было позволено прежде выслушать версии других членов Клуба, с тем чтобы доказать их ошибочность, и уже потом приблизиться к верному решению. Разумеется, в том случае, если эти версии существуют. Хотя меня нисколько не удивит, если окажется, что ваши выводы вполне совпадают с моими. Ничуть не удивит, поверьте. Я не считаю, что обладаю сверхординарными способностями заставлять факты говорить за себя. Я даже горжусь тем, что отнюдь не сверхчеловеческий дар помог мне проникнуть в глубь обстоятельств мрачной тайны, лежащей в основе нашего дела, и не увидеть там ничего такого, к чему не пришли бы официальные расшифровщики неразрешимых тайн и загадок (я имею в виду, разумеется, профессиональную сыскную службу). Дело отнюдь не в моем даре. Напротив, я самое обычное живое существо, не наделенное никакими выдающимися свойствами, отличающими меня от других, мне подобных. И для меня не будет неожиданностью, если окажется, что я всего-навсего шел по следам кого-то из вас, уже взявшего след того, кто совершил это тяжкое преступление. Я же, со своей стороны, берусь утверждать, что доказательства, которые я намерен привести, не оставят и тени сомнений в том, что виновно в убийстве именно это лицо, и никто другой.

Отметя, таким образом, всякую мысль о том, что кто-то из членов Клуба мог быть ничуть не глупее его, сэра Чарлза, сэр Чарлз потребовал тишины и приступил к делу:

— Начиная расследование, я задал себе вопрос, извечный вопрос, правильный ответ на который во все времена, пока существует человечество, а следовательно, и убийства, безошибочно и верно выводит на след преступника. Вопрос, которым задается каждый преступник, не удосуживаясь, однако, подумать, что кроме него кто-то еще может найти на него ответ. Это вопрос — cui bono? — Сэр Чарлз выдержал напряженную паузу. — В чьих интересах? — перевел он, делая этим одолжение тем, кто латыни не знал. — Кому это было бы на руку? — перефразировал он на случай, если бы в аудитории оказалось два-три недоумка. — Кому на руку была бы смерть сэра Юстаса Пеннфазера?

Из-под нависших бровей он вопросительно оглядел сидевших, но каждый послушно вел свою роль и не торопился с догадками. Сэр Чарлз, со своей стороны, был слишком опытным оратором, чтобы раньше времени дать им ключ к тому, что он собирался поведать. Поэтому, предоставив своим слушателям теряться в догадках, сэр Чарлз резко изменил курс повествования.

— Итак, в этом преступлении я усматривал три неоспоримых улики, — продолжал он, переходя почти на обычный разговорный тон. — Я говорю, конечно, о сфабрикованном письме, пакете и самих шоколадках. Из всех трех улик пакет представляет известное значение, поскольку здесь важна почтовая марка. Адрес, написанный печатными буквами, я счел бесполезным для дознания. Он мог быть написан кем угодно и когда угодно. Следовательно, как мне казалось, он никуда бы нас не привел. Сами шоколадки и коробка из-под них тоже не могли бы служить серьезной уликой. Может быть, я ошибаюсь, но так мне казалось. Такие конфеты выпускаются в огромном количестве и продаются в сотнях магазинов; в данном случае выйти на след человека, купившего их, было бы невозможно. Более того, полиция уже должна была навести справки, действуя по всем этим направлениям. Короче, у меня в руках оставались только две вещественные улики: фальшивое письмо и марка на пакете. Опираясь на эти две улики, я должен был выстроить пирамиду моих доказательств.

Сэр Чарлз снова прервал речь, чтобы дать возможность своим слушателям постичь всю трудность стоявшей перед ним задачи; возможно, он недооценивал тот факт, что задача могла быть общей для всех. Роджеру уже давно не терпелось вмешаться, и потому, воспользовавшись паузой, он очень мягко поинтересовался:

— Так вы уже можете назвать преступника, сэр Чарлз?