— Ах, веревки…

Идя следом за женщиной-конвоиром по длинному коридору, я не удержалась и тихо спросила:

— Куда меня ведут?

— Тебе кумовья все объяснят, — жестко отрезала та.

— Кто?

— Иди, не положено мне разговаривать.

Через пару минут я оказалась в кабинете следователя, который, к моему большому удивлению, поставил меня в известность о том, что с меня сняты все обвинения. Мне принесли все мои документы и вещи из камеры хранения. Подписав какой-то листок, следователь тут же протянул его мне, заставил меня поставить на нем свою подпись и позвал конвоира.

— Все. Свободна. Там, у входа, тебя твои люди ждут.

— Простите, что вы сказали?

— Свободна. Иди на выход.

— На выход? Вы меня отпускаете?

— Я же сказал, что с тебя сняты все обвинения. Иди, твои люди тебе все объяснят.

— Какие люди? — Я непонимающе смотрела на следователя, и меня трясло мелкой дрожью.

— Она еще посидеть хочет, — ухмыльнулась конвоирша и слегка подтолкнула меня вперед.

— Нет, что вы… — проговорила я, словно в бреду, и пошла, будто пьяная, по коридору.

На самом деле я очень плохо понимала, что происходит. Я еще не до конца понимала, что тюрьма в самом деле уже осталась позади, что в моей жизни больше не будет переполненных камер с полнейшим отсутствием вентиляции и с чересчур большой влажностью, что не будет клопов, вшей, блох и тараканов, не будет рядом женщин с самыми распространенными тюремными болезнями — чесоткой и фурункулезом. В камере я мало двигалась, а более опытные женщины говорили, что нужно больше ходить, иначе начинают выскакивать фурункулы на ногах, а затем и вовсе гнить ноги. Я же никак не могла представить, где там можно ходить, ведь проход очень маленький…

Я шла по коридору, сдерживая себя от того, чтобы не разрыдаться, и вдруг вспомнила тот момент, когда в первый раз зачесалась. Я сразу подумала, что у меня в одежде появились какие-то паразиты, но это оказался кожный дерматит, который начался у меня от нервного напряжения. Перед глазами вдруг возникла лежавшая от меня справа женщина, у которой был страшный приступ почечных колик. Она жутко кричала и извивалась на своей шконке, а потом от боли на какое-то время потеряла сознание. Я страшно перепугалась, не зная, чем ей помочь. Женщина то приходила в сознание, то опять его теряла. Мы вызвали врача, по-тюремному его называют лепила, но он пришел только через три часа. К тому моменту моя сокамерница была уже почти зеленая. Лепила даже не вошел в камеру. Мы подтащили еле живую женщину к кормушке, оголили ей плечо и прямо через кормушку врач делал ей какие-то уколы. Жуткое зрелище!

И вот теперь все это позади. Эти страшные дни и адские ночи. Господи, а ведь еще сегодня ночью я не хотела жить и строила планы самоубийства! А сейчас… Сейчас мне хотелось жить и кричать от радости на весь свет, что жизнь потрясающе прекрасна! Значит, правосудие все-таки есть. С меня сняли все обвинения! Неужели с меня сняли все обвинения?! Неужели этот длинный, слабо освещенный и удручающий коридор скоро закончится?!

Следователь сказал, что меня ждут мои люди. Конечно же, это Андрей со Стасиком, а может быть, приехала даже и Светка. При мысли о том, что через несколько минут я обниму своего сына и поцелую его в пухленькие щечки, из глаз потекли слезы.

Выйдя за железные ворота, я огляделась, поправила воротник пальто и увидела черный джип «Мерседес» с абсолютно темными стеклами, за которыми ничего не было видно. Он стоял прямо на площадке у ворот. Не обращая никакого внимания на незнакомую мне машину, я слегка поморщилась, почувствовав, как от яркого солнечного света заслезились глаза. Затем подошла к одиноко стоящей березе, нежно ее обняла и стала тихонько всхлипывать:

— Господи, спасибо тебе за все! Господи, я всегда буду благодарить тебя! Всегда, господи!

Увидев большой сугроб, я прыгнула в него, как ребенок, встала на колени, набрала полные пригоршни снега и умыла лицо. Затем подняла голову и посмотрела на тюремные окна. Там остались мои сокамерницы. Надо же, здесь идет своя жизнь, а там, в заключении, находится так много женщин. Тут снег, столько пушистых, колких, прохладных снежинок, а там… Там нельзя задавать лишних вопросов, там нельзя показывать своих чувств и никого напрягать. Там нужно как можно меньше болтать. Нельзя расслабляться, и если ты хочешь что-то сказать, то перед этим нужно хорошенько подумать. Там нельзя поддерживать бессмысленные разговоры и всегда нужно быть готовой к любым провокациям. Совсем другая жизнь. Жизнь, где существуют тюремные законы, где женщины превращаются в озлобленные, жестокие и ненавидящие друг друга создания. Там приходится жить по законам тюрьмы и каждую минуту думать о том, как бы не сделать того, чего делать нельзя. Нельзя никому доверять и нужно постоянно соблюдать осторожность. Там от тебя требуются жесткий самоконтроль и внутренняя дисциплина. Там уважают только сильных — тех, кто может за себя постоять, а от слабых избавляются. Там очень страшно, но там ни в коем случае нельзя показывать страх. Никогда и ни при каких обстоятельствах…

Я смотрела на тюремные окна, и неожиданно мне показалось, что женщины меня видят. Они смотрят, как я стою на коленях, умываюсь снегом и радуюсь солнцу. Господи, неужели я свободна?! Подняв руку, я замахала смотрящим на меня женщинам и закричала:

— Милые мои, мне повезло! Я на свободе! А вы, пожалуйста, держитесь! Хотя бы ради того, что наступит день, и вы выйдете на свободу! Здесь так хорошо! Если бы вы только знали, как здесь хорошо! Вы посмотрите, какое солнце! Какой потрясающий снег! И мне так хочется играть в снежки!

В этот момент двери джипа открылись, и я увидела, что из машины вышли двое мужчин. Не обращая на них никакого внимания, я по-прежнему громко кричала, рыдала, смотрела на тюремные окна и, пытаясь победить сухость во рту, жадно ела снег.

— Алиса, прекрати кричать и встань с колен! — прозвучал неожиданный приказ.

Я замолчала и с опаской посмотрела на стоящих передо мной мужчин. Они были очень дорого и стильно одеты и смотрели на меня с нескрываемым интересом.

Доев лежащий на ладони снег, я вновь набрала полные ладони снега, умыла лицо и улыбнулась им какой-то детской улыбкой:

— Простите, а вы кто?

— Я Петр Петрович, — ответил мужчина более преклонного возраста.

— Я вас не знаю, — покачала я головой.

— Я тот, кто вытащил тебя из тюрьмы. Поверь, если бы состоялся суд, то у тебя бы не было никаких шансов…

Глава 8

Признаться честно, я плохо понимала, что происходит, и уж тем более не понимала, куда меня везут. Я просто смотрела в окно автомобиля как завороженная и совершенно не боялась сидящих рядом со мной незнакомых людей. Не боялась я их по той причине, что встретила этих людей на свободе, а все, что происходит с нами на свободе, не так страшно, как то, что происходит с нами в тюрьме. Незнакомый Петр Петрович сказал, что нам с ним есть о чем поговорить, и предложил мне сесть в машину, поставив в известность, что мы едем в ресторан на обед. Меня совсем не смущало то, что я очень плохо выгляжу, что мое тело сильно расчесано, что мое пальто запачкано и что от меня исходит не самый лучший запах какой-то омерзительной сырости. Я как завороженная смотрела в окно и не могла отвести глаз от заснеженных улиц.

— По снегу соскучилась? — обернулся ко мне Петр Петрович.

— Соскучилась, — кивнула я головой. — В снежки поиграть с сыном хочется.

— В снежки уже особо не поиграешь. Снег наконец начал потихоньку таять. Кругом страшная грязь. Зима в этом году подзадержалась, никак уходить не хочет.

— Я провела за решеткой больше двух месяцев, — задумчиво произнесла я и стала смотреть в окно.

— Некоторые проводят там всю свою жизнь.

— Зачем нужна такая жизнь?

Мужчина замолчал и показал в сторону двухэтажного здания.

— Приехали. Это ресторан. Тут и поговорим.

— Я так одета… по-моему, совсем не для ресторана, — наконец опомнилась я.

— Не беспокойся, никто на тебя смотреть не будет. Никому нет до этого дела. Ты голодна или грязным снегом наелась? Я, когда увидел, с какой жадностью ты грязный снег ешь, поначалу опешил, а затем подумал, что сейчас ты, пожалуй, еще и с удовольствием выпьешь воды из лужи после тюрьмы-то.

— Я к мужу и сыну хочу, — жалобно произнесла я и грязными руками поправила воротник пальто. — Они-то хоть знают, что я на воле?

— Об этом мы сейчас и потолкуем.

Выйдя из машины следом за Петром Петровичем, я зашла в ресторан и почувствовала себя не в своей тарелке. Со мной никогда не наблюдалось подобного раньше. Я всегда любила рестораны, хорошую кухню и хорошую музыку. Конечно, после тюрьмы, да в таком виде…

— Иди руки помой. Да и лицо тоже, — скомандовал Петр Петрович и указал мне на женскую комнату. — Я жду тебя в VIР-кабинке.

Кивнув, я тут же прошла в туалет и, посмотрев на себя в зеркало, ужаснулась. Я была слишком грязная, худая, бледная и изможденная.

— Боже мой, на кого я похожа?!

Мое некогда элегантное белоснежное пальто потеряло цвет и стало похоже на какую-то замызганную телогрейку. И вся остальная одежда выглядела не лучше — мятая, бесформенная. Быстро ополоснув лицо, я вымыла руки и стала с жадностью пить прямо из-под крана. Девушка, мывшая руки рядом, посмотрела на меня с брезгливостью и, сказав что-то осуждающее в мой адрес, выскочила из туалета. Но людское мнение меня сейчас интересовало меньше всего. Я боялась какого-либо осуждения в тюрьме и совершенно не боялась его на свободе. Вдоволь напившись, я вытерла руки салфеткой и, сняв пальто, попыталась замыть особо запачканные места водой, но это оказалось бесполезным занятием.

У дверей туалета меня ждал водитель Петра Петровича, который по своим внешним данным был больше похож на его охранника. Проводив меня до дверей VIP-кабины, он закрыл за мной дверь и остался стоять в коридоре. Я нерешительно села за стол.

— А я и не думала, что я такая грязная…

Петр Петрович не обратил на мои слова никакого внимания и по-прежнему курил трубку. Мне показалось, что он полностью поглощен своими мыслями и курением. Посмотрев на роскошно накрытый стол, я почувствовала, как сильно засосало у меня в желудке и как слегка закружилась голова.

— Я тут заранее все заказал. Еще по телефону, — наконец отвлекся от своих мыслей мужчина. — Знал, что ты голодная. Ты, наверное, уже подзабыла, как подобная пища выглядит.

Я молча сглотнула слюну.

— Вино будешь?

— Не отказалась бы, — кивнула я.

Тогда красного полусладкого. Тебе сейчас полезно будет. Ты только ешь осторожно. Всего по чуть-чуть и с передышками. А то с непривычки тебе может стать плохо.

Вновь кивнув, я сделала несколько глотков вина и, как ненормальная, накинулась на ресторанную пищу. Я ела так быстро, что сидящий напротив меня мужчина не выдержал и рассмеялся.

— Ну, ты и мечешь… Да не переживай ты так! Никто у тебя еду не отберет. Мало будет, еще закажу. Мне такого добра не жалко.

— Я остановиться не могу, — проговорила я с полным ртом и отправила еще в него довольно приличный кусок шашлыка из осетрины.

— Тогда ешь, коли хочется. — Петр Петрович подлил мне вина и бросил на меня насмешливый взгляд. — О, да у тебя уже глаза осоловелые. Запьянела буквально с бокала.

— Я и сама не ожидала, — согласилась я, ощущая, как по телу разливается приятная истома.

Но тут вдруг возникла острая боль в желудке, и я сразу перестала есть. Перед глазами все поплыло. И еще нешуточно зачесалось тело. Откинувшись на спинку стула, я принялась чесать шею и остановилась только, исцарапав ее в кровь.

— У тебя чесотка, что ли? — сморщился Петр Петрович и, несмотря на то что мы сидели по разные стороны стола, слегка отодвинул свой стул.

— Можете не отодвигаться, — усмехнулась я. — Это нервное.

— Нервное?

— Да, нормальная тюремная болезнь — дерматит. Многие начинают чесаться от нервов и от того, что взвинчивают свой организм чифиром.

— А ты чифирила?

— Немного. Нервы успокаивает.

— Ну, как тебе местная кухня? — перевел мужчина разговор на другую тему.

— Вкусно, только желудок разболелся.

— Я тебя предупреждал. Во всем нужна мера.

Мужчина замолчал, слегка прищурил глаза и спросил:

— Алиса, а почему ты не спрашиваешь, кто я такой и откуда взялся в твоей жизни?

— Вы — Петр Петрович, — произнесла я слегка запьяневшим голосом.

— Ты, наверное, думаешь, что я волшебник?

— Совсем нет. Я уже слишком взрослая и знаю, что волшебства не бывает. Вы тот человек, который вытащил меня из тюрьмы.

— А почему я из нее тебя вытащил? — тихо и серьезно спросил он. — Наверное, ты думаешь, что я какой-то добрый адвокат или следователь?

— Нет, — отрицательно покачала я головой. — В нашей стране следователи не ездят на таких дорогих машинах, и уж тем более с собственным водителем и охранником в одном лице.

— А ты — наблюдательная девушка…

— А что касается адвокатов… — Я выдохнула и вкрадчиво произнесла: — Адвокат может позволить себе такую машину, но только он должен быть очень востребованным и дорогостоящим адвокатом. Такого адвоката я вряд ли смогла бы себе позволить. На него вы тоже мало похожи.

— Тогда кто я такой?

Вы — человек, который точно знает, что я невиновна. Скорее всего, вы отец убитого Виталия.

Мужчина немного нервно закашлялся. Он не сводил с меня глаз, словно ждал продолжения, но я больше не произнесла ни единого слова. Правда, я не могла не заметить: когда я назвала мужчину отцом Виталия, его слегка передернуло.

— Значит, я отец Виталия? — первым нарушил молчание мужчина.

— А что, разве не так?

— Нет. Не так.

— Тогда не знаю. Когда вы сказали, что именно вы вытащили меня из тюрьмы, я подумала, что правосудие наконец-то восторжествовало. Первой мыслью, пришедшей в мою голову, была именно эта — что вы имеете какое-то родственное отношение к Виталию и вам захотелось защитить ни в чем не повинную девушку, помочь ей выбраться из тех достаточно скверных обстоятельств, в которые она попала. Я слышала, что Виталий имел отношение к криминальным кругам, и думаю, что его смерть обусловлена именно этим. Если вы вытащили из тюрьмы меня, тогда вам известно, кто же настоящий убийца. По-другому просто не может быть.

В тот момент, когда я вновь начала чесаться, мужчина опять слегка закашлял и отвернул голову в сторону от этого малоприятного зрелища.

— Извините, — робко сказала я и пояснила: — Ничего не могу с собой поделать. Все тело зудит.

— Да уж… Думаю, что мази и таблетки приведут тебя в порядок. Детка, ты хорошо поела?

— Спасибо. Все было очень вкусно.

— Я рад, что тебе понравилось. А теперь давай поговорим начистоту.

— О чем?

— О том, как ты докатилась до такой жизни и как тебе теперь жить дальше.

Как только я перестала чесаться, мужчина сделал серьезное выражение лица и заговорил таким ледяным голосом, что от предчувствия чего-то недоброго мне стало трудно дышать.

— Алиса, я не отец убитого Виталия и не его родственник. Я — человек, которому он остался должен крупную сумму. Такую крупную, что ты даже не можешь себе представить. Речь идет не просто о больших деньгах, а об очень больших деньгах.

— Надо же… — Несмотря на ощутимую боль в желудке, я не смогла удержаться и взяла с блюдца еще один блинчик с красной икрой. — А я здесь при чем? По этому вопросу вам нужно было обращаться к Виталию раньше, пока он еще был жив. А с покойника вряд ли можно что-то спросить. С покойника спрашивать нечего.