Ясень покачал головой:

– Мы вместе прошли через все, Падуб, и дальше тоже пойдем вместе. Я слышал рассказы наших сказителей. Я понял, какими мы были прежде, и мы с тобой вернем гоблинам славу прежних дней. – Он пошел к брату, пройдя мимо Криды, будто ее и не было. Крида рассерженно зашипела на Ясеня, ее клинок блеснул серебром, но она убрала его в ножны, тут же затерявшиеся где-то в пучках ее рук.

Ясень подошел к Падубу и положил руку ему на плечо.

– Я всегда буду держать твою сторону, даже в твоем гневе на царя, но не обрекай нас на гибель, когда мы стоим на пороге такой славы, какую гоблины не видали больше двух тысяч лет.

Из этой речи следовало, что он не позволит Курагу убить Падуба; что царю, если он решит покончить с Падубом, следует ждать удара с двух сторон.

Падуб резко ткнул рукой в нашу сторону, взгляд его буквально сочился ненавистью.

– Они бросили нас подыхать. Как ты сможешь делить с ними постель?

Ясень схватил брата за руку, пальцы вонзились в плоть так глубоко, что это было заметно даже на расстоянии. Он слегка встряхнул Падуба.

– Эти сидхе ничего нам не сделали. Ни один из них нам не мать и не отец.

– Откуда ты знаешь?

– Посмотри на них, Падуб, посмотри глазами, не ослепленными ненавистью! – Он и правда развернул брата к нам; на лице Падуба запечатлелась такая смесь боли и ярости, что смотреть на него было трудно. – Ни у кого из них нет золотых волос и кожи. Они – неблагие сидхе, они нам ничего плохого не сделали.

Казалось, Падуб готов был разрыдаться. Никогда не думала, что могу увидеть плачущего гоблина. То есть Китто я плачущим видела, но это был Китто. Я уже не воспринимала его как гоблина, он был сам по себе, такой как есть. А Падуб, как бы ни был похож на сидхе, для меня оставался гоблином. Генетически он был наполовину сидхе, но по воспитанию и образу мыслей – гоблином. И пока он не убедит меня в обратном, я буду относиться к нему как к гоблину.

– Я не верю, что этот гоблин может сиять, как сидхе, – зло и упрямо заявил Падуб.

– Заставь Китто сиять, Мерри, – сказал Кураг. – Ему нужно доказательство.

– Если ты дашь гарантию, что Китто не станет добычей любого гоблина, кому захочется отведать плоти сидхе, я добьюсь, что он засияет. Без такой гарантии его страх пересилит все.

Китто опять вздрогнул. Он чуть повернул голову, чтобы краем глаза видеть зеркало, но льнул ко мне, как устрица к береговым камням, словно боялся, что прилив оторвет его и унесет в море.

– Нет, – крикнул Падуб, вырываясь из сдерживающих рук брата. – Нет, если дать ему такие гарантии, то все шлюхи потребуют того же! – Он мотнул головой, разметав в стороны светлые волосы.

– Увы, я согласен с Падубом, Мерри. Разрешишь одному, и пойдет лавина.

Я нахмурилась, задумавшись, потом спросила:

– Я его любовница. Это делает меня его покровителем?

Кураг, похоже, растерял все слова. Ясень качнул головой:

– Она не понимает, о чем речь.

Кураг посмотрел на Дойла.

– Мрак, принцесса – сидхе, конечно, но она – не ты и даже не белый рыцарь. Она не так сильна, чтобы драться с каждым гоблином, который захочет полакомиться Китто.

– Она сказала, – зыркнул на нас Падуб. – Она – его покровительница, пусть так и будет.

– Да! – мяукнула Крида. – Я хочу драться с ней первой, когда она придет к нам. Китто будет мой, а если мне для этого придется порезать ее белую плоть, так тем лучше!

Я поняла свою ошибку, но как исправить ее – не знала.

– Мы не поведем принцессу в ваш холм, если там ей придется ночь напролет драться на дуэлях, – сказал Дойл. – Что за телохранители мы были бы, допусти мы такое?

– Падуб прав. Если я избавлю Китто от преследований, то другие такие же пожелают того же. У нас порядки более демократические, чем у сидхе, и голос моего народа для меня значит больше, чем для любого вашего монарха. – Кураг пожал массивными плечами. – Наши порядки хороши для нас, но Мерри – не гоблин. Ночь дуэлей она не выдержит.

– Неужто сидхе такие хрупкие? – съязвил Падуб.

– Не напрашивайся на новую оплеуху, – буркнул Кураг.

– Я – смертная, – объяснила я.

На лице Падуба отразилось удивление, но вслух его высказал Ясень:

– Мы думали, это клевета, распространяемая твоими врагами. Так ты на самом деле смертная?

Я кивнула. Ясень поразился еще больше.

– Значит, ты умрешь, защищая шлюху?

Рис поднялся за моей спиной, и его руки скользнули не только по моим рукам, но и по рукам Китто. Рис уткнулся подбородком мне в макушку, но руки гладили спину маленького мужчины.

– Он под нашей защитой, – сказал Рис. Голос был звонким, чистым и спокойным.

Китто взглянул на него, и я была рада, что в зеркале никто не мог увидеть шок на лице Китто. Рис на него не смотрел, он по-прежнему демонстрировал непроницаемое лицо всем, кто был за зеркалом.

Вот теперь царь гоблинов лишился речи надолго. Наверное, мы все лишились речи.

А, нет, не все.

Крида вспрыгнула на кресло, чтобы обеспечить себе – а может, нам, – лучший обзор.

– Неужто мы привили тебе вкус к гоблинскому мясцу, белый рыцарь?

– Китто – сидхе, – не терпящим возражений тоном объявил Рис. – Так я говорю.

– Да будет так, – сказал Дойл.

В воздухе разнесся звон. Не настоящий звук, не колокол, не звон струны – а отзвук слов, будто обретших вес и эхом отдавшихся по комнате. По лицу Курага было видно, что и он это ощутил. Случилось что-то важное. Что-то судьбоносное. То ли какой-то кусочек пророчества встал на место, то ли, напротив, полностью переменился – так что в этот миг изменились судьбы всего мира. Тяжесть такой перемены можно ощутить, но что именно случилось – никогда не узнаешь, во всяком случае, до тех пор, пока не станет поздно что-либо предпринять. До того, как мы узнаем, что несли в себе эти несколько коротких слов, могут пройти недели или даже годы.

В глубине комнаты, где стоял Кураг, послышался иной звук. Клацанье по полу и как будто шуршание, словно двигалась многоногая гусеница. Мне звук не был знаком, но Китто вдруг побледнел как смерть и обмяк всем телом. Если б я его не держала, он свалился бы на пол. Рис вскочил на колени. Его руки лежали у меня на плечах, и я чувствовала, как сквозь них струится напряжение.

Я хотела спросить, что происходит, но боялась обнаружить нашу слабость перед Курагом. И тут Кураг сам ответил на мой незаданный вопрос.

– Я тебя еще не звал! – Кураг гневался, но в гневе различалась усталая нотка. Как будто гнев был скорее формальным. Кураг словно не надеялся, что гнев чем-то поможет. Я никогда не видела Курага таким... обреченным.

Из-за рамы прозвучал голос. Высокий и шипящий, так что я первым делом подумала о змеях, но в нем присутствовал еще и металлический оттенок, как у Криды, а в родне Криды змеегоблинов не было. Странный голос произнес:

– Ты жже хотел, шштобы я показаласссь, Кураг? Хотел, шштобы принцессса увидела, что не всссе мы так похожжи на сссидхе, как Падуб и Ясссень.

– Да, – сказал Кураг, поворачиваясь к зеркалу. Лицо его было серьезным и строгим. – Помни, Мерри: не все потомки сидхе унаследовали их внешность. Прежде чем заключать договор, посмотри, кого ты возьмешь в свою постель. – Он перевел взгляд на Риса и сказал без всякого поддразнивания: – И не все полукровки – мужчины.

– Не думай даже, Кураг, – сказал Рис голосом, лишенным эмоций, но в этом невыразительном голосе было что-то, от чего я пришла в ужас.

– Она происходит от сидхе, белый рыцарь, и хочет снова разделить с тобой постель.

Клацающе-шуршащий звук стал громче, что-то подползало к нам все ближе.

Китто беспомощно заскулил. Я обняла его крепко-крепко, но он будто ничего не почувствовал – безвольно висел в моих руках, словно полностью ушел в себя.

– Что там такое? – спросила я.

Рис произнес всего одно короткое слово, но произнес с такой ненавистью, что оно резало уши. Он назвал имя в тот самый миг, когда что-то вползло на кресло Курага. Что-то, будто слепленное из обрывков кошмарных снов.

– Сиун.

Китто закричал.

Глава 5

Закричал тонко и жалобно, как крольчонок в лапах у кошки. Вырвавшись у меня из рук, Китто на четвереньках шмыгнул по постели и упал с другой ее стороны.

Холод вбежал в комнату с пистолетом в одной руке и мечом в другой, поискал глазами противника и не нашел.

– Что случилось? Что с Китто такое?

– Мой мышшонок не хочет поприветссствовать сссвою хозяйку? Разве ты всссе забыл, чему я тебя научила, Китто? – прошипела тварь из кресла.

Дойл присел рядом с Китто и безуспешно пытался его успокоить. Я слышала его басовое бормотание в промежутках между криками, но когда Китто смог произнести хоть что-то членораздельное, это было только "Нет, нет, нет, нет!". Снова и снова.

Я бы тоже бросилась к Китто, но Рис вцепился мне в плечи. Один взгляд на его лицо – и я поняла, что в помощи нуждался не только Китто. Я не знала, чем могу помочь, но осталась на месте, и Рис, стоя на коленях, прижался к моей спине. Наверное, ему просто нужно было на что-то опереться.

Я отвернулась от гоблинки и подождала, пока мозг освоится с тем, что увидели глаза. На первый взгляд она казалась огромным, мохнатым черным пауком. Пауком размером с крупную немецкую овчарку. Но голова у нее сидела на шее, а не на брюхе, и рот тоже был похож на человеческий: у него имелись губы. Клыки тоже имелись, правда. Длиннющие черные ноги по бокам пузыревидного тела были совершенно паучьими, зато пара торчавших спереди рук – не были. Глаза, казалось, размещались везде, где можно и где нельзя, и все были трехцветными, три кольца разных оттенков синего. Тварь приподнялась, будто устраиваясь в кресле поудобнее, и сквозь шерсть проглянули бледные груди. Самка. Я не могла заставить себя назвать это женщиной.

Даже не думала, что когда-нибудь увижу такого фейри, кто действительно покажется мне ожившим кошмаром. Я дитя Неблагого Двора, мы и есть собрание кошмаров. Но Сиун оказалась кошмаром из кошмаров. Будь в ней чуть больше от человека или, наоборот, чуть больше от паука – и она была бы не так ужасна. Но она была чем-то средним, и впечатление создавалось просто жуткое.

Из странной формы рта, затерявшегося в черной шерсти между россыпями глаз, донеслись звуки:

– Риссс, как ссславно, очень ссславно тебя видеть! Я еще храню у сссебя на полке твой глазсс, в ссстеклянной банке. Навесссти нассс опять. Мне пригодилссся бы второй.

Я почувствовала дрожь Риса – он дрожал всем телом, как на невидимом ветру. Его голос был начисто лишен эмоций, просто опустошен – и звенел от этой пустоты, точно ракушка, выброшенная на берег.

– Если ты не хотел заключить договор с нами, Кураг, тебе следовало просто сказать об этом и не тратить ни свои, ни наши время и силы.

Я погладила руку Риса, все еще сжимавшую мое плечо, но не думаю, что он почувствовал хоть что-то.

– Холод! – позвал Дойл. – Займись Китто.

Холод убрал меч в ножны, пистолет – в кобуру и пошел к Китто. В повседневных мелочах Холод мог и поспорить с Дойлом, но в чрезвычайных ситуациях все стражи повиновались ему беспрекословно. Вековые привычки забываются с трудом.

Шагнув к нам с Рисом, Дойл спросил:

– Чего ты добиваешься, Кураг?

– Я хочу сссмотреть на красссавчика сссидхе! – запротестовала Сиун.

– Заткнись, Сиун! – бросил Кураг через плечо, словно отмахнулся от зануды. К моему удивлению, она и правда заткнулась.

– Я считал, Мерри нужно знать, на что вы ее толкаете. – По его лицу пробежало что-то вроде обычной его ухмылки. – Впрочем, Мрак, в постель с Сиун ляжет не она.

– С ней никто не ляжет, – заявил Рис. Дойл положил руку ему на плечо.

– Не рассчитывайте, что ей снова достанутся Рис или Китто.

– Сам с ней переспишь? – поинтересовался Кураг.

Дойл ответил ему непроницаемым взглядом:

– Твое предложение, Кураг?

– Я соглашаюсь на месяц союза за каждого гоблина, которого вы сделаете сидхе, а вы беретесь удовлетворить каждого гоблина с примесью крови сидхе, который на это решится.

Черные глаза Дойла метнулись к Сиун и снова вернулись к Курагу.

– Почему ты так сопротивляешься, Кураг? Почему ты не хочешь вернуть гоблинами магию?

– Я не сопротивляюсь, напротив – я соглашаюсь! Но на определенных условиях. Я даже дам Мерри ее месяц за каждого гоблина, с кем вы переспите.

Дойл кивнул в сторону Сиун:

– Требовать, чтобы мы спали со всеми, кому заблагорассудится, – это оскорбление.

– Разве она была бы такой, если бы кто-то из вашего народа не изнасиловал ее мать?

– Ее мать не насиловали, – проронил Рис все тем же жутким бесстрастным голосом.

Кураг пропустил его слова мимо ушей, но Дойл переспросил:

– Что ты сказал, Рис?

– Она хвасталась, что ее мать сама изнасиловала какого-то сидхе в последнюю войну. – Руки Риса до боли сжали мне плечи. – Не вешай на нас вину за этот именно кошмар, Кураг. Это гоблины сотворили сами.

По лицу Курага было видно, что он знал правду.

– Ты солгал нам, Кураг, – обвиняюще произнес Дойл.

– Нет, Мрак, я задал вопрос, я не утверждал, что ее мать изнасиловали.