Конечно, это все чушь собачья и никакая разница во времени тут ни при чем.

Америкоса просто жадность сгубила: употребил меньше, чем хотел, но больше, чем мог. Тем хуже для него. Теперь он выглядел полным идиотом со своим жалким контрактом, согласно которому собирался пустить в пляс всех французских девчонок…

В общем, момент был тяжелый. Я не вылезал на свет божий несколько недель, дошел до ручки и уже не решался потереть ладонями лицо, чувствуя, что кожа вот-вот лопнет, или растрескается, или же еще какая дрянь приключится.

Под конец я уже и курить не мог — так сильно болело горло.

Фред давно уже меня доставал с какой-то там подругой своей сестры. Она, мол, фотограф и жаждет сопроводить меня в турне. Сама — фрилансер, но фотографий продавать не станет. Будет снимать для себя.

— Слушай, Фред, отвянь, а…

— Да ладно, брось, ну что, от тебя убудет, если я приведу ее как-нибудь вечером? Ты и не заметишь!

— Не люблю фотографов, не люблю администраторов, не люблю журналистов, не люблю, когда лезут в мою жизнь, не люблю, когда на меня пялятся. Можешь ты это понять или нет?!

— Черт, ну не будь занудой, всего один вечер, пара минут! Тебе и говорить с ней не придется, ты ее даже не увидишь. Сделай это для меня, ну, дружище! Сразу видно — ты не знаком с моей сестрой, она любого достанет.

Только что говорил, что все забываю, — а вот этого, как видишь, не забыл.

Она вошла в студию через маленькую дверь, что справа от монтажных пультов. Шла на цыпочках, словно извиняясь всем своим видом. Одетая в белую маечку на тонких бретельках. Из-за стекла я не сразу разглядел ее лицо, но, когда она села, заметил, какие маленькие у нее сиськи, и тут же захотел их потрогать.

А потом, чуть позже, она мне улыбнулась. Но не так, как мне обычно улыбаются девицы, довольные уже тем, что я на них смотрю.

Она улыбнулась просто, чтобы доставить удовольствие мне.

Никогда еще запись не тянулась так долго, как в тот день.

Когда я вышел из своей стеклянной клетки, ее уже не было.

Я спросил Фреда:

— Это подруга твоей сестры?

— Ну да.

— Как ее зовут?

— Эмбер.

— Она ушла?

— Не знаю.

— Ччерт…

— Что?

— Ничего.

Она появилась снова в последний день. Поль Акерманн организовал маленький «междусобойчик» в студии — «чтобы отпраздновать твой будущий золотой диск», он так и сказал, этот придурок. Я только что вышел из душа — голый по пояс, вытирая мокрые волосы краем полотенца, — и тут Фред мне ее представил.

Я, словно пятнадцатилетний подросток, не мог выдавить из себя ни слова, а потом и вовсе уронил это гребаное полотенце.

Она снова мне улыбнулась — как тогда, в первый раз.

Кивнув на бас-гитару, спросила:

— Это ваша любимая?

А я не знал, за что мне больше всего хочется ее расцеловать — за то, что она ни черта не понимает в музыке, или за то, что говорит мне «вы» — в отличие от всех, кто обычно мне «тыкает», норовя при этом похлопать по плечу…

Все — начиная с президента республики и заканчивая последним оборванцем — все они со мной на «ты», как будто мы с ними в детстве вместе свиней пасли.

Так уж принято в нашей среде.

— Да, — ответил я, — это моя любимая, — а сам шарил взглядом по комнате, ища, чем бы прикрыться.

Мы немножко поговорили, но это было непросто, потому что Акерманн позвал журналюг — кто бы сомневался!

Она спросила насчет ее поездки с нами, а я отвечал «да» на все ее слова, пялясь исподтишка на ее грудь. Потом она попрощалась, а я стал искать Фреда, или Акерманна, или кого-нибудь еще — чтобы набить морду, так меня распирало.

На тех гастролях у нас было около десятка выступлений — и почти все за границей. Два вечера подряд мы играли в «Сигаль», а больше я толком ничего и не помню. Мы проехали Бельгию, Германию, Канаду и Швейцарию — только не спрашивай, в каком именно порядке, этого я не знаю.

Гастроли меня утомляют. Я играю свою музыку, я пою, я стараюсь — по возможности — сохранять трезвость духа и сплю при этом в пульмане.

Даже если у меня когда-нибудь будет задница из чистого золота, я все равно буду ездить с ребятами в моем климатизированном пульмане, В тот день, когда я один сяду в самолет и стану пожимать руки своим музыкантам перед выходом на сцену, знайте, ребята, это означает только одно: что здесь мне больше делать нечего и пришло время уходить на покой.

Эмбер поехала с нами, но я не сразу об этом узнал.

Она фотографировала — но так, что мы ее даже не замечали. Жила она с «подпевками». Иногда в коридорах раздавалось их хихиканье — верный признак того, что Дженни снова кому-то гадает. Замечая присутствие Эмбер, я поднимал голову и выпячивал, так сказать, грудь колесом, но ни разу не подошел к ней за все эти недели гастрольного турне.

Я постарел — не могу больше смешивать работу и секс.

Последнее выступление у нас было в воскресенье вечером, в Белфорте — хотелось закончить красиво, дав ударный концерт в честь десятилетия группы.

На прощальном ужине мы сидели рядом. Такие вечеринки — это для нас святое, на них допускаются только свои — машинисты и рабочие сцены, музыканты и все те, кто помогал нам во время поездки. Сюда не стоит соваться ни провинциальным журналистам, ни горе-продюсерам с молоденькими «звездочками», которых они пытаются раскрутить… Даже Акерманну не пришло бы в голову звонить Фреду на мобильник, чтобы спросить, как дела и сколько мы заработали.

Надо также сказать, что наши прощальные «междусобойчики», как правило, проходят более чем оживленно.

Мы называем их «мухоморно-забористыми» — и этим все сказано.

Люди сбрасывают с плеч тонны стрессов, испытывая удовлетворение от проделанной работы — в углу стоят жестянки с километрами еще тепленькой пленки, мой менеджер улыбается — впервые за много месяцев. Ну как, скажите, тут удержаться? Вот народ и расслабляется…

Вначале я еще пытался «уболтатъ» Эмбер, но быстро понял, что перебрал и в койке буду не на уровне, а потому отступился.

Она виду не подала, но все просекла — это я точно знаю.

В какой-то момент, стоя перед зеркалом в сортире ресторана, я медленно произнес вслух ее имя, но вместо того, чтобы продышаться, умыть рожу холодной водой, пойти наконец к ней и сказать: «Когда я смотрю на тебя, у меня в животе холодеет, как на сцене перед залом в десять тысяч человек, так что ты это давай прекрати, лучше обними меня…» -вместо этого я купил у местного дилера порошка на две штуки и зарядился по полной программе.

Несколько месяцев спустя мы выпустили альбом… Не стану распространяться на эту тему — я теперь все хуже переношу такие моменты своей жизни, когда не могу оставаться наедине со своими глупыми вопросами и музыкой.

Фред заехал за мной, чтобы отвезти к Эмбер.

Она хотела показать нам отснятый на гастролях материал.

Мне было хорошо. Я ловил кайф от встречи с Вики, Нэт и Франческой, с которыми столько всего было отпето «вживую». Пути наши разошлись. Франческа хотела записать собственный альбом, и я — в который уже раз — на коленях поклялся сочинить для нее несколько забойных вещиц.

У Эмбер была крохотная квартирка, и гости сидели друг у друга на голове. Пили мы какую-то самодельную розовую текилу, которую гнал ее сосед по лестничной клетке, двухметровый аргентинец, беспрестанно улыбавшийся.

Я выпал в осадок при виде его татуировок.

Эмбер была на кухне, и я отправился к ней. Она спросила:

— Пришел помочь?

Я отрицательно покачал головой. Тогда она сказала:

— Хочешь посмотреть фотографии?

Мне и на это хотелось ответить «нет», но я кивнул:

— Ну еще бы, конечно, хочу.

Она ушла к себе в комнату, а вернувшись, закрыла дверь на ключ и смахнула все барахло со стола на пол. С особым грохотом падали алюминиевые подносы.

Эмбер положила передо мной на стол картонную папку, села напротив.

Я раскрыл папку и увидел руки — свои руки, одни только руки и ничего больше.

Сотни черно-белых фотографий.

Мои руки на гитарных струнах, мои ладони, сжимающие микрофон, руки, повисшие как плети, руки, приветствующие толпу, руки, пожимающие чьи-то чужие ладони в кулисах сцены, сигарета в пальцах, мои ладони, касающиеся моего же лица, рука, дающая автограф, руки размахивающие, умоляющие руки, руки, посылающие воздушные поцелуи, и руки, колющие себе «дозу».

Огромные худые ручищи, с венами, похожими на синие реки.

Эмбер крутила в руках крышку от пивной бутылки, давила хлебные крошки на столе.

— Это все? — спросил я.

Впервые я смотрел ей прямо в глаза дольше секунды.

— Разочарован?

— Не знаю.

— Я снимала твои руки, потому что только они в тебе и уцелели.

— Неужели?

Она кивнула, и на меня пахнуло ароматом ее волос.

— А сердце?

Она улыбнулась, потянулась ко мне, перегнувшись через стол.

— А что, оно еще не разбито? — ответила она вопросом на вопрос с гримаской сомнения на лице.

В дверь постучали, послышался чей-то смех. Я узнал голос Луиса, который орал: «Наам нужжен леед!»

Я сказал:

— Надо бы проверить…

Они едва не вышибли дверь, эти придурки. Она положила ладони на мои руки, взглянула на них, словно видела впервые. И произнесла:

— Этим мы сейчас и займемся.