— Бабушка, не подскажете, Гнутовы не здесь проживают? В этом доме до войны они жили…

Сухонькая старушка, возившаяся в огороде, с усилием распрямилась.

— А ты кем им будешь?

— Жених Машин — твёрдо выговорил Иван.

— Эх, солдат… — старуха зашмыгала — Нету их никого. Отец у них коммунист был, сразу, как немчура понаехала, в партизаны подался, ну а семьи партизан, сам знаешь… Убили их фашисты проклятые. Повесили вдвоём с матерью, как раз под Новый Год. А после и отца убили где-то.

Иван стоял, боясь пошевелиться, понимая, что стоит ему шагнуть — и он повалится, как подрубленный.

— Где схоронили? — услышал он чужой, посторонний голос. Разве это его голос?

Старушка поколебалась, потом решительно скинула фартук и двинулась к калитке, на ходу подхватив прислонённую к забору палку.

— Пойдём, солдат, покажу ихнюю могилку. Уж ты не обессудь, они обе в одной…

* * *

Иван стоял возле неприметного холмика, обложенного дёрном. На толстой доске была приколочена жестяная пятиконечная звезда, уже слегка поржавевшая. Ниже на фанерке было выведено чёрной краской «Гнутова Елизавета Максимовна — 1901–1941» «Гнутова Мария Алексеевна — 1924–1941» Фанерка выделялась светлым тоном — очевидно, прибили не так давно. Вот и всё…

Он не помнил, как долго стоял возле могилы. Он не помнил, как оказался на той самой скамейке в том скверике, где грустный Пушкин уныло отбывал свой срок в зарослях акации и сирени. Теперь кусты были ещё гуще, зато приземистей. Иван пригляделся — молодая поросль лезла из земли, забивая старые пеньки. Очевидно, немцы в своё время вырубили здесь кусты, опасаясь партизан. И Пушкин уцелел, только ещё сильнее облупился. И даже скамейка сохранилась, надо же. А её нет.

Солнце садилось, и надо было думать, что делать дальше. А собственно, чего ему тут делать дальше? Пребывание в этом городке потеряло для него отныне всякий смысл…

— Ну что, Иван Семёнович, Земля и вправду круглая? И мир тесен?

Перед ним стояла всё та же красотка в тёмно-зелёном дорожном платье и чёрных туфельках. Впрочем, не стоит лукавить: не красотка — красавица. Вот только красота эта… Ну, неземная — лучше не скажешь. И даже немного боязно подумать, как с такой можно взять и лечь в постель…

— Девушка, ну зачем вам за мной шпионить? Я уже сказал — вешь не продажная…

— Да ладно, ладно. Не хотите, как хотите. Но не ночевать же вам на улице из-за несостоявшейся сделки?

Да, тут она нанесла Ивану мощный контрудар. И нечем ответить. Ночевать, конечно, можно и на этой вот лавке…

— Да, ночевать, конечно, можно и на этой вот лавке, но смысл? Даже если вы решили уехать, первый поезд будет только завтра после обеда.

Она решительно встала, ухватив его за рукав. Вырываться было бы очень глупо.

— Идёмте, тут недалеко. Будете спать в тепле и уюте. Со своей стороны я обещаю, что не буду пытаться обесчестить и лишить невинности товарища старшего сержанта. Зато у нас дома есть вкусный куриный суп.

Иван почувствовал раздражение. Куриный суп… Тут вся страна на карточках сидит, а у неё, видите ли, куриный суп…

Лазурные глаза серьёзны донельзя.

— Понимаю ваше раздражение, товарищ старший сержант. Пока вся страна, как один человек, сидит на карточках… Но что делать, если она уже погибла?

— Кто? — тупо спросил Иван вдруг севшим голосом. Как ноет сердце…

— Курица, кто же ещё. Соглашайтесь, уважаемый Иван Семёнович…

— Знаете что, мадам, катитесь вы колбасой!

Она отдёрнула руку, как от удара плетью. Прекрасные лазурные глаза налились жёстким светом.

— Это ваше последнее слово?

— Могу добавить, если тебе недостаточно — окончательно взъярился Иван, отрезая себе всякие пути к отступлению. Как ноет сердце… — Катись, сказал!

— Хам!!!

Словно в лоб Ивану влепили пулю из «парабеллума». Мир вокруг завертелся и погас.

* * *

Иван очнулся сразу, как вынырнул из воды. Он сидел в мягком кожаном кресле, запрокинув голову на высокую спинку.

— Как ваше самочувствие, дорогой Иван Семёнович? — сочувственно спросил мягкий мужской баритон.

Иван повернул голову. Справа от него стоял парень, по виду лет восемнадцати-девятнадцати, не больше. Тонкое, точёное лицо, словно вылепленное из алебастра. Кожа, как у девушки… Сопляк, маменькин сынок, не нюхавший фронта. Даром что накачан.

— Не надо. Не надо начинать с оскорблений. Вам ещё никто ничего плохого не сделал — вмешался другой голос, женский.

Тут Иван заметил и другую фигуру. И онемел.

Перед ним сидела женщина. Нет, нет, не просто женщина — дама столь ослепительной красоты, что выразить словами было просто невозможно. Если и существует в мире абсолютная красота, то вот она — вихрем пронеслось в голове у Ивана.

И тут его как поленом по голове. Постой-постой…

Он не произнёс ни слова. Он не издал ни звука. Как она узнала?

Он вдруг вспомнил разговор на лавочке с этой… прекрасной сукой. Да, да, точно — она же слово в слово повторяла мысли, звучавшие у него в голове, будто издевалась. Ну и ну…

Изумрудные глаза прекрасной дамы смотрят спокойно и мудро.

— Верно. Мы умеем читать мысли.

«Кто это мы?»

— Мы — это мы. Вы слышали что-либо об эльфах?

— Каких эльфах? — у Ивана прорезался голос.

— Не слышали… Тем лучше.

— Где я?

Дама улыбнулась.

— В гостях. Или вам достаточно названия города?

Иван встал. Ладно, мадам. Погостили, и будет.

Краем глаза Иван заметил, как стоявший справа лощёный юноша сделал мгновенно-неуловимое движение. Ужасная, необоримая слабость охватила сержанта с головы до пят, и он рухнул в кресло, судорожно хватая ртом воздух.

Дама улыбалась грустно, сочувствующе.

— Вынуждена напомнить вам, дорогой Иван Семёнович, что аудиенция не закончена.

— Да пошла ты!..

Улыбка сползла с прекрасного лика дамы.

— Почему ты так агрессивен? Что тебе сделали плохого, что ты кидаешься, как голодная гадюка, и шипишь вместо связной речи?

— По какому праву меня сюда притащили?

Дама смотрела непроницаемо.

— В какой-то мере ты прав. Но что было делать? Тамиона приглашала тебя по-хорошему, но ты не внял.

Тамиона… Тамиона… Это та самая прекрасная Тамара, что ли? Так это, выходит, она меня чем-то… Ну, сука!

— Прекрати! — дама смотрела холодно — Хватит! От твоих мыслей несёт, как от перестоявшегося помойного ведра. Немедленно возьми себя в руки!

— Чего вам надо? — прохрипел Иван.

— Наконец-то. Первые членораздельные слова. Мне очень жаль, что так вышло, но виноват в этом ты и только ты. Будем считать, что ты наказан за хамство.

Иван уже понял, что нахрапом лезть не стоит. Ладно, потерпим…

— Чего надо? — вновь повторил он, косясь на застывшую фигуру справа сзади. Ишь как… Значит, так — резко правой наотмашь по яйцам… Нет, не достать…

— Не надо. Будет очень больно — невозмутимо-насмешливо сказал стоявший парень — тебе больно, не мне.

— Нет, ты совершенно невменяем — вдруг рассмеялась дама — Боюсь, сегодня разговора не получится. Спокойной ночи!

Мир в глазах Ивана опять завертелся колесом и погас.

* * *

Иван проснулся с ощущением — выспался. Пальцы ощутили жёсткий край байкового одеяла, под головой — настоящая подушка, в наволочке. Открыл глаза. Он лежал одетый, в гимнастёрке и галифе, поверх застеленной серым байковым одеялом кровати. Вот только босиком, и сапог поблизости не наблюдалось. Иван повёл глазами, огляделся. Высокий потолок со следами небрежной побелки. В подслеповатое окно бил солнечный свет. Должно быть, уже давно утро.

Где он?

Вчерашнее вернулось рывком. Он в банде.

Иван встал, бесшумно скользнул к окну. Рама хлипкая, вылетит с одного хорошего удара. Вот только окошко низенькое и узкое, не окно — амбразура какая-то. Ничего, пролезем…

Дверь отворилась. Вчерашний молокосос стоял в проёме двери.

— Выспался? Пойдём, тебя хочет видеть королева.

Ивану стало смешно. Королева, надо же… У этих урок прямо мания величия. Всякая маруха…

Страшная боль пронзила внутренности Ивана. Он рухнул на пол, судорожно хватая воздух открытым ртом.

— Я вижу, человек, ты никак не уймёшься. Не твоим кроличьим мозгам оценивать величие королевы Элоры. Но относиться к ней с почтением ты должен. И будешь, я тебя уверяю. Каждый раз, как ты сделаешь попытку хотя бы в мыслях оскорбить королеву, ты будешь наказан, причём с каждым разом всё сильнее. Ты понял меня?

— Пошёл ты… сволочь…

Теперь Иван чувствовал себя так, будто через него протекал ток высокого напряжения. Его буквально крючило. В глазах вертелись огненные круги. Ещё чуть, и сдохну, пронеслось в голове. Нет, так не пойдёт. Стоило брать Берлин?

— Ответ неверный. Ты понял меня?

— По…нял…

Боль исчезла, осталась только страшная слабость.

— Хорошо. Будем надеяться, это в последний раз. Вставай, тебя ждёт королева.

* * *

Они вошли во вчерашнюю комнату — впереди Иван, за ним его конвоир. Иван обалдело разинул рот. В обстановке помещения за ночь произошли разительные перемены.

В большой комнате сияли всё те же круглые плафоны-шары, но вот убранство… Мягкие диваны, обитые светло-жёлтой кожей, стены, покрытые узорчатым мрамором и малахитом, разделёнными узенькими золотыми багетами, расписной потолок. Откуда?! Нет, это невозможно — за ночь так отделать помещение… Да что же это такое?!

Но это было не всё. Посреди залы — комнатой назвать подобное помещение не поворачивался язык — стоял длинный стол, заставленный снедью. При её виде Иван сглотнул слюну, разом ощутив, что со вчерашнего дня у него во рту не было маковой росинки.

Да-а… Розовая лососина… Сливочное масло в маслёнке… Апельсины… Икра… Вся страна сидит на карточках, дети голодают, а тут…

— Ты всерьёз полагаешь, что это всё попало бы вашим детям?

За столом сидела вся банда в сборе.

Во главе стола, как и вчера, восседала дама ослепительной красоты. Как её… Королева Элора? Она была одета в белоснежный пеньюар с какими-то розовыми цветами и серебряной вышивкой. Изумрудные глаза скользнули по нему, внимательно впились в глаза Ивана — Иван с трудом опустил взгляд, ему показалось, что…

У двери расположились двое. Сразу видно, из одной семейки — те же тонкие, изнеженные черты лица, те же глазищи. Ещё и кудряшки отрастили! Сели так вроде бы привольно, но Ивану доводилось ходить в разведку, и он сразу оценил — эти двое контролируют выход, причём вполне грамотно.

А прямо напротив него сидела вчерашняя знакомая. Суки прекрасные…

Ивану показалось, что в мочевой пузырь ему залили расплавленный свинец. В глазах было темно и багрово, и только краем ускользающего сознания он улавливал чей-то истошный визг.

Пелена медленно рассасывалась, и сержант обнаружил себя валяющимся на полу. Ледяной пот катил по лицу, всё тело будто из мокрой ваты…

— Я тебя предупреждал.

— Да пошёл ты! Гад! Фашист!