Коммунистическая идеология, как и религия, претендует на роль духовного пастыря людей. Но она, повторяю, принципиально отлична от религии. Психологическую основу религии образует вера, а идеологии — формальное принятие. Здесь нет возможности подробно описать состояние веры. Ограничусь коротким замечанием. Состояние веры есть некое первоначальное психическое состояние человека, не предполагающее никаких логических доказательств и экспериментальных подтверждений тех положений, в которые верят, и не предполагающее также внешнего принуждения. Это — внутренняя предрасположенность «признать» нечто как существующее, истинное, должное. Я взял здесь слово «признать» в кавычки, ибо здесь суть дела не во внешних признаках состояния, а во внутреннем состоянии человека. Вера есть одна из способностей человека, на основе которой вырастает способность к религиозному состоянию психики и к религиозным формам поведения. Формальное же принятие идеологии не предполагает необходимым образом веру в истинность ее постулатов и обещаний, хотя такая вера и возможна (как об этом говорят факты). Оно может оставлять души людей холодными и равнодушными к тому, что принимается. Идеология принимается разумом и из осознанного или подсознательного расчета последствий своего поведения и лучших условий жизни (в крайнем случае — из расчета избежать худшего). Религия проникает в души людей и проявляется в их поведении. Идеология есть чисто внешнее средство в поведении людей, а не само поведение. Поведение определяется другими силами (а именно — законами коммунальности). Идеология дает им направление и оправдание. Она не входит в души людей. Нет внутренней потребности в идеологии. Если допустить, что власти не настаивают на признании идеологии и на официальном подтверждении этого признания, люди вскоре бы забыли об идеологии. Но они начали бы стихийно изобретать религию, и факты такого рода можно наблюдать даже и в Советском Союзе. Это не недостаток идеологии, но и не достоинство. Религия тоже имеет аппарат, аналогичный идеологическому, — церковь. Но потребность в религии породила церковь. В случае же с идеологией, наоборот, аппарат идеологии навязывает людям идеологию как средство в поведении и средство опознания соответствия индивида обществу.

Коммунистическое общество есть общество антирелигиозное. Само по себе это, повторяю, не есть ни благо, ни зло. Важно тут другое: почему этот факт имеет место? И можно ли его объяснять только злым умыслом некоторых нехороших безбожников, захвативших власть?

Прежде всего не следует идеализировать религию. Нет абстрактной религии, есть конкретные формы религий. В России, например, это были православие, мусульманство и другие формы. И было бы в высшей степени несправедливо отрицать положительную роль антирелигиозной деятельности советской власти в прошлые годы. Эта деятельность имела огромное просветительское значение. Она высвободила многомиллионные массы населения из пут религиозного мракобесия. Антирелигиозная деятельность советской власти имела и до сих пор имеет успех в массах населения прежде всего благодаря тому, что исторически данные формы религии оказались неадекватными менталитету современного человека и его положению в обществе, а не благодаря насилию. Насилие имело и имеет место в данном отношении, как и во многих других. Но не оно есть основа. Оно само опирается на ту основу, которая предопределяет судьбу религий в коммунистическом обществе.

Фактически данные формы религий, с которыми сталкиваются коммунистические режимы, рассчитаны на сравнительно низкий культурный уровень населения и определенный строй его жизни. Интеллектуальные глубины пли высоты, имеющиеся в тех или иных религиозных учениях, недоступны широким массам населения. Кроме того, они с большой натяжкой и с большой долей лицемерия выглядят глубинами или высотами. Коммунистическое же общество в тенденции есть общество поголовной грамотности. Здесь чуть ли не половина населения (а может быть, больше) имеет общее или специальное среднее образование. Здесь многие миллионы людей имеют высшее образование, многие миллионы профессионально заняты в области культуры. Здесь имеется разветвленная сеть культурно-просветительных учреждений. Широко поставлена пропаганда научно-технических достижений. Здесь люди постоянно читают литературу, практически не оставляющую места в их душах для религиозных идей. Здесь люди ведут динамичный образ жизни, постоянно вращаются в коллективах себе подобных. Они вынуждены в своей повседневной жизни совершать множество поступков, не согласующихся с фактически действующими религиями. И не представляет труда показать, что для большинства верующих их религиозность на практике оказывается лицемерной. Короче говоря, здесь исторически данные религии не подкрепляются как духовной, так и телесной жизнью населения страны. И потому если бы даже власти вздумали насильно насаждать эти формы религии, они потерпели бы банкротство.

Менталитету и образу жизни человека коммунистического общества более соответствует идеология такого типа, какая господствует в Советском Союзе и ряде других коммунистических стран (мне не известна ситуация с идеологией в Китае). Я уже говорил о том, как эта идеология навязывается людям, Естественно, религия, которая не поощряется и даже порой преследуется в коммунистических странах, не может здесь конкурировать с идеологией, навязываемой людям с рождения мощнейшим идеологическим аппаратом. А идеология эта антирелигиозна по существу. Хотя она и не рассчитана на веру, она использует в своих интересах все достижения науки и техники, все средства искусства и пропаганды. Она касается тех же проблем, какие затрагивает религия, но имеет в глазах современного человека явное преимущество в их трактовке.

В коммунистических обществах наблюдаются явления, которые позволяют некоторым критикам коммунизма говорить о некоем религиозном возрождении. Наиболее мощный пример тому — недавние события в Польше в связи с приездом Папы и вообще положение религии в Польше. Я не буду здесь касаться особенностей польского религиозного феномена. Что же касается явлений «религиозного возрождения» в России, то это есть главным образом неадекватная форма выражения социального недовольства и дань моде (особенно это касается интеллигентских кругов). И только отчасти это есть выражение психологической потребности в чем-то подобном религии. В какой мере возможно появление из этого источника новых форм религии или преобразование старых в условиях коммунистического общества, для ответа на этот вопрос пока нет достаточно убедительных материалов. Во всяком случае судьба религии вообще зависит от судьбы ее в некоммунистических странах и от судьбы самих этих стран в борьбе с коммунизмом. Как показывает опыт Советского Союза, в коммунистических странах религия может быть допущена, если она не вступает в ощутимый конфликт со строем, довольствуется весьма второстепенной ролью и живет по общим законам коммунистических учреждений.

Короче говоря, идеология в коммунистическом обществе имеет преимущества перед религией, поскольку дает учение о мире, обществе и человеке, более отвечающее типу и уровню культуры современного человека, поскольку освещает формы поведения, без которых человеку невозможно жить в условиях этого общества, поскольку делает человека более удобным с точки зрения управления и манипулирования им. Религиозный человек неудобен для функционирования в этом обществе как с точки зрения окружающих, так и с точки зрения выживаемости. И потому государство поддерживает идеологию, превращая ее в мощнейшее орудие власти.

Конечно, с ростом образованности населения и улучшением пропаганды достижений науки, а также с накоплением опыта жизни в условиях коммунистической системы и передачей его от поколения к поколению возникает и увеличивается несоответствие состояния идеологического учения общему интеллектуальному и психологическому состоянию населения страны. Это учение действует, но уже не вызывает нужного уважения. И подобно тому, как люди жаждут улучшения жилищ, одежды, питания, развлечений, они также жаждут и более легких и удобных форм идеологического гнета, не унижающего их достоинства и самомнения и даже доставляющего некоторое удовлетворение. Идеология весьма неохотно идет на такие «послабления» в силу консерватизма всякой большой и устойчивой системы. Но все же это происходит. Такое серьезное «послабление» наступило, например, в Советском Союзе в послесталинские времена. Благодаря ему было несколько ослаблено несоответствие идеологии реальной ситуации в стране.

Идеология и наука

Коммунистическая идеология претендует на то, чтобы считаться наукой, опираться на науку, обобщать данные науки, освещать путь науке. Насчет освещения пути науки проблем нет, ибо идеология есть элемент руководства обществом. А что касается остальных претензий, то они объясняются историческими условиями возникновения марксистской идеологии и ее первичной формой, духом нашего времени, ролью науки и техники в наше время, высокой образованностью населения, всем стилем жизни общества. Кроме того, руководство обществом правит здесь не от имени Бога (что устарело), а от имени законов природы и общества (что весьма удобно). Но все же марксистская идеология не есть наука.

Наука и идеология суть качественно различные явления. Наука предполагает осмысленность, точность и однозначность терминологии. Идеология предполагает бессмысленные, расплывчатые и многосмысленные языковые образования. Терминология науки не нуждается в осмыслении и интерпретации. Фразеология идеологии нуждается в истолковании, в ассоциациях, в примысливании. Утверждекия науки предполагают возможность их подтверждения паи опровержения или, в крайнем случае, установления их неразрешимости. Предложения идеологии нельзя опровергнуть и подтвердить, ибо они бессмысленны. Выражение «научная идеология» обозначает такую идеологию, которая сосет соки науки и маскируется под нее. Но идеология как наука есть нонсенс. У нее совсем другие источники и другие цели, нежели познание действительности. Лишь в сравнении с какой-то другой формой идеологии та или иная идеология может выглядеть как продукт познания и просвещения. Но это состояние скоро проходит.

Понимание тестов науки предполагает длительную специальную подготовку и особый профессиональный язык. Наука рассчитана на узкий круг специалистов. Тесты идеологии рассчитаны на все население страны независимо от их профессий, различий в уровне образованности. Для «понимания» (а вернее — для усвоения) их не требуется специальной подготовки. Все неясные места разъясняются на привычных примерах.

Отношение идеологии к реальности характеризуется не понятиями истинности и ложности, а тем, насколько хорошо идеология служит цели обработки сознания людей в желаемом направлении, насколько хорошо она отвечает образованности, общей культуре и образу жизни людей, как усваивается ими и какой дает результат в их поведении. С этой точки зрения марксизм вполне адекватен условиям жизни и типу людей советского общества, а главное — удобен властям в качестве средства руководства многомиллионными массами населения.

Я не вижу надобности здесь анализировать понятия и утверждения марксизма с точки зрения критериев, применяемых к понятиям и утверждениям науки. На этот счет существует огромная литература. Многочисленные примеры приведены в моих книгах. Критиковать марксизм в этом плане — дело несложное. Но такая критика нисколько не колеблет марксизм, как не колеблет его неверие людей (и даже руководителей) в обещанный земной рай коммунизма. Идеологию невозможно опровергнуть. Ее можно только ослабить или укрепить, ослабив или укрепив ее влияние на людей.

Идеологические функции науки и искусства

Марксизм образует основу, ядро и доминирующее содержание идеологии коммунистического общества. Это ядро обволакивается идеологическими образованиями другого рода и сосуществует с ними, вступая с ними в разнообразные взаимоотношения. Важнейшее из таких образований порождает сама современная наука. Дело в том, что наука превратилась из исключительного явления в самое заурядное массовое явление, — в занятие многих миллионов людей, объединенных в группы и в коммуны, которые подвержены действию общих законов коммунальности, может быть, даже в большей мере, чем другие группы, коммуны. Вот что по этому поводу сказано в «Зияющих высотах».

Современная наука не есть сфера человеческой деятельности, участники которой только и заняты поискамиистины. Наука содержит в себе не только и даже не столько научность как таковую, которая глубоко враждебна научности, но выглядит гораздо более научно, чем сама научность. Научность производит абстракции, антинаучность их разрушает подтем предлогом, что не учитывается то-то и то-то. Научность устанавливает строгие понятия, антинаучность делает их многосмысленными под предлогом охвата реального многообразия. Научность избегает использовать те средства, без которых можно обойтись. Антинаучность стремится привлечь все, что можно привлечь под тем или иным предлогом. Научность стремится найти простое и ясное в сложном и запутанном. Антинаучность стремится запутать простое и сделать труднопо-нимаемым очевидное. Научность стремится к установлению обычности всего, что кажется необычным. Антинаучность стремится к сенсационности, к приданию обычным явлениям формы загадочности и таинственности. Причем сначала научность и антинаучность (под другими названиями, конечно) рассматривают как равноправные стороны единой науки, но затем антинаучность берет верх, подобно тому, как сорняки глушат оставленные без прополки культурные растения. Научности в рамках науки отводится жалкая роль чего-то низкосортного. Ее терпят лишь в той мере, в какой за ее счет может жить антинаучность. В тенденции ее стремятся изгнать из науки совсем, ибо она есть укор для нечистой совести. Так что когда возлагают надежды на то, что наука будет играть роль средства прогресса цивилизации, то совершают грубейшую ошибку. Наука есть массовое явление; само целиком и полностью управляемое коммунальными законами и лишь в ничтожной мере содержащее в себе научность. А в условиях господства коммунальности элемент научности в науке стремится к нулю.

Сознание современного среднеобразованного человека по многочисленным каналам (радио, кино, журналы, научно-популярная литература, научно-фантастическая литература) начиняется огромным количеством сведений из науки. Безусловно, при этом происходит повышение уровня образованности людей. Но при этом складывается вера во всемогущество Науки, а сама Наука обретает черты, весьма далекие от ее академической обыденности. Научные сведения, проникая в сознание людей, попадают не на пустое место и не в их первозданном виде. Современный человек обладает исторически навязанной ему способностью к идеологической обработке получаемых сведений в такой форме, что идеологический эффект оказывается неизбежным. Наука в итоге поставляет лишь фразеологию, идеи и темы. Но как распорядится этим материалом исторически сложившаяся сфера обработки сознания людей, зависит не от одной науки. Достаточно сказать, что наука профессиональна, ее результаты имеют смысл и доступны проверке лишь в специальном языке. Для широкого потребления они пересказываются на обычном языке, с упрощениями и пояснениями, которые создают иллюзорную ясность, но, как правило, не имеют ничего общего с поясняемым материалом. Достижения науки преподносятся людям особого рода посредниками — «теоретиками» данной науки, популяризаторами, философами и даже журналистами. А это огромная социальная группа, имеющая свои социальные задания, навыки и традиции. Так что достижения науки попадают в головы простых смертных уже в таком профессионально препарированном виде, что только некоторое словесное сходство с отправным материалом напоминает об их научной основе. И роль их становится здесь иной. Так что, строго говоря, здесь происходит образование своеобразных двойников для понятий и утверждений науки. Некоторая часть этих двойников на более или менее длительное время становится элементом идеологии, В отличие от понятий и утверждений науки, которые имеют тенденцию к определенности и проверяемости, их идеологические двойники неопределенны, многосмысленны, недоказуемы и неопровержимы. Они бессмысленны с научной точки зрения. Общество оказывает давление на людей, заставляя их высказывать почтение к идеологическим двойникам науки. Так, многие положения теории относительности, в свое время гонимые как еретические в их идеологическом перевоплощении, теперь чуть ли не канонизированы. Попытки высказать что-либо, по видимости не согласующееся с ними, встречают отпор со стороны влиятельных сил общества. Не любые истины науки удостаиваются чести иметь идеологических двойников, а лишь удобные для этой цели. Так, одна известная теорема о не-гюлноте формальных систем определенного типа, имеющая смысл в логике, превращается в банальную истину о невозможности полностью формализовать науку и становится «притчей во языцех», тогда как другая истина о существовании принципиально неразрешимых проблем такой участи избежала, хотя из нее можно извлечь гораздо больше всякого рода назиданий. Здесь бывают свои разжалования и пожалования, реабилитации и выдвижения. Происходит это по видимости как явления в рамках науки. Идеология в данном случае жаждет выглядеть наукой.

Аналогичная картина имеет место и в области искусства, в особенности — в литературе, театре, кино, т.е. в формах искусства, имеющего большое воздействие на сознание широких масс населения. Я не хочу повторять сказанное выше в отношении к этой сфере жизни общества, ибо общие законы коммунальности и тут дают о себе знать с неумолимой силой. Сформулирую лишь общее утверждение, относящееся ко всем сферам культуры. Неверно думать, будто в коммунистическом обществе наука, литература, театр, кино и другие сферы культуры находятся под гнетом власти и идеологии, будто в случае отсутствия такового положение в них резко изменилось бы в смысле эволюции их в направлении западных образцов. Действительно, руководство и контроль власти за всей сферой культуры имеет место, особенно — путем идеологического давления. Однако жертвами их являются лишь единицы. Основная же масса людей, занятых в области науки и искусства (в области культуры вообще), сами суть элементы и механизмы идеологической власти общества. Искусство коммунистического общества (как и наука), руководимое государственной марксистской идеологией, само в целом есть проводник и продолжение этой идеологии. Оно порождает и свои идеологические феномены, которые на первый взгляд противоречат официальной идеологии, но фактически мирно уживаются с нею. Они (совместно с феноменами такого рода, вырастающими из науки) даже выгодны власти, поскольку маскируют фактический идеологический гнет и создают иллюзию свободы. Примером феноменов такого рода являются критические литературные произведения, в изобилии появляющиеся в Советском Союзе в последнее время.

Структура идеологии

Марксизм есть ядро коммунистической идеологии. Но последняя не сводится к марксизму. И в самом марксизме можно различите общую и особенную части. Вторая часть связана с особенностями новой эпохи и страны, в которой марксизм становится государственной идеологией. В Советском Союзе это — ленинизм. Выше я уже говорил об идеологических феноменах, вырастающих в науке и искусстве, которые не включаются в марксизм. Кроме того, можно различать номинальную и практическую идеологию. Первая из них обличена в лицемерную форму добродетели, вторая предельно цинична. Первая ориентирована на пропаганду и оболванивание людей, вторая — на практическое употребление. Плюс ко всему этому — многочисленные идеологические группы, возникающие по самому различному поводу и на самом различном материале. Подробнее читатель о них может узнать из моих книг «Зияющие высоты» и «В преддверии рая». Официальная идеология терпит такие группы, поскольку они ей не угрожают и поскольку они демонстрируют свою лояльность к ней или хорошо маскируют свою нелояльность. Она даже порой поощряет такие группы, поскольку они отвлекают внимание людей от размышлений над более серьезными проблемами и от активной оппозиционной деятельности. Но все же в таких идеологических группах возможно вызревание недовольства и протеста, и власти за ними тщательно следят.

Идеология как руководство к действию

Коммунистическое общество есть общество идеологическое еще и в том смысле, что здесь идеология является орудием, регулирующим не просто сознание людей, но их поведение как сознательное поведение, принуждая людей вырабатывать определенный стандартный способ мышления и поведения, — практическую идеологию, особенно важную для руководства обществом.

Человек коммунистического общества с рождения и до смерти живет в мощном поле идеологического воздействия. Он есть частица в этом поле, получающая от него определенный заряд, положение, ориентацию. Будучи создано однажды, это поле воспроизводится и укрепляется, становится все более профессиональным и эффективным. Дело в том, что главное в идеологии — не смысл ее утверждений, а тот способ мышления, какой она прививает людям. Она есть совокупность некоторых образцов понимания явлений действительности, отобранных для тренировок людей в способе понимания, для натаскивания на некий стандартный способ понимания. В результате прохождения этого курса упражнений все люди в случае надобности понять некие новые явления действительности поступают сходным образом, — у них вырабатывается сходная интеллектуальная реакция на окружающее. Поэтому советские люди не сговариваясь и без подсказок со стороны начальства примерно одинаково реагируют на события, происходящие в стране и за границей, на научные открытия, на явления природы. Идеология не просто организует сознание людей, она создает специальный интеллект общества как целого и интеллектуальный стереотип для членов общества по отдельности.

Надо различать две функции власти коммунистического общества, которые в реальности переплетены до такой степени, что сами власти различают их лишь в критические периоды (в случаях попыток нарушить субординацию этих функций), а именно — функцию руководства обществом в целом и функцию управления деятельностью различных частей и подразделений целого. Суть первой — такая деятельность руководящих лиц и организаций и большого числа вовлекаемых ими в это дело граждан, благодаря которой вырабатывается и осуществляется на деле способность у членов общества к единообразному поведению. Это есть управление обществом через идеологию. То, что принято называть политическим руководством коммунистическим обществом, есть на самом деле идеологическое руководство, ибо в этом обществе никакого политического руководства вообще нет. И идеологическое руководство здесь законно доминирует над хозяйственным и всяким иным управлением, ибо оно есть носитель целостности общественного организма.

Идеология, повторяю, имеет два аспекта: 1) мировоззренческий (учение о мире, обществе, человеке, познании); 2) практический (правила мышления и поведения). И ключ к пониманию сущности идеологии надо искать во втором из них. Практическая идеология общества — это совокупность правил и навыков поведения людей в принципиально важных ситуациях. Зная ее, можно заранее предсказать, как будет вести себя средне-нормальный, идеологически обработанный гражданин коммунистического общества в ситуациях такого рода. Бывают, конечно, исключения, но они здесь большая редкость. Пусть, например, в некотором учреждении должно состояться собрание, задача которого — обсудить речь или сочинение партийного вождя. Перед собранием между собою сотрудники могут как угодно смеяться над этой речью или сочинением и рассказывать уничтожающие анекдоты о вожде. Но заранее всем хорошо известно, что на собрании речь и сочинение вождя будет единогласно оценено как выдающийся вклад в науку и литературу. Критики советского общества обычно рассматривают такого рода явления как показатель двуличности и цинизма, т.е. в понятиях морали, которые тут совсем неуместны. На самом деле люди поступают тут в строгом соответствии с правилами практической идеологии и не испытывают по сему поводу никаких колебаний и угрызений совести (если не происходят психические срывы, что бывает, повторяю, исключительно редко и является обычным для всякого большого скопления людей).

Особенно важное значение практическая идеология имеет для деятельности руководящих органов страны, ибо она содержит целый ряд инструкций для поведения. В сталинские времена, когда суть идеологии была обнажена до предела, идеология стала принимать явно нормативный характер. В послеста ли некое время произошло некоторое идеологическое помутнение. Оно имело положительное значение для самосохранения идеологии. Вместе с тем оно несколько ослабило нормативный характер ее и породило временную растерянность. Но несмотря на такого рода колебания и отступления, идеология с первых дней существования коммунистического общества становится практическим орудием деятельности генерального руководства обществом. Когда руководители Советского Союза говорят, что они действуют в соответствии с учением марксизма-ленинизма, они не обманывают и не лицемерят. Это действительно так. Марксизм на самом деле для них «не догма, а руководство к действию». Но не буквально, а через определенную систему истолкования, как это и следует делать в отношении идеологических текстов. Идеология в данном случае ставит перед руководителями общества общую цель, которая, независимо от ее достижимости или недостижимости, играет огромную организующую роль, и указывает основные пути ее достижения или, точнее говоря, движения общества в направлении этой цели. Идеология дает общую ориентацию процессу жизни общества и устанавливает общие рамки и принципы деятельности его руководства. Она является стержнем всей системы установок.

Идеологические средства

Коммунистическое общество вырабатывает свою систему идеологических мифов, культов, ритуалов, форм. Среди них можно назвать культ вождей, культ жертвенности, культ преодоления трудностей, культ врага. Здесь изобретаются свои ритуалы наказания провинившихся и поощрения отличившихся, ритуалы проведения всякого рода сборищ и других мероприятий. И все это имеет вполне земной практический смысл. Культ жертвенности, например, облегчает властям посылку молодежи на «великие стройки коммунизма» и сглаживает недовольство трудными условиями жизни. Культ вождей укрепляет (до известной степени, конечно) авторитет руководства. Скажу несколько подробнее о культе врага.

Один из принципов всякого руководства состоит в следующем: руководство не делает ошибок. Этот принцип знают все нормальные люди, но его тщательно маскируют. Если руководство может безнаказанно скрыть свои ошибки, оно скрывает их или интерпретирует как правильное поведение. Руководство признает ошибки только тогда, когда оно не способно их скрыть и имеются достаточно сильные люди или группы людей, жаждущие разоблачить эти ошибки. Причем разоблачители ошибок руководства имеют возможность уцелеть и даже извлечь для себя выгоду из этого разоблачения. Этот принцип руководства приобретает могучую силу в коммунистическом обществе. Вот главные факторы, благоприятствующие ему. Оппозиция здесь фактически отсутствует или ничтожна. Разногласия в руководстве никогда не доводятся до раскола в руководстве. А если раскол и происходит, одна из сторон быстро оказывается побежденной, и на нее сваливают вину за ошибки руководства вообще. Руководство действует от имени познанных им законов природы и общества. А раз так, ошибки исключены заранее. Но как быть, если что-то в жизни плохо? Можно обвинить в этом природу, например, в случае неурожаев. Но это далеко не всегда возможно. Потому нужен враг, на которого можно свалить вину за неудачную деятельность руководства. И такой враг всегда находится как внутри страны, так и вне ее. Враг отбирается или специально создается такой, чтобы он стал общепризнанным в качестве врага в широких слоях населения. Производится систематическая идеологическая обработка населения с такой ориентацией. Причем руководство при этом сознательно или бессознательно (в силу опыта или стихийно) действует вполне в духе законов психологии больших масс населения: последние сами ищут виновника своего бедственного положения. Они не могут обратить свое недовольство непосредственно на свое руководство. Многие не понимают, что причина бедственного положения — политика своих же руководителей. Многие чувствуют, что дело в самой системе жизни. Многие боятся репрессий. Многие сами имеют что-то именно от бедственного положения других. Многие являются соучастниками руководства. Короче говоря, имеется множество причин, по которым недовольство масс направляется по наиболее удобным для всех каналам, — оно, как вода в реках, течет туда, куда можно течь. А так как нужное русло отбирается умело и настойчиво, то дело и происходит так, как я говорил выше: находится общепризнанный враг. В нем теперь фокусируется недовольство населения своими условиями жизни. Здесь оно вырывается наружу, и это приносит облегчение. Примеры такого рода из прошлой советской жизни общеизвестны. С первых дней существования коммунистического общества в Советском Союзе идеологическим врагом номер один для него стал некий «Запад».

Функции врага разнообразны. Помимо возложения вины за трудности жизни и канализации недовольства в ложном направлении, тут следует назвать идеологическое воспитание населения, очищение общества от неугодных лиц, ритуальные жертвы. Подробно все это описано в моих книгах, в особенности — в «В преддверии рая». Враги разделяются на внешние и внутренние. Но обычно предполагается и декларируется их единство. Например, диссидентское движение в Советском Союзе рассматривается как результат тлетворного влияния Запада и вторжения его во внутреннюю жизнь страны. Внешний враг обязательно трансформируется во врага внутреннего, а внутренний — во внешнего.

Идеология и мораль

Коммунистическое общество не является моральным в том же смысле, в каком оно не является правовым: нормы морали не являются здесь актуально действующими. Дело не в том, что они нарушаются. Дело в том, что их тут просто нет, они тут бессмысленны, с ними тут просто нечего делать. Поясню, как понимать это мое утверждение.

Слово «мораль» употребляется в различных смыслах. В Советском Союзе говорят о моральном облике советского человека, о моральном кодексе строителей коммунизма, о коммунистической морали. Нельзя запретить такого рода словоупотребление. Но мы вправе различать сами явления, навязываемые одними и теми же словами, и вводить какие-то уточнения и словоупотребление. Я здесь буду различать мораль идеологическую (или псевдомораль) и мораль личностную (или фактическую мораль, собственно мораль). Мораль идеологическая есть часть идеологии, трактующая о том, каким должен быть человек коммунистического общества, и призывающая людей следовать этому образцу. Она очень похожа на настоящую (личностную) мораль, но фактически она есть мораль в той же мере, в какой коммунистическая идеология есть новая форма религии. Коммунистическое общество стремится быть моральным в смысле своей идеологии, т.е. псевдоморальным, и делает все для того, чтобы разрушить зародыши или остатки морали личностной, т.е. морали в собственном смысле слова.

Говоря о морали, надо принимать во внимание следующие ее аспекты: 1) учение о том, каким должен быть моральный человек, совокупность норм морального поведения и критериев оценки поступков с точки зрения этого учения и этих норм; 2) поступки людей, подлежащие моральной оценке; 3) качества людей, сложившиеся под влиянием моральных идей и норм и проявляющиеся в поступках, подлежащих моральной оценке. Не всякое учение о том, каким должен быть идеальный человек, есть моральное учение. Не все поступки людей подлежат моральной оценке. Один и тот же поступок в одних условиях подлежит моральной оценке, а в других — нет. Не всегда плохие с какой-то точки зрения поступки свидетельствуют о безнравственности человека, а хорошие — о наличии нравственности. Люди часто делают добро другим людям с намерением их обмануть или извлечь для себя выгоду и причиняют зло с искренним намерением сделать добро. Человек, вынужденный делать добро или не имеющий возможности безнаказанно делать зло, еще не есть человек, поступающий в силу норм морали.

Человек как коммунальный индивид есть такое существо, как я его описал выше. И наивно рассчитывать на какие-то благородные врожденные качества людей. Если люди говорят вам, что они на самом деле совсем не такие, не верьте им: они либо лицемерят, либо впадают в самообман, принимая за свои прирожденные качества те ограничения в своем поведении, к которым вынуждают их обстоятельства или которые они добровольно (по каким-то причинам) берут на себя. Змея не всегда жалит, но из этого не следует, что она источает нектар, а не яд. Есть объективные законы природы, которые нельзя обмануть. Коммунальный индивид, увы, вынужден вести себя так, как описано выше. И это не есть зло, как это не есть и добро. Добродетели лишь вырастают на этой основе как защита от зла или как одно из средств в делании зла. К тому же зло и добро относительны, если рассматривать их с точки зрения самих индивидов, участвующих в реальной жизни, а не с точки зрения посторонних самодовольных морализаторов.

В основе моральных идей, норм, критериев, поступков и качеств лежит добровольное решение людей ограничивать действие законов коммунальности в своем поведении по отношению к другим людям. Подчеркиваю: добровольное, а не вынужденное юридическими нормами, обычаями или страхом наказания. Конечно, и это решение не является абсолютно бескорыстным. Принимая его, человек рассчитывает на то, что какие-то другие люди оценят его жертву, последуют его примеру в их отношениях к нему самому, и в результате жить в данной среде будет с какой-то точки зрения лучше. Но эта корысть того же качества, что и сама жертва. И в основе здесь жертва, а не выгода от нее. Выгода есть следствие. Причем она имеет место не всегда, а если бывает, осознается впоследствии, а не заранее. Подчеркиваю, далее, что это — самоограничение коммунальности, а не чего-то иного. Не все поступки людей совершаются в силу законов коммунальности. Солдаты, например, идущие в атаку и убивающие солдат противника, действуют не в силу законов коммунальности, и их поведение в данном случае не подпадает под моральную оценку. Суть морального самоограничения — не делать конкретным людям зло или делать добро в ситуациях, когда вынуждаешься к деланию зла или воздержанию от добра правилами коммунального поведения. Это — действия вопреки и против сил коммунальности. Это, далее, суть такие действия, которые не совпадают с действиями власти общества, вырастающей на основе коммунальности. По этой причине мораль оказывается направленной не только против сил коммунальности в самом фундаменте общества, но и против власти общества, олицетворяющей ее. Мораль оказывается самозащитой человека и от коммунистической власти.

Идеальный человек, каким его рисует коммунистическая идеология, не есть существо нравственное. Подчеркиваю, нравственное — не обязательно хорошее, ненравственное — не обязательно плохое. Я здесь исключаю субъективные оценки и говорю о качестве явлений. Идеальный коммунистический человек, каким бы хорошим он ни был с какой-то точки зрения, есть существо качественно не моральное. Приведу некоторые аргументы в пользу этого тезиса, вполне достаточные в этом очерке. Во-первых, в марксизме предполагается, что человек полностью обусловлен обстоятельствами существования, и его добродетели мыслятся как продукт идеальных условий жизни, а не его доброй воли. Во-вторых, человек принуждается быть таким, каким он по идее должен быть, общими усилиями власти, идеологии, коллектива. В-третьих, человек лишь внешне, формально вынуждается соответствовать идеалу, а на практике тренируется на поведение по правилам коммунальности, ограниченные коллективом, властью и идеологией лишь в интересах самосохранения общества, основанного на этих коммунальных правилах. В моих книгах описан тип человека, соответствующего нормам идеологической «морали». Да и в этой книге уже приводилось достаточно материала для этого. Приведу лишь один гипотетический пример, иллюстрирующий различие идеологической «морали» и морали. Допустим, ваш знакомый совершил поступок, считающийся официально плохим и подлежащим наказанию, и вы поклялись не выдавать его. Если вы об этом поступке сообщите властям, вы извлечете выгоду для себя, а если нет — будете наказаны в случае разоблачения. В силу коммунистической «морали» вы должны нарушить клятву и донести на доверившегося вам человека. И ваше поведение будет оправдано тем, что интересы коллектива выше интересов личности, хотя на самом деле вы поступите в силу правил коммунальности, вынуждающих вас избегать опасности и извлекать из всего выгоду. Ваше поведение будет моральным лишь в том случае, если вы сдержите свою клятву. Сдержите даже под угрозой наказания.

Моральность в рассмотренном мною смысле вступает в конфликт с идеологической «моралью» и преследуется в коммунистическом обществе как угроза самим основам его существования. Здесь люди с рождения воспитываются так, что лишь немногие в зрелом возрасте оказываются способными быть моральными личностями, да и то не всегда. Какие именно самоограничения людей в коммунистическом обществе служат источником морали, опять-таки сравнительно подробно описано в моих книгах. Вот несколько примеров их: не насилуй и не допускай насилия над собой, сопротивляйся; не унижайся, не холуйствуй; заслуживающему воздай должное; с плохими людьми не имей дела; из общества плохих людей уйди; если нет надобности говорить, молчи; не привлекай к себе внимания; свою помощь не навязывай; от незаслуженной почести откажись; выполняй обещание; не поучай; не злорадствуй; не участвуй во власти и не содействуй ей. Это, конечно, суть лишь литературные рекомендации. Но они достаточны здесь для пояснения отличия общей ориентации морали от ориентации идеологии.

Идеологическая «мораль» имеет неоспоримые преимущества перед моралью. Она избавляет людей от внутренних самоограничений. Она оправдывает любые преступления руководства страны как в отношении своего населения, так и в отношении других народов. Руководство действует во имя «прогресса», «освобождения трудящихся от эксплуатации и колониализма», построения самого «справедливого» общества, в общем — во имя самых благородных целей. И если ради этих «целей» потребуется стереть с лица земли миллионы людей, это делалось и делаться будет без колебаний и с чистой совестью, поскольку таковой здесь вообще нет. Низшие слои населения в свою очередь вынуждены правдами и неправдами (в основном — неправдами) приспосабливаться к условиям жизни, платя ложью, ленью, воровством, пьянством, халтурой и прочими явлениями того же рода за потоки лжи и насилия, обрушивающиеся на них сверху. Система пошлости, лжи и насилия пронизывает всю жизнь общества сверху донизу и вообще во всех разрезах. Следование правилам морали в этих условиях могут позволить себе лишь одиночки или люди так или иначе выпадающие из общего потока жизни. Чтобы правила морали играли заметную роль в жизни общества, в последнем должно быть достаточно большое число лиц, заинтересованных в их соблюдении, и общественно признанные средства их охраны (гласность, религия, свободная литература). В коммунистическом обществе ничего подобного нет. Здесь весь аппарат идеологического воспитания людей и пропаганды имеет целью приучить людей жить в атмосфере лицемерия, лжи, насилия, подлости и пошлости, но жить по правилам коммунальности, ограниченным средствами самой коммунальности и в целях ее самосохранения.

Стало привычным штампом обвинять советских людей в некоем «двоемыслии». На самом деле никакого двоемыслия нет. Есть удивительное единомыслие. И есть приспособленность к условиям общества. Вот, например, один человек делится с другим своими мыслями о советском руководстве и своими намерениями что-то сделать. Он просит собеседника хранить разговор в тайне. Собеседник искренне клянется хранить тайну. Но вот собеседника представители власти попросили рассказать о своих встречах и разговорах с тем человеком. Разумеется, его просят помочь им и, конечно, помочь этому человеку, подпавшему под дурное влияние. И собеседник столь же искренне выдает им тайну. Он не нарушает клятву, ибо клятва была чисто словесной. Внутри его нет никаких сдерживающих инструментов. Более того, при случае он сам без всяких просьб может выдать того человека, например, — на собрании, в застольной беседе, порой — просто из желания потешить гостей. И так поступает подавляющее большинство людей. И люди обычно заранее принимают последствия своих поступков и с этой точки зрения. Здесь люди сами не верят в моральные качества сограждан и не надеются на них, — вот самая глубокая основа неморальности общества. Конечно, исключения бывают. Примеры морального поведения привести нетрудно. Но не они определяют образ жизни общества. Кроме того, часто в таких случаях моральность является кажущейся. Часто люди лишь прикидываются моральными личностями или им просто не представляется случай и надобность проявить себя в качестве коммунистически обработанного индивида. Поведение Советского Союза как целостного индивида на мировой арене дает классический пример поведения неморального.

Было бы, конечно, неверно думать, будто идеология вообще исключает мораль в том смысле, как об этом говорится здесь. Она допускает ее и даже поощряет в некоторой мере, а именно — в той мере, в какой это безопасно для основ общества и даже выгодно, т.е. как нечто второстепенное и подчиненное идеологии. Например, карьеристам выгодно, что есть люди, добровольно отрекающиеся от делания карьеры. Но если такие люди свое неучастие во власти возводят в некий принцип и начинают его пропагандировать, они становятся опасными для идеологии и для карьеристов. В различного рода социальных группах складываются такие личные отношения, когда люди откровенничают друг с другом, помогают друг другу и выполняют свои обещания. Но и в таких случаях намеки на мораль не вырастают в моральные принципы, ибо в случае серьезных ситуаций они немедленно испаряются, уступая место коммунальным правилам и идеологической морали.

Идеологический тип интеллекта

Сам образ жизни людей в коммунистическом обществе вынуждает их быть гибкими и изворотливыми в житейской суете. Домашняя хозяйка, вынужденная содержать семью на гроши, производит порой такие грандиозные копеечные расчеты, которые с логической точки зрения превосходят интеллектуальные профессиональные расчеты большинства академиков и профессоров. Мелкий чиновник, жаждущий сделать очередной шажок в его жалкой служебной карьере, окунается в такую сеть хитроумных интриг, по сравнению с которыми интриги Талейрана кажутся грубой работой дилетанта. Идеологическая обработка населения приучает людей быть столь же гибкими и изворотливыми в мыслях и суждениях об окружающей действительности. Складывается идеологически-диалектический тип интеллекта в наиболее активной части населения. Этот тип интеллекта очень похож на диалектический метод мышления (как научный метод ориентации в сложной и изменчивой системе событий общественной жизни), но на самом деле таковым не является. Он есть продукт приспособления людей к обстоятельствам, одобряемый и культивируемый идеологией. Он есть элемент практического механизма идеологии, воплощаемого в интеллектуальный аппарат индивидов. Он включает в себя беспринципность, нарочитое нарушение законов логики, двусмысленности и прочие явления интеллектуальной проституции. Диалектический же метод мышления как метод науки есть совокупность логических приемов познания мира, но не метод адаптации к социальным условиям. Однако идеологически-диалектический тип интеллекта является все же более живым, чем идеологический тип интеллекта обывателей западного общества. Я не могу сказать, что средний гражданин коммунистического общества умнее такового западного общества. Но как теоретические размышления, так и опытное сравнение дают серьезные основания утверждать, что первый явно хитрее и изворотливее второго. Так что в сочетании со способностью жить в более трудных бытовых условиях этот тип интеллекта дает более высокий уровень приспособляемости к обстоятельствам, какие бы эмоции у нас ни вызывал сам тип этой приспособляемости. Этот тип приспособляемости не есть нечто только негативное, т.е. только то, что образуется в результате исчезновения таких самоограничений, как принципы религии, морали, правового самосознания. Это есть и нечто позитивное, культивируемое образом жизни и идеологией общества.

Общество в целом

Исследование такого сложного предмета, каким является человеческое общество, имеет аналитическую и синтетическую задачи. Первая заключается в выделении составных частей и сторон целого, отдельных свойств и закономерностей. Вторая означает выяснение того, каким образом и с какими последствиями эти отдельные ручейки жизни общества сливаются в единый поток, суммируются. Синтез при этом есть не простое складывание сведений, добытых в анализе, в один текст, а отыскание приемов, с помощью которых из аналитически добытых сведений можно получать новые сведения, совпадающие с той или иной степенью приближения с конкретной реальностью. Результатом синтеза должно быть изобретение научной теории, с помощью которой можно было бы объяснять наблюдаемые факты жизни общества и предсказывать поведение этого общества в ситуациях определенного рода с достаточной степенью уверенности. Но для этого сам анализ с самого начала должен быть построен с расчетом на такой синтез, т.е. в анализе должны добываться такие сведения о предмете, синтез которых может дать желаемый результат. Синтез должен дать методы вычисления характеристик общества в целом и выяснения его суммарных тенденций на основе некоторых первичных измерений и допущений анализа. Если оставить в стороне количественный аспект (измерения), то синтез должен ответить на такие «качественные» вопросы: что можно ожидать от данного общества, что от него бессмысленно ожидать, как оно будет вести себя в определенного типа ситуациях, в каком направлении оно будет эволюционировать? Для этого общество должно быть понято как большая эмпирическая система с определенными, более или менее устойчивыми характеристиками, как своеобразная среда, в которой происходят или должны происходить интересующие нас события. Именно знание этих характеристик должно дать возможность предвидения способов протекания в этой среде предполагаемых событий, поведения самой системы в ответ на эти события, поведение системы в отношении ее окружения. Эти характеристики суть, например, плотность, связность, стабильность, инертность, динамичность, выживаемость, сопротивляемость и т.п., выраженные в определенных величинах или оценочных понятиях («высокая», «средняя», «слабая»).

Вопрос о том, как можно получить упомянутые выше характеристики системы, есть вопрос техники научного исследования. Ниже я очень кратко расскажу о способе, который я часто использовал для получения своих суждений, не обнажая его логическую природу. Это — особый вариант системного метода. Коммунистическое общество есть частный случай большой эмпирической системы. Оно и должно быть рассмотрено как система, раз стоит задача описать его как единое целое. Вот некоторые принципы такого подхода.

Эмпирическая система есть скопление большого числа элементарных тел в данной области пространства и в данных временных рамках. Элементарные тела рассматриваются как нерасчленяемые на части. Не принимаются во внимание их пространственные размеры и формы, а также продолжительность их существования. Это не отвергается. Предполагаются какие-то нормы на этот счет. Но для самого метода это роли не играет. Важно, что элементарные тела существуют достаточно долго, воспроизводятся, удовлетворяют некоторым требованиям, без чего они не могут быть элементами системы. В силу того, что элементарные тела вступают в многочисленные и разнообразные «соприкосновения» друг с другом, происходит своего рода «обтесывание углов», — приведение их к. некоторому усредненному виду. Это — неизбежный результат массовости и вынужденности столкновений тел. В различных системах механизм осреднения различен. Действие массового общества на индивида с этой точки зрения, например, аналогично действию морских волн на обломки скал. Конечный результат тех и других — некий средний, обкатанный индивид, в принципе заменимый любым другим индивидом данной категории. Это дает основания рассматривать элементарные тела как неразличимые.

В силу произведенных абстракций у элементарных тел принимаются во внимание такие и только такие свойства, которые необходимы и достаточны для существования их в качестве элементов системы. Допускается, что все они в той или иной мере обладают этими свойствами. У людей это, например, способности познавать окружающее, правильно оценивать те или иные ситуации, желать, ставить цели, действовать для их достижения. Чтобы элементарное тело могло существовать в качестве элемента системы, оно должно осуществлять определенные действия по отношению к другим элементарным телам системы, — системные действия. Оно должно иметь способности к бытию в системе и регулярно осуществлять их на деле. Эти действия не анализируются. Они принимаются как данные. Фиксирование действий элементарных тел служит основой введения терминов, обозначающих потенциальные признаки или способности к действиям такого рода (способность говорить, думать, передвигаться). Все способности элементарных тел сводятся к конечному числу первичных, т.е. не определяемых через другие. Стремление свести их к минимуму естественно. Если даже допустить, что число таких способностей бесконечно, то практически это не играет никакой роли. Даже на однократную реализацию способности нужно время. А так как предполагаются регулярно реализуемые способности, то число первичных способностей тел практически оказывается очень небольшим. В качестве первичных способностей отбираются регулярно реализуемые способности элементарных тел, свойственные всем телам. Отклонения от нормы, разумеется, бывают, но их нельзя принимать во внимание в теоретическом анализе. Элементарные тела различаются лишь по величине первичных способностей. Здесь имеются минимальные и максимальные пределы, выход за которые делает элементарное тело нежизнеспособным. Например, люди страдают и погибают не только из-за чрезмерной глупости и нечестности, но и от чрезмерного ума и чрезмерной честности.

Сложные тела системы суть скопления из двух и более элементарных тел — группы и группы из групп различных рангов. Группа как целое имеет какие-то пространственные размеры и положение. С точки зрения системного подхода важно лишь число индивидов или групп, входящих в нее. Это число конечно. В зависимости от физической природы элементарных тел имеются какие-то минимальные и максимальные размеры групп. Если размеры меньше этого минимума, то между телами не могут установиться такие связи, которые дают регулярный массовый (системный) эффект. Если размеры больше максимума, то группа распадается вообще, распадается на подгруппы, из нее выделяется часть в качестве нормальной группы. Из сказанного должно быть очевидно, что чем больше число индивидов в данной системе, тем больше рангов групп в их иерархии. Группы прежде всего рассматриваются по тем же признакам, что и элементарные тела. Кроме того, в группах возникают явления, обусловленные самим фактом скопления множества тел в одной пространственно-временной области. Задача системного метода — фиксировать эти следствия массовости тел и событий и указать методы вычисления их величин как функций величин, характеризующих элементарные тела и группы тел низших рангов.

Любые свойства предметов в принципе измеримы. Скажу коротко о некоторых особенностях измерения в системах. Первичным способностям элементарных тел приписываются некоторые величины. Они выводятся из наблюдений, из экспериментов и по соглашениям. Для производных признаков (способностей) указывается метод вычисления величин, исходя из первичных. Он должен быть единым для всех аналогичных величин для групп. Один из методов приписывания величин первичным способностям элементарных тел — оценка в баллах. Оценка величин в баллах широко известна (спорт, учебные заведения). В рассматриваемом мною случае необходима единая для всех оцениваемых в баллах явлений системы шкала оценок. Число баллов должно быть конечно и невелико. Большое число баллов, создавая трудности вычислений, абсолютно ничего не прибавляет к содержанию и точности знаний. Например, в случае социальных систем часто бывает достаточно трехбалльной оценки: норма, ниже нормы, выше нормы. Измеряемые базисные величины, например, таковы: первичные способности элементарных тел системы; число элементарных тел (в оценочных величинах); число тел, с которыми вступают в связи; размеры групп; ранги групп; ранги производных тел и производных связей; время распространения воздействия. Короче говоря, тут надо изобрести методы измерения, подобные измерениям длин, объемов, весов, температур и других признаков тел, а также методы вычисления производных величин, подобные физическим.

Хочу обратить внимание на то, что в случае задач такого рода, как рассматриваемая, невозможно причинное объяснение результирующих явлений системы. В силу огромного числа взаимодействующих явлений практически невозможно проследить механизм их суммирования в форме причинно-следственных отношений. А противоречивый характер следствий одних и тех же причин, сходство следствий противоположных причин, наличие ситуаций, когда одни причины нивелируют действие других, и другие свойства систем делают причинное объяснение принципиально невозможным. Приведу еще один любопытный пример эффекта системности, действующего в том же направлении.

В эмпирической системе тела воздействуют друг на друга. Акт воздействия предполагает время и какие-то затраты на его осуществление, в результате чего образуются потери в том, что передается от одних тел к другим (в веществе, энергии, информации). Имеются некоторые константы таких потерь. Если эти константы известны, то можно выяснить, через какое число посредников (то есть на каком расстоянии от источника) воздействия затухают. Например, приказание, отданное начальником, через несколько промежуточных инстанций уже теряет силу и на местах не исполняется. И это — не случайный дефект данного учреждения, а нормальный эффект системы. Упомянутые потери передачи воздействия не вступают в конфликт с законами сохранения физики, так как эмпирическая система не есть изолированный кусок мира, а есть лишь своеобразная сетка, накладываемая на реальные куски мира и частично организующая их. Из системы всегда что-то выпадает и теряется, — неизбежные издержки на организацию. Но в нее также кое-что поступает извне, как нечто подлежащее системной обработке. Так что для эмпирических систем допустимы случаи, когда источник воздействия одних тел на другие не имеет причинных оснований в данной системе. Некоторые ее тела обладают способностью к имманентному продуцированию воздействий, — они воздействуют, передавая нечто другим телам, не получая это нечто от других. Так что наряду с затухающими рядами воздействий здесь имеют место внезапные первичные воздействия как бы из ничего. Пример таких имманентных поступлений в систему в случае социальных систем — намерения власть имущих провести реформы, повышающие уровень организации общества. В рамках социальной системы такие намерения не имеют источников и даже объяснений в ее терминах. Рассмотрение системы в других аспектах прибавляет еще целый ряд обстоятельств, вследствие которых причинное объяснение поведения властей и попытки предсказания их поступков лишены смысла. Здесь уместны лишь вероятностные объяснения и предсказания, да к тому же в терминах предпочтения и оценок (например, «послабления маловероятны», «повышение цен очень возможно», «власти предпочитают репрессии»).

Случай с причинно-следственным объяснением в эмпирических системах не является единственным. Так что лишь серьезное теоретическое исследование, свободное от предрассудков не только обывательского, но и привычного научного мышления, способно справиться с рассматриваемой здесь синтетической задачей.

Эффекты системности

Приведу примеры, иллюстрирующие познавательную ориентацию системного подхода. Определенными методами подсчитано, что в текущем году в Советском Союзе ожидается урожай, характеризуемый некоторой величиной. Возникает вопрос: сколько хлеба он будет иметь в этом году на самом деле? Отнюдь не эту величину. Чтобы установить (и предсказать) реальную величину, мы должны знать некоторый коэффициент системности, выражающий неизбежные потери на системную среду. И тогда можно рассчитать, что на самом деле страна будет иметь значительно меньше хлеба, чем предполагается согласно академическим расчетам. Упомянутый коэффициент системности действует неумолимо, не считаясь с погодой и прочими явлениями, ибо он сам есть представитель особой среды обитания и деятельности людей. Другой пример. Рассчитано, что на постройку данного сооружения (здания, завода, аэродрома) потребуется определенная величина затрат. Зная некоторый коэффициент системности, мы заранее можем сказать, что на самом деле будет затрачено много больше. Должен сказать, что власти по опыту знакомы с этими явлениями и иногда заранее принимают их во внимание в своей планирующей деятельности. Правда, другие законы системы мешают это делать в полной мере. Кроме того, тут срабатывает системный эффект иного рода: потери на системность, принятые во внимание заранее, все равно не избавляют от некоторых непредвиденных потерь.

Общеизвестно изречение по поводу поведения советских людей: каждый по отдельности против, а все вместе за. И истолковывают это качество людей в чисто моральном плане, который тут совершенно бессмыслен. На самом деле это — характерный пример эффекта системности: каждый элемент системы действует в силу отведенной ему роли в системе, а суммарный результат их действий может быть даже противоположен их субъективным желаниям, ибо он им неподконтролен. Этот эффект системности дает о себе знать с неумолимой силой во всех звеньях общественного организма, на всех уровнях иерархии, во всех группах. В том числе — ив высшем руководстве, и в тех организациях, которые осуществляют поведение страны в целом по отношению к тем или иным задачам. Когда западные политики и обыватели надеются на изменения в поведении Советского Союза вследствие каких-то перемен в руководстве и в составе ответственных организаций, они обнаруживают полное непонимание силы эффекта системности. Самое забавное тут состоит в том, что они сами суть рабы своей собственной системы, что очевидно беспристрастному наблюдателю. Но они свое собственное системное рабство воспринимают как свободу и на системное рабство в другом обществе смотрят не как на нечто иное, а как на нечто аналогичное своему собственному.

Сейчас человечество волнует, естественно, вопрос о новой мировой войне. Люди утешают себя мыслью, что советские люди и руководители тоже не хотят войны, ибо они знают, что тоже пострадают от нее, может быть даже роковым образом. Но, увы, это сознание не играет роли. Войны не начинают, они начинаются сами собой. Отношения в системе руководства могут сложиться так, что начало войны окажется суммарным результатом усилий отдельных людей именно предотвратить ее наступление. Советский Союз создал армию нападения и проводит агрессивную внешнюю политику, руководствуясь интересами самообороны. И это — не просто пропаганда. Это есть прежде всего эффект той самой системности, когда чрезмерная оборона переходит в нападение. Особенность коммунистической системы состоит в том, что она имеет очень слабые внутренние сдерживающие начала, очень слабый самоконтроль. Роковые последствия жизнедеятельности коммунистическое! системы страшны не предумышленностью, а именно их системной неподконтрольностью. Это грубая ошибка думать, будто в коммунистической системе все подчинено центральному руководству и его воле. Подчинение есть отношение между людьми. Законы же этих отношений никому не подчиняются.

Совершенно поразительный пример эффекта системности дает деятельность руководящих органов коммунистической страны. Самим участникам этих органов кажется, будто они сами планируют события и поведение страны. Посторонним поверхностным наблюдателям кажется, будто в руководящих органах есть какие-то лица или группировки, которые проводят ту или иную политику, изобретают и принимают решения. Мне не раз приходилось слышать, например, будто афганистанская операция Советского Союза была проведена по настоянию «военных», будто в советском руководстве идет борьба «ястребов» и «голубей», будто «хозяйственники» конфликтуют с «идеологами» и «политиками» и прочий вздор такого же рода, свидетельствующий о полном отсутствии у говорящих такого системного понимания общественных явлений. На самом деле руководство советского общества образует систему, в которой возможны необъяснимые в обычных понятиях явления. Например, здесь человек, заинтересованный в принятии некоторого решения, может выступать против этого решения, зная заранее, что решение будет принято все равно, что о его позиции станет известно, что это будет несколько идеализировать его персону. Здесь принятие окончательного решения высшим органом власти может оказаться пустой формальностью в констатации положения вещей, независимо от него и навязывающего ему данное решение. Здесь конфликты между лицами и группками по поводу какой-либо высокой проблемы могут быть лишь формой примитивной борьбы за посты. И дело тут не в том, что нет личных и групповых отношений, различий людей, личных особенностей их и прочих явлений того же рода, — все это тут есть. Дело в том, что если вы будете иметь абсолютно все сведения о характере людей, о их взглядах, о их взаимоотношениях и намерениях, вы все равно на основе этих знаний не будете в состоянии предсказывать возможное поведение руководства страны как целого. Чтобы делать более или менее надежные предсказания на этот счет, вы должны именно эти сведения отбросить как излишние и даже как мешающие пониманию сути дела и использовать в качестве основы для своих рассуждений сведения о данной системе совсем иного рода.

Стабильность, целостность, живучесть

Когда я в своих выступлениях говорил о том, что коммунистическое общество стабильно, многие мои слушатели и собеседники выражали по сему поводу недовольство. Они, наоборот, настаивали на нестабильности этого общества, выдавая желаемое за действительное. А между тем это общество не просто стабильно, оно стабильно в высокой степени. Но стабильность — не обязательно положительное качество общества. Стабильность может быть следствием низкого уровня социальной организации, застойности, консерватизма, разрушения или отсутствия институтов цивилизации. Нестабильность может быть следствием динамики жизни, высокого уровня организации, роста цивилизации. Именно так обстоит дело в отношении социальных систем.

Определим само выражение «стабильность». Стабильность социальной системы есть способность сохранять данное состояние, которое является нормой для нее, стремление сохранить это состояние и способность возвращаться в это состояние в случае вынужденных отклонений от него. Любая достаточно большая социальная система имеет тенденцию к стабильности, раз она существует. Но она порождает и явления, нарушающие стабильность. Соотношение этих тенденций в процессе жизни общества весьма изменчиво. Нет абсолютно стабильных и абсолютно нестабильных систем. Но они различаются по степени стабильности (или нестабильности) и по способам ее восстановления (и нарушения). История пока дала еще мало данных для категорических суждений относительно характера стабильности коммунистического общества. Я свой вывод о его высокой степени стабильности базирую на анализе этого общества как эмпирической системы и некоторых принципах систем такого рода.

Коммунистическое общество является высокостабильным благодаря таким его свойствам (среди прочих): 1) однородность структуры всех его пространственных частей, органов, тканей, слоев, групп; 2) стандартизация условий жизни населения и системы управления; 3) централизованное управление всеми аспектами жизни общества; 4) мощная единая система власти, пронизывающая все общество сверху донизу и в различных разрезах; 5) единая идеология и мощная идеологическая обработка населения, имеющая результатом однообразие поведения в важных ситуациях; 6) способность огромного числа людей занимать любые руководящие посты к действовать так, как это требуется интересами целого; 7) отсутствие серьезных оппозиционных движений, мощная сеть органов подавления проявлений недовольства; 8) способность сохранять целостность общества и жизнь его в случаях больших потерь, т.е. высокая степень выживаемости в трудных условиях; 9) возможность удерживать низкий жизненный уровень населения достаточно долго и без серьезных протестов. Если проследить, как сплетаются воедино эти и многие другие факторы коммунистической системы, то сформулированный выше тезис будет звучать убедительно и без точных измерений.

Коммунистическое общество стабильно до такой степени, что внутри его просто не вызревают достаточно серьезные силы, способные разрушить его изнутри. И бессмысленно надеяться на какие-то радикальные перемены этого общества в сторону западных демократий, обусловленные внутренними потребностями коммунистических стран. Что касается стабильности в смысле целостности страны, то коммунистические страны развивают беспрецедентные в истории средства для этого (в виде могучих армий, органов государственной безопасности, ограничений на въезд и выезд из страны, препятствий для внешних влияний и т.д.). Мощные армии в коммунистических странах создаются не только для защиты от возможного нападения извне и для нападения на другие страны, но и для сохранения внутренней целостности и стабильности общества.

Целостность системы — это не обязательно мир и согласие ее частей и элементов. Внутри целостности может иметь место вражда и борьба. Мир и согласие частей целого не обязательно укрепляют целостность страны, а вражда и конфликты не обязательно ослабляют ее. Здесь есть своя мера. И при рассмотрении различного рода конфликтов в системе надо принимать во внимание не только то, что разъединяет элементы системы, но и то, что объединяет их в целое. Например, на Западе возлагают надежды на национальные конфликты в Советском Союзе, игнорируя при этом тот факт, что несмотря ни на что различным народностям все же выгоднее оставаться в составе Советского Союза, чем отделяться от него. Возлагают надежды на конфликты в руководстве, хотя эти конфликты нисколько не затрагивают генеральную линию руководства, выражают лишь борьбу людей за места в руководстве, никогда не преступают меру, угрожающую серьезным ущербом для руководства как целого. Даже диссидентское движение здесь нисколько не угрожает целостности общества, выполняя до некоторой степени положительную роль информирования руководства о положении в обществе.

Коммунистическое общество необычайно живуче в трудных условиях. Советский Союз доказал это опытным путем. Этому явлению можно дать и теоретическое обоснование, но совсем не в духе советской пропаганды. Гитлеровская Германия, готовясь к войне с Советским Союзом, совершила грубую ошибку в оценке жизнеспособности этой страны, хотя фактическая информация была в избытке. Правда, эта ошибка была неизбежна по причинам психологическим, — она была желаемой. Но не исключено, что ход событий мог быть иным, если бы руководители Германии имели в своем распоряжении надежный метод расчета жизнеспособности страны: они заранее могли бы установить, что степень жизнеспособности Советского Союза именно как коммунистической системы значительно превосходила степень жизнеспособности Германии как государства в основе все-таки капиталистического. Степень жизнеспособности страны есть функция от многих величин. Эта степень высока для коммунистических стран благодаря тому, что жизненный уровень населения может быть безнаказанно понижен дальше предела, какой способно терпеть население стран Запада, невозможна серьезная оппозиция, стандартизирована структура всех частей общественного организма, стандартизирована идеология, руководство готово пойти на любые жертвы, население готово принести любые жертвы, — короче говоря, рассмотренные выше элементы жизни общества дают в совокупности и высокий коэффициент живучести общества. Это качество, однако, не является абсолютно положительным. Если условия жизни общества оказываются сравнительно благоприятными, то именно высокая степень живучести оказывается серьезным препятствием общественного прогресса, в частности — она препятствует росту производительности труда. Эта система родилась как средство преодоления катастрофически трудной ситуации в стране, складывалась и отстаивала себя в обстановке хронических трудностей, так что порождение и преодоление трудностей стало ее глубокой натурой.

Вместе с тем, существование на грани экономического краха является столь же нормальным состоянием для коммунистического общества, как и стабильность. Это состояние обусловливается всем строем жизни страны, и в том числе такими факторами. Руководство вынуждено ставить перед страной задачи, каждая из которых по отдельности кажется разрешимой, но совокупность которых оказывается не по силам стране. Страна вынуждена жить по единому государственному плану, но эффект системности с необходимостью ведет к отклонениям от плана, к невыполнению его, к незапланированным и неподконтрольным последствиям. Плановая экономика, стандартизация, коммунальность, отношение к труду и прочие элементы организации общества порождают тенденцию к снижению темпов роста экономики и к застою, порождая одновременно прогресс амбиций руководства обществом в отношении его перспектив, вследствие чего образуется несовпадение реального состояния страны с представлениями руководства о нем. Амбиции высшего руководства и эгоистические интересы правящих слоев населения удовлетворяются с ущербом для общего состояния страны. В стране отсутствуют силы, способные удержать движение общества в направлении, ухудшающем состояние страны, и только катастрофические последствия этого движения вынуждают руководство принимать какие-то сдерживающие меры.

Отсюда — тенденция решать внутренние проблемы за счет хищнической эксплуатации природных ресурсов, создания полувоенной ситуации, эксплуатации других стран, обмана, шантажа, воровства. Не случайно же Советский Союз, обладающий гигантской территорией и огромной массой населения, занятого в сельском хозяйстве, вынужден приобретать продукты питания за рубежом. А кто знает, какова доля, которую занимает воровство научно-технических достижений на Западе в прогрессе науки и техники в Советском Союзе?! Во всяком случае прогресс за счет воровства оказывается экономически выгоднее, чем за счет развития своих внутренних сил. Думаю, что некоторые важные тенденции коммунистического общества (тенденция к застою и к экономическим кризисам в первую очередь) в наше время ослаблены за счет использования стран Запада и колониализма. Если бы мир был коммунистически однороден, эти тенденции сказались бы более роковым образом. Так что коммунизму следует больше бояться не существования конкурирующего с ним Запада, а именно своей мировой победы. Я уж не говорю здесь о будущих военных конфликтах между коммунистическими странами, которые приведут к войнам на полное уничтожение стран и народов.

Тенденция к расширению и гегемонии

Все живое стремится к самосохранению. Правила коммунальности суть правила поведения людей, выражающие это стремление. Одним из важнейших средств самосохранения и самоупрочения для социальных групп является стремление к расширению. Оно обусловлено многими причинами. Назову главные из них. Увеличение размеров группы означает увеличение ее социальной значимости, а значит — рост социальной значимости ее руководителей. Увеличивающаяся группа получает больше средств существования, легче справляется со своей деловой задачей. Облегчается труд членов группы. Стремление людей трудиться по возможности меньше вынуждает ту же долю труда выполнять большим числом людей. Общая тенденция к разрастанию руководящей части населения стимулирует и создает возможности для расширения групп именно за счет наименее производительной части. И руководящие слои населения имеют достаточно власти, чтобы позаботиться о себе. Изобретаются многочисленные должности для подрастающих поколений привилегированных слоев населения. Усложнение производственной и вообще деловой жизни общества имеет ближайшим следствием усложнение управленческого аппарата и расширение социальных групп за счет нового типа специалистов и руководящего аппарата.

Тенденция к расширению имеет место не только в существующих группах, но и по другой линии — по линии образования новых сфер деятельности и новых групп в ней. Сюда устремляется избыточная масса людей, жаждущих улучшить свою социальную позицию. Это несколько снижает напряженность социальной борьбы в обществе и делает более обнадеживающими перспективы жизненного успеха для молодежи.

В масштабах страны эта тенденция к расширению подкрепляется целым рядом других стимулов. Основные из них — стремление сделать все свое окружение однородным и себе подобным, уничтожить материал для сравнений коммунистического образа жизни с другими, уничтожить потенциальную угрозу разоблачений, подчинить себе другие страны и заставить их покрывать дефекты организации экономики страны (например, поставлять продукты питания). Отсюда — постоянно действующая установка проникать во все области пространства, куда есть хотя бы малейшая возможность проникнуть. Идеология дает этому оправдание как самой гуманной и прогрессивной деятельности страны по освобождению человечества от колониализма и эксплуатации. Годами создаваемый аппарат, реализующий эту установку, приобретает такую силу в системе управления, что отказ от нее становится практически невозможным. Немалую роль здесь играет тщеславие руководителей, всемерно поощряемое идеологией и правящей кастой. Общество не имеет в себе никаких сдерживающих начал против этой тенденции. Только внешние ограничения способны (если способны!) остановить растекание коммунистической системы по миру.

Советский Союз является первой в истории и самой сильной коммунистической страной. В прочих странах советского блока коммунизм сложился благодаря завоеванию их Советским Союзом во время войны и навязан этим странам силой. Поэтому роль Советского Союза как гегемона в советском блоке не вызывает сомнений как факт исторический. Более глубокая же социальная тенденция к гегемонизму при этом остается скрытой. А между тем именно она совместно с тенденцией к расширению определила нынешнюю ситуацию в этой части мира.

Тенденция к гегемонии над другими странами вытекает из положения руководства обществом внутри своей страны. Оно и в отношении других стран пытается вести себя так же, как по отношению к частям своего собственного тела-государства. Советский Союз стремится поступать аналогичным образом и в отношении некоммунистических стран, т.е. стремится включить в сферу своего влияния, подчинить, навязать требуемую для него форму поведения (Финляндия, например). Оказавшись в таком положении, некоммунистическая страна имеет большие шансы быть поглощенной Советским Союзом и переделанной по его образцам (Афганистан, например).

Тенденция Советского Союза к гегемонии над всем своим окружением, повторяю, вытекает из самой природы общества и его руководства. Последнее имеет послушный аппарат для этого, армию и опыт. Оно умеет это делать. И нелепо от него ожидать что-то другое. Тенденция к расширению и к гегемонии образуют тенденцию к превращению человечества в сверхобщество, в единый социальный организм с единой системой управления, — в мировой коммунизм. Однако по законам больших эмпирических систем есть критические размеры последних. Так что даже в случае победы коммунизма во всех странах мира неизбежным будет распадение человечества на группы коммунистических стран со своими лидерами. И неизбежной будет борьба этих групп за гегемонию в мире. Нынешние взаимоотношения Советского Союза и Китая красноречиво говорят об этом. Так что наивно надеяться на то, что наступит вечный мир. Скорее наоборот, войны между коммунистическими блоками затмят по ужасам все войны прошлого. К тому же милитаризация диктуется внутренними потребностями страны, а состояние войны или угрозы войны является лучшим средством решения внутренних социальных проблем. Тенденция к расширению и гегемонии имеет своим естественным результатом стремление Советского Союза максимально использовать Запад в своих интересах, добиться заметного перевеса в военном отношении над Западом, создать густую сеть шпионов и «пятую колонну» в странах Запада, создать массы потенциальных и фактических коллаборационистов, короче говоря — сделать все возможное для того, чтобы превратиться в управляющий орган мирового единого сверхобщества. Стремление к мировому господству есть шизофреническая идея тщеславных коммунистических лидеров лишь постольку, поскольку существует объективная тенденция к этому в самом общественном организме. Советский Союз уже приобрел такую инерцию движения в этом направлении, что остановить его способна лишь мировая катастрофа.

Образ жизни

Если судить о жизни в коммунистических странах по статьям западных журналистов, обличительной литературе, критическим выступлениям диссидентов и воспоминаниям эмигрантов, то складывается впечатление, будто там и жить-то нормальному человеку невозможно. Кажется, будто там вообще нечего есть и одевать, негде жить, нельзя слово сказать без угрозы ареста или принудительного лечения в психиатрическом учреждении, нельзя передвигаться по стране, нельзя читать современные книги. Кажется, будто люди только тем и заняты, что борются за гражданские права, организуют религиозные секты, возрождают православие, пьянствуют, мечтают о монархии, ждут не дождутся падения советского строя и, само собой разумеется, мечтают уехать на Запад. А между тем и там живут миллионы людей, живут обычной жизнью, о Западе и не помышляют, менять свой образ жизни не собираются. Они родятся, ходят в школы и институты, влюбляются, женятся, работают, отдыхают, развлекаются, едят и пьют, смеются и плачут. И многие живут неплохо, а то и вообще превосходно.

Коммунистическая апологетика создает, естественно, совсем иную картину своего общества, чем критики. И в этой картине многое справедливо, как и в картине, создаваемой критиками. Где же лежит истина? Реальная жизнь местами красочна, местами однообразна, местами расплывчата и местами прямолинейно четка, местами стабильна и местами переменчива. Чтобы описать ее точно, нужно не перечисление всевозможных наблюдаемых фактов, а специальные методы науки и литературы. Образ жизни страны есть суммарный продукт усилий всех людей во всех разрезах общества и в ряде поколений. Я в моих книгах сравнительно подробно описал составные элементы его. Здесь же я ограничусь лишь некоторыми тенденциями его, обнаружившими себя с неумолимой силой в послевоенные мирные годы и являющимися атрибутом зрелого коммунизма.

Доминирующим состоянием жизни коммунистического общества является унылость, серость, скука, но облеченные в форму официальной бодрости, праздничности, ликования. Здесь все серо — праздники, будни, речи, книги, фильмы, успехи, поражения, преступления, радости, любовь, ненависть. И даже вранье, имеющее целью приукрасить жизнь, является серым. В случаях, когда люди, казалось бы, должны радоваться улучшениям, радость убивается как нечто чужеродное этой системе. По поводу возможной радости проводят грандиозную воспитательную кампанию с целью доказать всем преимущества коммунистического образа жизни. Устраивают митинги и заседания, принимают приветствия, берут на себя обязательства, встают на трудовую вахту. Историческая жизнь общества состоит из речей, заседаний, съездов, встреч, проводов, посещений, награждений, юбилеев, годовщин, планов, отчетов, преодолений. Откройте любую газету или журнал, включите телевидение или радио. Всегда и везде одно и то же, причем на редкость однообразно и заранее предсказуемо. Обывательская жизнь удручающе сера и бессобытийна. Повторение одних и тех же примитивных житейских операций, а для некоторой части — медленное продвижение по служебной лестнице, несколько модифицирующее и  приукрашивающее повседневную рутину. И содержание сознания обывателя, вполне адекватное его бытию, столь же уныло, серо и однообразно. Иногда в душах отдельных людей вспыхивают искры протеста. И кажется им, что из них вот-вот возгорится пламя. Но идут дни, месяцы, годы. Искры тухнут сами или их тщательно затаптывают друзья, соседи, сослуживцы, начальники, подчиненные, — все вместе. К чему тут искры?! Без них спокойнее. Служи. Жри. Спи. Благодари начальство. Жди улучшений. И не рыпайся, все равно ничего не изменишь.

Здесь все затруднено, — еда, жилье, отдых, развлечения, продвижения, мысли, речи. Все надо брать с боем, хватать, выгадывать, ухитряться. Говорят о временных трудностях. Но эта «временность» может тянуться как угодно долго, ибо это есть средство самосохранения общества, средство единства и управления. Ограниченный и опутанный трудностями индивид удобен для манипулирования в массовых случаях. Здесь возможности для руководства почти бесконтрольно манипулировать массами людей и материальными ресурсами поистине неисчислимы. И руководство обществом фактически всей своей деятельностью поддерживает и культивирует этот образ жизни и этого адекватного ему индивида.

Тенденция к снижению жизненного уровня населения и вообще к ухудшению условий жизни здесь является доминирующей. Она пересиливает ту тенденцию к улучшению, о которой я говорил выше. Это не значит, что с каждым днем жить становится все хуже (что не исключено). Это значит, что тенденция к ухудшению, порождаемая самим социальным строем общества, по крайней мере снижает те улучшения, которые могли бы иметь место благодаря общим явлениям прогресса. Угроза ухудшения постоянно довлеет над сознанием людей. Лишь бы хуже не было, лишь бы уцелеть, — такое настроение становится постоянным элементом психологии населения. Массы населения живут в страхе ухудшений и в ожидании их.

Какие-то жизненные гарантии и уверенность в завтрашнем дне действительно имеют место в коммунистическом обществе. Они есть во всяком обществе. Они имеют место для населения и в странах Запада. Но характер и уровень гарантий, а также социально-психологический тип уверенности в завтрашнем дне различны. В коммунистическом обществе за гарантии нужно на каждом уровне сражаться. Нижний уровень гарантий настолько низок, что только люди, неспособные на коммунальную борьбу, вынуждены довольствоваться им. А более высокий уровень достигается тратой всех физических и духовных сил. Даже на высших уровнях за все приходится платить определенной формой поведения, наводящей тоску. Уверенность же в завтрашнем дне прекрасно уживается с постоянным страхом ухудшений и каких-то катастрофических событий. Хотя созидательная сила власти сравнительно невелика, население знает, что ее негативные потенции огромны. Уровень и образ жизни здесь в огромной степени зависит от линии поведения центрального руководства и его намерений. Люди здесь способны активно улучшить свое положение, но в рамках общего уровня и стиля жизни, которые от них лично не зависят. Даже уровень и стиль жизни для привилегированных слоев существенным образом зависит от общего состояния страны в этом отношении. Об этом можно судить, в частности, по тому, что могут иметь представители высших слоев в закрытых распределителях продуктов. Сейчас, например, заурядный магазин на Западе гораздо богаче по ассортименту и качеству продуктов, чем сравнительно высокого уровня закрытый (специальный) распределитель продуктов в Советском Союзе. Тенденция общества к маниакальным мероприятиям и способность власти идти на: них и вообще тенденция к грандиозным непроизводительным тратам, тенденция к росту паразитизма, к авантюризму, к фиктивным предприятиям и прочим явлениям, о которых говорилось выше, имеет неизбежным следствием то, что в самые благоприятные годы в коммунистической стране может иметь место предельно низкий уровень жизни, а страна в целом может долгие годы жить на грани экономической катастрофы. Блестящий пример тому — жизнь Советского Союза в последние десятилетия. Население на личном опыте убеждается в этих качествах своей системы и несет сознание их в себе, в своей психологии.

Недовольство

Коммунистическое общество есть общество людей, недовольных своим положением. Здесь люди принимают свой образ жизни, ибо это есть их собственный продукт и собственная сфера их бытия. Но они недовольны тем, что принимают. Тут недовольны все от мала до велика, снизу доверху. Уборщицы недовольны тем, что трудящиеся ведут себя по-свински, не вытирают ноги от грязи, бросают где попало окурки и битые бутылки. Вожди недовольны тем, что сельское хозяйство никак не хочет подниматься на новую, более высокую ступень, несмотря на их замечательные указания на этот счет, и что появляются критиканы, сомневающиеся в их добрых намерениях и гениальности. Трудящиеся недовольны трудностями с жильем, повышением цен на товары, особенно — на спиртные напитки, плохим продовольственным снабжением, трудностями поступления детей в высшие учебные заведения, очередями, давкой в транспорте. Короче говоря, жизнь для большинства населения построена так, что всегда находится повод для недовольства. Причем, если даже особых причин для недовольства в данный момент нет, граждане здесь привыкли портить друг другу жизнь просто так, без всякого повода. Состояние раздраженности, недовольства, опасения, озлобленности на других, недоброжелательства является здесь обычным психическим состоянием по крайней мере значительной и уж во всяком случае самой деловой части населения. Среди причин, вызывающих недовольство населения, существенное место занимает следующие: несоответствие фактического уровня жизни обещанному и тому, как жизнь изображается в пропаганде; внутренние экономические контрасты и несправедливости; сведения о более высоком жизненном уровне в странах Запада; трудности деловой активности; трудности с переменой места жительства и вообще с перемещениями по стране; отсутствие гражданских свобод; произвол местных властей; дорогостоящие авантюры высшего руководства во внешней политике.

Я уже достаточно много писал о формах проявления и суммирования недовольства в Советском Союзе (см. «Без иллюзий») и не вижу особой надобности повторяться здесь. Выскажу лишь несколько общих соображений по сему поводу. Эти формы разнообразны, — прямые и косвенные, скрытые и явные, активные и пассивные, законные и незаконные. Широкие слои населения проявляют свое недовольство отношением к работе и массовым мероприятиям, отысканием индивидуальных путей компенсации, изворотливостью, пьянством и прочими средствами, образующими их повседневную жизнь. Существенную роль здесь играет критика недостатков на уровне коммун (особенно — в партийных организациях) и в официальной прессе, бесчисленные жалобы граждан в различные органы власти. Среди активных форм выражения недовольства можно указать такие, которые выражаются следующими категориями граждан: улучшенцами, реформаторами, оппозиционерами. Улучшенцы хотят немного улучшить жизненные условия в стране в целом и много улучшить их для себя. Они — оплот режима. Обычно это — представители привилегированных слоев, порою — высшего руководства. Реформаторы хотят существенных перемен в стране. Они тоже за сохранение режима. Но они хотят таких изменений, против которых восстают даже улучшенцы. Например, они говорят об арендной системе в сельском хозяйстве хотя бы вокруг больших городов, о самоуправлении на заводах. Хрущев в свое время хотел решить все трудности страны за счет кукурузы. Власти сами склонны к реформаторской деятельности такого рода, но обычно впустую. Она вырождается обычно в глупости или в пропагандистскую шумиху. Для оппозиционеров характерна критика основ социального устройства и их существенных проявлений в жизни людей. Состав оппозиции весьма неоднороден и непостоянен. В нее попадают отдельные представители из привилегированных слоев (академики, профессора, писатели и даже партийные чиновники и генералы) и из низших слоев (из рабочих, студентов). Однако большей частью это — выходцы из средних и мелких служащих, занятых в области культуры (в науке, искусстве). Иногда оппозиционеры выдвигают идеи глубоких социальных преобразований в стране (вплоть до отмены коммунизма и преобразования страны на основе несуществующей общины и православия), но они не служат для них руководством к действию, не имеют никакого успеха у населения и заслуживают скорее насмешки. Главное в оппозиции — сам факт ее существования. Значительную часть оппозиции образуют люди, которые тянут страну назад в прошлое. Это, например, религиозные секты. И лишь сам протест против режима, преследующего их, делает их явлением до некоторой степени положительным.

Несмотря на то, что на Западе много говорят и пишут об оппозиции в Советском Союзе, с точки зрения роли ва внутренней жизни страны она есть явление довольно жалкое и малоперспективное. Дело в том, что масштабы и судьба оппозиции зависят от бытовых условии в стране, от того, насколько глубоко оппозиция отражает интересы теза или иных групп населения, от реалистичности ее целей, от отношения населения и власти к ней. А с учетом эти обстоятельств напрашивается очевидный вывод: условия для оппозиции в коммунистических странах крайне неблагоприятны. Если гражданин пытается вести оппозиционную) деятельность, будучи членом первичной коммуны, в перЧ вую очередь на него оказывает давление коллектив коммуны. Если он не унимается, его изгоняют из коллектива. Жить, не имея постоянной заработной платы, очень трудно. Кроме того, власти немедленно начинают преследовать такого гражданина как «тунеядца», принуждая его прикрепляться к какой-то коммуне, но в худших условиях и в местах, препятствующих продолжению оппозиционной деятельности. Население не склонно содержать оппозиционеров на свой счет и помогать им, ибо это обычным гражданам просто не по силам, да и рискованно. Объединение оппозиционеров в группы пресекается властями, причем — на законных основаниях. Средства воздействия оппозиционеров на остальное население весьма ограничены, и власти имеют силу и законные права сводить их практически к нулю.

Но самая главная причина слабости оппозиции в условиях коммунистического общества — сама социальная структура населения и положение человека в обществе. Здесь просто практически невозможно выдвинуть какую-то серьезную программу преобразований, которая на достаточно длительный срок и достаточно глубоко завладела бы думами широких слоев населения. Здесь люди обрекаются сражаться за себя своими индивидуальными средствами или через свои первичные коллективы. Те проблемы, которые порождают оппозицию в коммунистическом обществе, для своего решения требуют исторического времени и огромных жертв. Коммунистическое общество находится еще в начале своего пути. А люди хотят улучшений сейчас же, для себя, в крайнем случае — для своих детей, а не отдаленных потомков. Реальные потребности большинства населения таковы, что лишь официальная власть имеет возможность представлять его интересы. Это — обычные жизненные блага: еда, жилье, одежда, отдых, образование, зрелища. Оппозиция же вынуждается отвлекать внимание на проблемы, касающиеся внимания отдельных групп населения, и на крайности режима. Так, проблема демократических свобод является жизненно важной лишь для ничтожной части населения. По указанным причинам доминирующей в обществе является тенденция к подавлению недовольства и оппозиции. Аппарат подавления сравнительно легко справляется с этой задачей при поддержке со стороны населения или по крайней мере при очень слабом его сопротивлении.

Из сказанного не следует, что в этом обществе вообще можно покончить с оппозицией раз и навсегда. Однажды возникнув, оппозиция здесь становится постоянным фактором жизни общества. Порождение оппозиции является столь же неизбежным следствием всего образа жизни общества, как и ее подавление. Это — заурядное явление в скоплении большого числа людей. Можно априори рассчитать все возможные варианты проявления недовольства и все возможные действия властей по их пресечению. Не надеяться на то, что оппозиция будет играть ощутимую роль в самом социальном устройстве страны, пока не приходится. Пока положение таково, что население коммунистической страны более склонно сражаться за свою несвободу против тех, кто хочет его освободить.

Источники прогресса

Хотя в коммунистическом обществе и действует сильная тенденция к застою, было бы грубой ошибкой отвергать способность этого общества к некоторому прогрессу. Я имею здесь в виду не какие-то существенные изменения в социальной структуре и в принципах существования ее, а улучшение условий жизни для отдельных групп населения и страны в целом. Источниками этого является общий научно-технический прогресс, рост культуры населения и рационализация действий коммун, органов управления и вообще различных подразделений системы. Причем руководству обществом здесь принадлежит и функция реформаторства и прогресса. Прогресс здесь исходит главным образом не снизу, — снизу идет как раз тенденция к застою, — а сверху. Это обусловлено самим положением, ролью и возможностями руководства в обществе. Руководство не просто захватывает функцию прогресса в свои руки. Оно вынуждается к этому всей организацией жизни и деятельности людей. Здесь все значительные преобразования осуществляются как решения свыше. Население и коммуны здесь приучены получать все улучшения (как и ухудшения) как дар свыше. Руководство исполняет функцию прогресса не из любви к нему и не из желания осчастливить человечество, а из соображений самосохранения и сохранения целости и устойчивости общества. Дело в том, что в этом обществе даже для сохранения статус-кво требуется производить какие-то улучшения, иначе начнется деградация. Прогресс здесь есть лишь защитное средство от саморазрушения и деградации. Потому-то здесь прогресс принимает форму насильственных реформ и распоряжений сверху. Причем приходится преодолевать косность, инерцию и сопротивление массы населения. Этим отчасти объясняется раздражение властей по поводу критики недостатков общества оппозиционерами и требований скорейших преобразований. Представители правящих кругов по опыту знают, что даже на ничтожный прогресс в том направлении, к которому зовут критики, нужны усилия и время, а большинство требований критиков практически вообще не реализуемы или в реальном исполнении породят еще большие недостатки.

Положение центрального руководства в обществе и его реальные возможности с точки зрения реформаторской деятельности таковы, что если бы даже оно захотело осуществить желаемый прогресс общества, у него из этого ничего не вышло бы. Например, отмена системы прописки (т.е. распределения жилья и прикрепления к месту жительства), введение неограниченного доступа в высшие учебные заведения всем выпускникам школ, разрешение не прикрепляться к первичным коллективам (т.е. не числиться сотрудником коммун) и другие послабления немедленно привели бы к таким катастрофическим последствиям в обществе, что пришлось бы в стране вводить чрезвычайное положение. Коммунистическая система является стабильной лишь при том условии, что упомянутые ограничения свято соблюдаются. В Советском Союзе осуществлялись всякого рода эксперименты с намерением улучшить те или иные аспекты жизни страны. Но в большинстве случаев они кончались неудачей, и выживали лишь те преобразования, которые способствовали установлению наиболее естественного состояния, какое имеет место сейчас в стране.

Необратимость социальной эволюции

В мире еще есть люди, которые надеются, что Советский Союз и другие коммунистические страны вернутся в докоммунистическое состояние. Надежды эти напрасны. Коммунизм — не временный зигзаг в истории, а эпоха. Это — не политический режим, который можно сбросить и заменить другим, сохранив социальный строй страны. Это есть самый глубокий социальный строй, на котором базируется все остальное. Можно сбросить и заменить остальное, но не самую эту основу остального. Коммунизм означает такую перестройку всей организации жизни общества, что обратный ход эволюции исключается в принципе. Здесь возможны только два пути. Первый — физический разгром стран коммунистического блока. Что вырастет на развалинах его, предсказать с полной уверенностью нельзя. Скорее всего — такого же типа коммунистические общества, возможно — с еще более жестокими режимами. Второй путь — борьба за блага цивилизации на основе самого коммунизма. А на это нужно время и жертвы. От способности людей пойти на жертвы и изобрести средства самозащиты зависит судьба цивилизации. Здесь нет абсолютной предопределенности.

Коммунизм, как и любой другой тип общества, несет с собою свои формы неравенства, неравноправия, несправедливости, эксплуатации одними людьми других. Но он несет с собою и нечто гораздо более серьезное: социальный отбор наиболее приспособляемых индивидов, подкрепляемый систематической идеологической обработкой населения, что имеет неизбежным результатом определенное направление социально-биологической эволюции человечества. Общество производит адекватных себе граждан, т.е. производит людей, которые способны жить лишь в обществе такого типа и которые своей обычной жизнью в свою очередь сохраняют породившее их целое. Поворот человечества к коммунизму есть не просто смена спектакля, разыгрываемого одними и теми же неизменными актерами, но смена актеров, которым предстоит на новый лад переиграть старые спектакли и изобрести свои новые.

Теперь все зависит лично от тебя самого, человек! Покажи, на что ты способен, венец творения!

21.3.1980

Мюнхен