Вероника Иванова

Берег Хаоса

Нить первая.

Волны замерли

В ожидании бури:

Вдруг, пройдёт мимо?

Перо неуверенно качнулось и замерло, упираясь наконечником в вязь каракулей на листе невыбеленной бумаги, грубые волокна которой, быстро смекнув, чем можно поживиться, принялись жадно всасывать в себя остатки чернил, все, до последней капельки. Не прошло и вдоха, как тонкий хвостик последней в строке буквы обзавёлся соседом – бурым топким болотцем с причудливой береговой линией. Да, не надо было углубляться в размышления: и бумага попорчена, и чернила впустую израсходованы. Капелюшечки, конечно, но сам факт... Бережливее следует быть. Даже с казённым имуществом.

«Когда нежной розой алеет восток и...»

А собственно, что «и»? Положим, с первой строчкой я справился, но переводу подлежит вдесятеро большее количество совершенно невразумительных сведений. Иногда жалею, что связался с Гебаром: такая лавина эльфийских частушек мне и в страшном сне не могла привидеться. Зато теперь... Хотя во всех неприятностях есть крупица пользы: если бы не случайная встреча с любителем инородной поэзии, я забросил бы свои стихоплетческие забавы до лучших времён. То есть, до самого отправления в мир иной. Но судьбе было угодно другое, и она столкнула меня нос к носу с человеком, который, услышав из моих уст: «Да так, рифмую под настроение», быстро нашёл применение свободному времени. Моему, разумеется. Правда, надо отдать Гебару должное: он сам делает тщательный и подробный перевод с эльфийских наречий. И тиранит им меня.

Ладно, вернусь к трудам неправедным. Что там дальше?

С группой рун, обозначающей «время суток вскоре после начала восхождения дневного светила из-за горизонта», проблем нет. А о чём поведает второй фрагмент рунного узора? «Ночное светило теряет свою силу, неспособное сравниться сиянием со светилом дневным, восходящим всё выше и выше». М-м-м...

Ох уж этот Гебар со своими деталями! Почему не написать «солнце» и «луна»? Только потому, что в оригинальном тексте они именуются по-эльфийски – Sahlary и Mehlary? Можно подумать, блюстители закона заглянут в эти жуткие каракули и приговорят к недобровольному, но щедрому взносу в королевскую казну за «пренебрежение традициями и попирание устоев»! Ерунда. Не приговорят: им хватает доходов от молодёжи, вовсю распевающей на улицах зачастую непонятные, но странно притягательные и необыкновенно мелодичные песни пусть и чужого, однако несказанно богатого на таланты народа. Глупо продолжать бороться с тем, что уже победило, но, как говорится, «мы – будем». Потому что упрямые.

Я тоже упрямый. И домучаю строчку сегодня! Хотя бы одну.

Но сначала придумаю рифму на «восток». «Исток», «росток», «лепесток» – самые очевидные, следовательно, нужно выбросить их вон: я же поэт, а не грубый ремесленник... Уж лучше бы был ремесленником, право слово!

А неочевидное? Восток, восток, восток... Ударение на последний слог, непременно... Сочетание букв «сто» необходимо. М-м-м. Сто, сто, сто... Может, чем-нибудь их разбавить? Добавить ещё одну буковку между. Например, «в». Получается «ство», и это уже приятнее. Потому что... Есть очень хорошее и, главное, подходящее слово. Волшебство. Сияние луны, которое исчезает, теряясь в свете восходящего солнца. Теряясь. Тая. Есть!

«И тает в рассвете луны волшебство». Ай, какой я молодец!

Дальше в записи Гебара заглядывать не буду: они воистину бесконечны, а мне только позавчера удалось закончить и отослать предыдущий заказ. Нет, писать стихи самому и проще, и удовольственнее. Жаль, что мало кому это требуется, особенно осенью: вот по весне, наперебой с котами, остервеневшие от любви кавалеры завоют и вспомнят, что ни одна дама в мире не сможет остаться равнодушной, получив надушенный листок с проникновенными строками. И будет у меня много работы... И деньги будут. Если поборю своего самого страшного врага – лень.

Я откинулся на спинку кресла, продолжая крутить в пальцах перо. Точнее, то, что от него осталось. Спасибо Дарису, постарался: понимаю, дел мало, скука смертная, но разве это повод хвататься за ножницы и заниматься стрижкой перьев? Получившиеся огрызки способны очаровать только слепого. До момента, когда он нащупает неровные края срезов, не далее. Да и наконечник уже поизносился: линия получается слишком толстая, чернила так и норовят стечь в самый неподходящий момент. Придётся в ближайший день отдохновения забыть о покое в мягкой постельке и с раннего утра отправиться на другой конец города в лавку, торгующую товарами для письма. Нет, разумеется, буду закупать перья и бумагу исключительно для собственных надобностей, а на службу, так и быть, снесу то, что медленно, но верно приходит в негодность дома. Тем более, тратить буду свои монеты, а не казённые, потому что полагающиеся на содержание управы деньги, равно как и жалованье служащих в управе людей, никак не хотят добраться до места назначения...

А всё-таки, что идёт по тексту дальше? Ох уж эти трируния! Впрочем... Последняя группа состоит всего из двух закорючек. Занятно. Смена ритма? Надо бы хоть послушать, как это звучит в эльфийском исполнении... Ладно, приду домой – послушаю. Можно было притащить пьюпа в управу, но чегой-то я с утра оказался на удивление ленив: задора хватило только на разжигание печи и заваривание свежего травяного настоя, который и прихлёбывался мной всё то время, которое обычно расходовалось на то, чтобы окончательно проснуться, собрать сумку и одеться. В итоге перечисленные действия исполнялись впопыхах, на скорую руку и, разумеется, их результаты не страдали совершенством. А самое главное из них – окончательное прощание со сном – вовсе смогло осуществиться только по моему пришествию на службу, и то не сразу: зевал ещё долго, часа полтора.

«Взгляд, своим цветом более всего походящий на морскую воду, наточенная кромка лезвия, предзимние заморозки». И это всё – описание взгляда? У самого глаза соберутся в кучку, пока сообразишь, что имелось в виду сочинителем. А последнее двуруние? О чём расскажет оно?

«Полупросьба, полуприказ, требование не нарушать тишину, обращение к тому, от чьего лица ведётся повествование». Хм...Если отставить в сторону поэтику и романтику, всё сводится к очевидно-простому: заткнись. Видимо, слушатель уже настолько устал от разглагольствований певца, что желает только покоя. Но ведь от меня требуются красивые и по возможности близкие к первоначальному смыслу стихи, а не грубая проза (которая, как ни говори, а всё же больше соответствует жизни)... Ладно, буду «украшать».

«Заткнись», значит. Угу. Ага. Допустим, можно заменить это словом «замолчи». А как быть с просьбой-приказом? С одной стороны должно чувствоваться повеление, а с другой, как бы поточнее выразиться... Что обычно чувствуешь, когда просишь? Отчаяние. Ну да, конечно: если у вас всё уже есть, и просить не нужно. Просьба рождается от нехватки, а нехватка в свою очередь сопровождается недовольством, в крайних случаях перерастающим в самое настоящее отчаяние, уж в чём, в чём, а в этом вопросе я разбирался. Долго и нудно... Хорошо, оставим пока в покое последнюю строку в куплете и обратим взор на предпоследнюю.

Взор, да. Сине-зелёно-голубой, если верить переводу. Вместе получается «лазоревый». А что, вполне приемлемо: и поэтично, и понятно. Лазоревый взгляд... Нет, лазоревые глаза. Которые смотрят... волком? Отнюдь: сказано про что-то острое, наточенное. Лезвие. Глаза-ножи? Слишком просто звучит. Глаза-кинжалы? Уже лучше. Мечи? Точно! У меня же как раз получается окончание строки на «-чи»! Мечи лазоревых глаз. О, простите, забыл ещё одну подробность: «заморозки». То бишь, взгляд холодный. Замороженный. Ледяной? Всё складывается и совершенно чудно.

«Лазоревых глаз ледяные мечи» – чем не третья строка? И что же они делают, ожидая от находящегося рядом певца исполнения сокровенного желания «замолчать»? Не просят и не приказывают, а делают что-то другое, близкое, но стороннее... Может быть, заклинают?

Есть. Попал в цель.

«Лазоревых глаз ледяные мечи меня заклинают: „Молчи!“

Наверное, стоило сначала заглянуть в конец песни, чтобы сдуру не описать трагедию там, где имеется всего лишь милое объяснение в любви, но... Лениво мне. К тому же, вполуха послушав оригинал, не возьмусь утверждать, что в нём всё радужно и безоблачно: отдельные переливы мелодии очень даже тревожны.

Ну, теперь точно: всё! Устал. Хотя многие (если не подавляющее большинство) полагают работу ума делом простым и не требующим особых усилий, я почему-то после каждого стихоплётства сам себе напоминаю ситри[1]. Напоминаю после использования, разумеется, становясь таким же выжатым и жалким. Надо было сделать перерыв, ой надо было! Хоть ювеку[2] не думать о рифмах и поэтических красивостях... Впрочем, ещё не поздно: вроде в ближайшее время служба не собирается очнуться от забытья и заставить бросить все силы на её исполнение, так что...

– Тэйл, тут тебя хотят видеть.

Лицо Дариса, открывшего дверь и заглянувшего в мой кабинет, выглядело встревоженным и растерянным одновременно. Положим, второе качество было присуще старшему тоймену[3] от рождения, причём, присутствовало только в его внешности, а не во внутреннем отношении к миру, а вот первое, проявляющееся крайне редко, заставило напрячься и меня. Но можно было не тратить зря душевные силы: то, что случилось вдохом спустя, всё равно превзошло бы самые жуткие ожидания и любые фантазии.

Отодвинув Дариса, совершенно не сопротивляющегося напору, в сторону, в мою скромную обитель вошли четверо. Впереди – низкорослый, и видимо вследствие этого мнящий себя персоной, заслуживающей пристального внимания, живчик возраста, перевалившего за средний, но далёкого от преклонного. Коротко стриженые волосы с проседью, некогда, по всей видимости, чёрные. Такие же тёмные и масляно поблёскивающие глаза, круглые и маленькие. Умильная улыбка силится придать губам дружелюбное выражение, в короткопалых кистях – кожаная папка с медными уголками. Одет, как полагается в управах, приближённых ко двору: только тёмные тона и дорогие ткани. Строгий камзол, застёгнутый на все пуговицы, безукоризненно белое и кричаще скромное кружево воротника, штаны заправлены в мягкие голенища сапог. Не верхом приехал, а в карете, значит... Заказчик? Всё может быть.

Но продолжить осмотр не позволили. Живчик улыбнулся ещё шире и противнее, обращаясь ко мне:

– Вы здесь старший?

В какой-то мере, действительно, старший. Из тех троих, кто сегодня взял себя за шкирку и пришёл на службу. О, что это я до сих пор сижу в кресле? Невежливо. Встаю, коротко кланяясь:

– Да, пока нет ллавана[4], слежу за порядком в управе.

– Могу я узнать ваше имя и должность?

– Меня зовут Тэйлен. Должность – вьер[5].

Пришелец оживился ещё больше, и причина стала ясна очень быстро:

– Рад познакомиться, heve[6] Тэйлен! Надеюсь, мы с вами быстро сможем найти общий язык.

– Как пожелаете, heve...?

– Салим, heve Салим!

– А могу я узнать, что именно привело вас...

– Конечно!

Он открыл папку, извлёк из неё плотный пергаментный лист, отягощённый восковым печатным оттиском, и протянул мне, натужно-воодушевлённо сообщая:

– Будем работать вместе!

Это с какой же такой неожиданной радости? Опускаю взгляд на безукоризненно выписанные и завидно чёрные строчки букв: мне такая тушь большую часть времени только снится.

«По распоряжению ллавана Головной управы... heve Гоир... за неоднократные нарушения подчинённости... назначить служебное следствие... временное исполнение обязанностей ллавана Малой управы... возложить на предъявителя сего, heve Дьясена... до окончания следствия.»

Вот так новость. А я-то надеялся отправиться на трёхдневье отдохновения в состоянии покоя... Всё внутри ухнуло и обрушилось вниз, куда-то в область пяток. Вместе со скромными планами и надеждами.

– Heve Дьясен?

Из-за спины живчика выступил новый пришлец – грузный, с одутловатым лицом и странно застывшими навыкате глазами, одетый в том же духе. По форме одежды мужчин вообще можно было бы назвать близнецами, только один был до крайности оживлён, а второй до той же степени крайности заморожен. Или отморожен – как кому больше нравится (лично я, по некоторому размышлению, счёл более соответствующим действительности второй вариант).

Кланяюсь и ему:

– Рад познакомиться, heve.

Он не издал ни звука, судорожно кивая. Испуган? Растерян? Не верит счастью назначения на ответственный и значимый пост? Хе-хе-хе. Насчёт поста: сомнительное счастье, на мой скромный взгляд. Хотел бы я посмотреть на того умника из Головной управы, который прислал нам нового ллавана. Наверняка ведь расписывал в самых радужных красках, куда отправляет бедолагу, говорил, какое место денежное, да как богато обставлено... Угу. Денежное. Второй месяц сидим без каких бы то ни было денежных поощрений за добросовестный труд. Гоир, конечно, кое-что получил в обход казначейства, потому и отправился с лёгкой душой на южные лечебные воды поправлять здоровье, а вот простым смертным доходы на поддержание себя в живом и здравом состоянии, как водится, не положены.

– Мы можем поговорить здесь?

Живчик озирает мой кабинет – пять на восемь футов с мебелью в составе стола и пары кресел, а также нескольких открытых шкафов по стенам, на полках которых высятся кипы бумаг. И присесть-то негде...

– Давайте пройдём в другую комнату.

Веду их в переговорную – она чуть ли не вдвое больше, а уж по количеству мест для сидения превосходит обстановку моей обители и вовсе в три раза. Сегодня комната пустует: престарелая дама, ведущая переписку и переговоры с заказчиками, в силу преклонного возраста и временного отсутствия ллавана тоже не утруждает себя каждодневным посещением управы.

– Пригласите всех работников, – уже совершенно по-хозяйски велел Салим. – Мы объявим волю головного ллавана.

– Да, разумеется.

Десять шагов по коридору, и я у дверей кабинета, в котором располагаются старшие тоймены управы.

– Чего там?

Это спрашивает Дарис: двадцать три года, рост выше среднего, смуглая кожа, глаза тёмные, волосы цвета морёного красного дерева, черты лица крупные, маловыразительные, женат и счастлив в супружестве.

– Все идём в переговорную.

– Зачем?

А это уже Ксантер: двадцать четыре года, рост высокий, глаза светло-зелёные, волосы светло-каштановые, черты лица не менее крупные, но более привлекательные, чем у Дариса, не женат, но собирается. Наверное. Может быть.

– Новое начальство приехало.

– Что?!

– Ладно, идём: сейчас всё узнаем из первых рук.

Парни переглянулись, словно посмотрелись в зеркало: оба выглядели одинаково испуганными, но я не стал дожидаться новых расспросов хотя бы потому, что сам пока не знал ни единого ответа, и вернулся в переговорную.

Когда мы трое уселись перед четвёркой незнакомцев (двое не представленных оказались сопровождающими охранниками, о чём можно было догадаться и без объяснений, по каменным рожам и отсутствию мысли в глазах), живчик тоже малость растерялся:

– Это все работники управы?

– Да, все, кто сегодня на службе.

Кажется, Салим не ожидал такого развития событий, потому что сделал паузу аж на несколько вдохов. Впрочем, ему, судя по всему, мало что могло испортить настроение: тишина оборвалась так же внезапно, как и началась.

– Разрешите представить вашего нового ллавана: heve Дьясен!

Ксантер не преминул спросить:

– А со старым что?

Вообще, тоймен-красавчик (коим его не без основания полагали все особы женского пола) отличался умением общаться с кем бы то ни было и мог очаровать и расположить к себе любого собеседника, но временами нарочно менял местами настойчивость и наглость. Салим, надо отдать ему должное, взял себя в руки и отнёсся к выпаду благодушно:

– Вот прочтите, здесь всё изложено.

Уже знакомый мне пергамент перекочевал в руки Ксантера. Дарис заглянул приятелю через плечо, и оба тоймена долго и внимательно изучали представленную писанину, потом, растерявшись и помрачнев ещё больше, вернули лист обратно.

– И... что будет?

Хотя в этом месте настоятельно требовалось участие новоявленного ллавана, живчик вновь не позволил тому сказать и слова:

– Как это что? Вы будете работать, как и прежде!

– Как и прежде?

– Ну конечно! Ничего не меняется, просто теперь над вами будет начальствовать другой человек, вот и всё! Под его дланью управа станет богатой и процветающей! Вы только посмотрите, как убого она обставлена сейчас! Мы переедем в центр города, у вас будут большие, светлые кабинеты, с бейисинскими коврами и креслами, обитыми кожей...

И будем мы счастливы, в общем. Что ж, многое становится ясным, но погожу с выводами. Пока.

Салим заливался соловьём, но недолго:

– Пока вы можете вернуться туда, где находились, а мы поговорим с heve Тэйленом.

Парни не заставили себя упрашивать и быстренько убрались в коридор, а живчик обратился ко мне:

– У вас есть ключи от кабинета ллавана?

– К сожалению, нет.

– Он всегда держит их при себе? А если понадобятся какие-нибудь бумаги?

– Heve Гоир уехал всего на месяц, а у нас сейчас нет никаких срочных дел, так что и смысла оставлять нам ключи не было.

– А вы – его доверенное лицо, я правильно понял? И распоряжаетесь здесь?

– Я только слежу за порядком.

– А печать?

– Наверное, в кабинете.

– У вас нет даже печати? Как же вы замещаете ллавана?

– Я же сказал: всего лишь наблюдаю и по мере надобности решаю незначительные вопросы.

Моя откровенность произвела на Салима нехорошее впечатление. Нехорошее, впрочем, исключительно для меня: узнав, что ни печатью, ни правом подписи под документами, ни прочими властными полномочиями я не обладаю, живчик вычеркнул имя «Тэйлен» из списка тех, с кем имеет смысл что-либо обсуждать.

– Так-так-так... Что ж, heve, тогда скажите, где хранятся свитки договорённостей?

– А здесь и хранятся, – я кивнул на стенные шкафы.

– Нам нужно с ними ознакомиться. И с платёжными обязательствами тоже.

– О, тогда вам нужен наш пэйт[7].