– О, у тебя не возникнет с ними больших проблем. – Саймон небрежно пожал плечами. – Ты на добрых два-три стоуна тяжелее меня. Мама говорит, что под Саймоном – я имею в виду ее первого мужа – они ходили послушными ягнятами. Она считает, что это имеет какое-то отношение к весу.

Уолтер многозначительно взглянул на Ямллэдда, который пустился галопом так, будто мог делать это до бесконечности. Хотя он и не верил, что наездник или какое-то обстоятельство могло сделать из таких боевых коней послушных ягнят, красота и неутомимая энергия животного не оставили его равнодушным. И к концу их тридцатимильной поездки, когда Бью начал выказывать признаки усталости и всадники спешились, Ямллэдд выбрал одного из людей Саймона, возникшего в поле его зрения, и принялся демонстрировать искусство нападения так, будто его только что вывели из конюшни. Животное на самом деле казалось полным сил, и Уолтер решил принять жеребца, если ему предложат подобного. На худой конец он мог смешать его родословную с самой обыкновенной кобылой, чтобы сохранить силу и храбрость, искоренив в то же время дьявольскую горячность.

Один из людей Саймона ждал их в Цуимду, но его новости были двухдневной давности и оказались ненамного свежее тех, что доставил Эфан. Все же он добавил одну новую деталь. В лесах близ Монмута полным ходом шла вырубка деревьев, больших деревьев, а звуки наковален в замке раздавались на протяжении всех ночей.

– Вырубка деревьев скорее напоминает подготовку к нападению, нежели к обороне, – заметил Уолтер.

– Звучит вполне правдиво, – согласился Саймон, покачав головой. – Мне это не нравится.

– Да, – согласился Саймон с мрачным видом. – Я думаю, нам необходимо знать больше. Что ты скажешь на то, если мы отправимся в Абергавенни и остановимся там на ночь? Тогда Сиуорд сам успеет прибыть к нам из Монмута и рассказать свежие новости.

– Скажу, что так мы и должны поступить, – ответил Уолтер одновременно одобрительно и с сожалением; в конце концов, Саймон только три дня как женился.

Однако в отношении себя Уолтер был доволен. Чем дольше он будет находиться вдали от Билта, тем скорее успокоится Мари. Затем до него дошло, что он не сможет попрощаться с Сибель, если ее родители откажут ей в разрешении остаться. Эта мысль понравилась ему гораздо меньше. Но в эту же минуту он нашел решение проблемы. Если по его возвращении ее не окажется в Билте, он позаимствует лошадь и отправится в Клиро, что находился не более чем в двадцати милях. Лорд Джеффри говорил, что они остановятся там.

Саймон отослал двух человек к Ллевелину с новостями о том, что они слышали и что планировали предпринять, наказав им оповестить обо всем Рианнон и сказать Сибель, если она еще будет находиться в Билте, что Уолтер вернется, как только сможет. В Абергавенни они обсудили эту проблему с Джилбертом Бассеттом, который отнюдь не был расположен смеяться над их озабоченностью. Он получал послания Ричарда, и, следовательно, знал все, кроме последней новости. Она обрадовала его не больше, чем Саймона и Уолтера.

– Они ставят нас в безвыходное положение, – проворчал он. – Если нам придется оставаться взаперти, ожидая их нападения, у короля появится время для того, чтобы собрать еще больше денег и людей. Более того, если Ричард откажется уступить планам лорда Ллевелина, он, вероятно... – Бассетт не сказал «превратится в предателя», вспомнив, что Саймон, несмотря на то, что воспитывался у Пемброков, являлся вассалом Ллевелина. – И мы не можем напасть на них, – печально продолжал он. – В таком укрепленном положении, в каком находится сейчас Монмут, мы скорее сами разобьем лбы о его стены, нежели пробьем их.

– Давайте подождем, что скажет Сиуорд, – предложил Саймон. Ни он, ни Уолтер не были особо взволнованы показным отчаянием Бассетта. Джилберт имел привычку преподносить ситуацию в наихудшем свете, пытаясь убедить себя и других, что другого хода событий быть не может. Таким образом, он утешал себя, ибо если что-нибудь случалось, то оно соответствовало не самым худшим его ожиданиям. Люди, знавшие Бассетта хорошо, либо игнорировали его мрачные прогнозы, либо обладали теми же свойствами характера, так что не очень страдали от этой его особенности. Однако на сей раз его уныние, похоже, имело некоторые основания. Доклад Сиуорда подтвердил наихудшие предположения. Двое из людей Саймона в данное время находились внутри Монмута, разыгрывая из себя пару валлийских серфов. Сомневаться в том, что Джон Монмутский тщательно готовится к нападению, больше не приходилось. Боевые башни и машины сооружались в разборном виде, так, чтобы их можно было быстро переместить и установить для осады. Крупный рогатый скот собирали, несомненно, для того, чтобы гнать его с армией, Преследуя при этом две цели: заделывать свежими шкурами башни и тараны и кормить людей. Вдобавок ко всему, в Монмут прибывали все новые люди и провизия, и теперь они подходили к замку по безопасным дорогам с вооруженными эскортами.

Поскольку Бассетт все это уже предсказал, он казался сейчас почти мрачно-довольным.

– Так, так, – сказал он, когда на следующий день Саймон и Уолтер сели на лошадей, чтобы доставить безрадостные новости обитателям Билта. – Думаю, мы должны что-то предпринять, возможно, сделать отвлекающий маневр в направлении самого Глостера.

Ни Саймон, ни Уолтер не ответили на это. Бассетт был благородным воином, но он относился к своему положению вне закона как человек, бесповоротно лишенный всех своих владений. Против короля он затаил огромную злобу, которую не могли смягчить никакие угрызения совести, что доставляли столько несчастья Ричарду. Вряд ли Ричард счел бы предложенный Бассеттом метод выходом из ловушки, которую готовил Джон Монмутский. Ричардом овладевало настоящее отвращение при мысли о непосредственной атаке на Генриха. И Ллевелин, Чьи устремления сводились к добыче, которую можно было получить от нападения на Шрусбери, вряд ли пошел бы на такие убытки.

Таким образом, беседуя между собой по дороге домой, Саймон и Уолтер фактически проигнорировали предложение Бассетта. Они ехали, не щадя сил, остановившись только раз, чтобы дать передохнуть коням, пока еще было светло, и дождаться луны с наступлением темноты. К тому времени, когда они прибыли в Билт, люди Саймона остались далеко позади, а голова Бью беспомощно болталась из сторону в сторону – конь был истощен. Только у Ямллэдда все еще находились силы, чтобы шарахаться от теней и тихо ржать от досады, что Саймон удерживает его на одной скорости с Бью. Чтобы приободрить Бью, Уолтер нежно погладил животное по шее. Он любил своего боевого коня и ездил на нем еще достаточно часто, чтобы тот не испытывал недостатка во внимании, но Уолтер снова начал думать о том, как смешать с родословной серых скакунов более мягкую породу.

Иное цоканье копыт по утоптанной деревенской дороге отвлекло внимание Уолтера от лошадей. Подняв глаза, он увидел, что они проезжали мимо церкви. Внезапно он вспомнил события предыдущего утра. Тень тяжелой ноши, которую он принес в эту церковь, снова нависла над ним. Уолтер закусил губу. Он забыл оплатить епитимью. Уолтер натянул поводья Бью, и усталое животное остановилось.

– Саймон, – спокойно позвал Уолтер, – у тебя есть кошелек?

Саймон не без труда осадил рвавшегося вперед Ямллэдда.

– Да, – ответил он.

Уолтер спешился и, осторожно поглядывая на Ямллэдда, сделал несколько шагов по направлению к Саймону. Затем протянул руку.

– Дай его мне. Ты знаешь, сколько в нем?

– Совсем немного, двадцать или тридцать шиллингов, – ответил Саймон, отстегнув кошелек от пояса и бросив его Уолтеру. Глаза его горели от любопытства, но он понимал, что Уолтер не заметил этого в темноте, и не стал задавать вопросы.

– Езжай, – велел ему Уолтер. – Скажи привратнику, что я буду через несколько минут после тебя.

Он привязал поводья Бью к ручке двери и зашел внутрь, снова натянув капюшон на лицо. Из-за мрака снаружи свет крошечного вечного пламени, казалось, освещал всю внутреннюю площадь. Уолтер направился к дальней стене, где находилась открытая дверь в покои священника.

– Отец, – позвал он и, услышав испуганные оханья отца, добавил: – Не вставайте, отец. Я пришел только сказать, что согрешил снова, но этот грех иной. Под натиском обстоятельств я совсем забыл об епитимье, которую вы на меня наложили.

Уолтер услышал скрип кровати и вспомнил, что священник не мог понять его, но он не сомневался, что старик оправился от испуга, ибо направлялся к нему. Уолтер вложил кошелек Саймона в руку духовника. Он знал – то, что было мелочью для Саймона, могло оказаться полугодовым доходом для бедного священника.

– Меа culpa[11], – сказал Уолтер. – Меа culpa, – повторил он, зная, что священник поймет это.

Старик сжал кошелек.

– Те absolve[12], – ответил он, и что-то в его голосе подсказало Уолтеру, что священник узнал его.

– Benigne dicis... – Уолтер надеялся, что это означает «спасибо вам». Он слышал подобную фразу в ситуациях, которые подразумевали благодарности. – Benigne dicis, – повторил он, пятясь назад.

Священник не шелохнулся, но, когда Уолтер исчез и закрыл дверь, он пошел дальше в церковь и открыл кошелек, чтобы изучить его содержимое в дрожащем свете близ алтаря. Затем он упал на колени и страстно возблагодарил Бога. Он бы не осмелился просить так много, и все же Бог даровал ему это, простив жадность, терзавшую его последние два дня.

Испытывая теплое чувство удовлетворения от того, что получил возможность прочитать забытые ранее молитвы, Уолтер предоставил Бью собственной медленной поступью взбираться на пригорок. Повторение хорошо знакомых святых канонов действовало успокаивающе, и к тому времени, когда Уолтер достиг замка, он наполовину уснул. Дорога была длинной, а в прошлую ночь они столь долго беседовали с Бассеттом, что он почти не спал. Однако Уолтера озадачила встревоженность слуги, который ждал у дверей, чтобы проводить его в палату принца Ллевелина. Там де Клер обнаружил Саймона, отогревающегося у огня, рядом с которым сидели лорд Гвинедда и граф Пемброк. Оба были одеты в ночные рубахи и сидели с заспанными глазами – свидетельство того, что их разбудили в разгар первого глубокого сна.

– Ты согласен с заключениями этой горячей головы относительно донесений его людей? – спросил Пемброк Уолтера, с нежностью стискивая руку Саймона.

По вопросу Уолтер понял, что Саймон уже умудрился пересказать все сведения.

– Согласен, и Джилберт Бассетт тоже, – ответил Уолтер.

– Ну, Джилберту хоть десять фунтов золота подари – он и в них увидит свидетельство приближающейся беды. – Пемброк пожал плечами. – Я не сомневаюсь, что они готовятся к войне, но не могу понять, как они узнали, что я собираюсь двинуть свои войска на север. – Он посмотрел на Ллевелина. – Мы были наедине, когда говорили об этом, не считая одного раза за завтраком, но я не думаю, что Уолтер распространил эти новости. Так как...

– Почему Джону Монмутскому должны быть обязательно известны наши планы? – спросил Ллевелин. – Тот факт, что мы заключили союз – а об этом должны знать все королевские войска – подразумевает, что будущие действия должны развернуться близ моих земель. Кроме того, – указал он, – поскольку вы не продолжили атаку в течение первой недели, в то время как знали, что гарнизон в замешательстве, Джон мог решить, что сражение ослабило ваши силы гораздо больше, чем это было на самом деле.

– Я не подумал об этом, – признался Пемброк, нахмурив брови. – Мерзавцы! – воскликнул он, резко вскакивая на ноги. – Они, возможно, замышляют атаку сейчас, пока я здесь.

– Сядьте, Пемброк, сядьте, – сказал Ллевелин. – Никто не проведет армию маршем из Монмута в Абергавенни или Аск раньше того, как туда прибудете вы.

– Они еще не готовы к маршу, – успокоил его Саймон. – Еще два дня назад приготовления были закончены только наполовину.

– Да, но есть кое-что еще, – вставил Уолтер. – Я уверен: что-то из всего нам рассказанного заставило нас поверить, что Джон Монмутский на самом деле знает, что вы планируете отправиться на север. – Он повернулся к Саймону. – Кто это говорил: человек в Цуимду или это был Сиуорд? Сейчас я точно не могу вспомнить, но все мы, в том числе и Бассетт, были убеждены, что...

– Это не имеет значения, – невозмутимо вставил Ллевелин. – Как я упоминал в первый раз, любой знающий меня человек мог допустить такое, а Джон Монмутский в разные периоды времени был мне и другом, и врагом. Давайте, как и Бассетт, полагаться на худшее и думать, что Монмут каким-то образом посвящен в наши планы нападения на Шрусбери.

– В таком случае, я считаю, что мы должны изменить планы, – заметил Ричард.

– Ни в коем случае, – сказал Ллевелин, покачав головой, – как раз напротив. Монмут ожидает, что вы оттянете свои войска из Абергавенни и Аска и двинетесь на север. Не разочаровывайте его. Вы должны действительно увести людей из замков. – Он засмеялся, отметив, как лицо Пемброка искажает гнев. – Сейчас, сейчас, Пемброк. Многие говорят про меня, что я хитрый лис, но еще никто не называл меня дураком. Я сказал, что люди должны покинуть замки. Но я и словом не обмолвился, что они должны уйти далеко.

– Клянусь Богом! – воскликнул Ричард. – Должно быть, я все еще сплю, коль не додумался до этого сам!

Глаза его засверкали, он сдержал улыбку, но не потому, что хотел скрыть радость, а ради своих израненных губ. Ричард все еще не мог спокойно предлагать планы нападения на людей и собственность короля, но относительно собственной обороны он не чувствовал никаких угрызений совести. Если Джон Монмутский покинет свой замок с армией и вооружением с целью захвата замков Ричарда, то Ричард не сомневался в своей правоте и справедливости использовать любые средства при защите себя и своих земель. Несомненно, Ллевелин предлагал засаду.

Уолтеру все стало ясно минутой-двумя раньше, чем Ричарду, ибо близкое знакомство с Саймоном давало ему лучшее представление о том, в каком направлении работает мозг Ллевелина. Однако от этого представления Уолтеру стало как-то не по себе. Ему показалось, что принц Ллевелин с чрезмерным усердием обходит стороной вопрос о том, как новости о намерении Ричарда повести своих людей на север достигли Джона Монмутского.

Уолтер не мог избавиться от вопроса: не сам ли лукавый лорд Гвинедда отослал маленькую пташку, пропевшую интересную историю на ушко Монмуту? Но зачем? Поначалу Уолтер решил, что это было бы безумием, безрассудным актом предательства. Затем он понял, что никакого безумия тут нет вообще. Подобная хитрость должна была имитировать именно то, что якобы намеревалось иметь место.

Джон Монмутский считал, что он нападет и захватит Аск с Абергавенни, пока Ричард будет находиться слишком далеко, чтобы защитить свою собственность. Следовательно, он выведет свою порядочных размеров армию на открытую местность, где для армии Ричарда появится надежда уничтожить ее. Затем, при условии, что войска Ричарда не очень сильно пострадают, они ринутся на север, воссоединятся с людьми Ллевелина, которые возместят, по крайней мере, числом, тех, кто погибнет в сражении с армией Монмута, и нападут на Шрусбери. Несомненно, Ллевелин надеялся, что королевские войска будут сломлены поражением и не придут на поддержку Шрусбери.

Уолтер решил, что никакого предательства нельзя усмотреть – если не считать нечестного способа, с помощью которого он был подготовлен. План давал Ричарду возможность нанести действенный удар, а Ллевелина избавил бы от всякого риска. Вряд ли бы его валлийцы выиграли битву с армией Монмута. Уолтер очнулся от своих мыслей посреди фразы.

Ллевелин как раз говорил:

– ...нужно все тщательно обдумать. Вы должны вывести своих людей за день-другой до того, как Монмут будет готов выступить. Вам нельзя слишком долго находиться в засаде, ибо тогда увеличиваются шансы, что дозоры Монмута наткнутся на какие-нибудь признаки, которые насторожат их.

– Да, вы правы, – весело согласился Ричард, – но этот план удастся только с разведчиками Саймона. Думаю, я могу рассчитывать на них?

– Конечно, – с готовностью откликнулся Саймон. Ллевелин кивнул, но нахмурился.

– Не думаю, что как-то помогу вам, если предложу несколько сотен лучников. Насколько вам известно, мои люди плохо подготовлены к сражениям на открытом месте. В минуты замешательства лучники еще будут вам полезны, но обычных воинов вырежут, как скот. Хуже того, они обратятся в бегство и тем самым скорее причинят вам вред, нежели принесут пользу.

Ричард ответил на это коротким «да». Уолтер заметил, что его не очень-то беспокоили размеры помощи, которую мог предоставить Ллевелин. К тому же он был слишком доволен тем фактом, что Джон Монмутский знал или догадывался о его планах, чтобы выяснять причину, как это произошло. Уолтеру даже показалось, будто Ллевелин мог сейчас играть Ричардом, как игрушкой, и он невольно содрогнулся. Саймон протянул руку и подтащил его поближе к огню. Это движение заставило Ричарда и Ллевелина повнимательнее взглянуть на эту пару.

– Черт возьми! – воскликнул Ричард, – я совсем позабыл, что вы проскакали почти шестьдесят миль. Ложитесь спать! Вам уже известна суть дела.

– В самом деле, – сказал Ллевелин, улыбаясь, – я думаю, они уже в курсе всего. Сегодня мы мало что можем решить. Милорд Пемброк, мы и сами извлечем гораздо больше пользы, если удалимся в свои покои, а не будем строить наши планы лишь на одних предположениях.

Уолтер помешкал с мгновение и направился к двери. Саймон уже вышел к тому времени. Уолтер не сомневался, что стоит ему уйти, и Ллевелин найдет какой-нибудь предлог, чтобы задержать графа и продолжить обсуждение. Уолтер не таил обиды. За поступком Ллевелина не скрывалось ни враждебности, ни презрения. Этот хитрый человек привык доверять лишь тем, кто был ему подвластен.

Уолтер сознавал, что тут он ничего не мог поделать. Тем не менее, он ускорил шаг, желая нагнать Саймона и обсудить проблему с ним. Саймон хранил верность своему господину, который ко всему прочему теперь приходился ему тестем. Он любил Ллевелина, но мнение гораздо охотней высказал бы Уолтеру. И дело тут было не только в доверии, хотя Саймон вполне доверял Уолтеру. Просто Саймона забавляли хитрые проделки Ллевелина. «Он все больше и больше становился валлийцем», – подумал Уолтер.

16

Покинув апартаменты принца Ллевелина, Уолтер, несмотря на быстрый шаг, так нигде и не увидел Саймона. Поначалу Уолтер ощутил болезненный упадок духа, заподозрив, будто Саймон намеренно ускользнул от него, но в следующее мгновение едва удержался, чтобы не расхохотаться. Каким же он был ослом! Если бы его в опочивальне ждала Сибель, так же как Рианнон ждала Саймона, он бы тоже не стал медлить ни секунды. Тут его порыв смеяться исчез. Он позабыл спросить, находилась ли Сибель все еще в Билте.

Одно он знал наверняка: он не мог вернуться и интересоваться этим сейчас. Ллевелин никогда бы не поверил, что он намерен, в случае отъезда девушки, взять лошадь и снова пуститься в дорогу, надеясь добраться до Клиро еще до того, как семья покинет этот замок утром. Принц принял бы такой вопрос за обычный предлог вернуться и урвать обрывок обсуждения планов или просто убедиться, был ли Ричард все еще с ним.

Уолтер топтался в нерешительности. Его мучила невыносимая усталость и беспощадная боль в колене, он хотел спать, но мысль не увидеть Сибель, чтобы попрощаться с ней, не давала покоя.

Кроме того, было бы нелепо проскакать весь путь до Клиро только для того, чтобы узнать, что Сибель получила разрешение остаться с Саймоном и Рианнон. Рианнон... Рианнон должна все знать. Уолтер начал было поворачиваться в направлении опочивальни новобрачных, остановился и покраснел. Было бы гораздо хуже перебить Саймона и Рианнон, чем помешать принцу Ллевелину и Ричарду. Но как же ему тогда узнать, в Билте ли все еще Сибель? Кого ему спрашивать в это время ночи?

Вдруг он поднял руку и ударил себя по лбу. «Идиот, – подумал он, – ты настолько устал, что твои мозги уже давно спят, хотя тело все еще бодрствует». Разве Сибель сама уехала бы, не попрощавшись? Естественно, нет. Если бы родители настояли на ее отъезде домой, она бы оставила ему письмо. Возможно, она бы передала его лорду Ллевелину, который, поглощенный новостями, мог забыть о нем, но вероятнее всего, она бы просто оставила письмо на видном месте в его комнате. Уолтер направился к своей палате так быстро, насколько позволяло ему колено. Теперь, почувствовав, как оно болит, он снова захромал.

У дверей в комнату он остановился и насторожился. На небольшом столике у высокого кресла, которых не было вчера, когда он уехал, горели свечи. И снова его сердце испытало отчаянную боль. Может быть, в постели его ждала Мари? В затененном углу комнаты, где находилась койка Уолтера, ему почудилось какое-то движение. Уолтера тотчас же охватило непреодолимое желание броситься прочь. Он уже на самом деле отступил на шаг из дверного прохода, когда мучительная боль в колене предупредила его, что он не в состоянии бежать.

Нерешительный шаг Уолтера заставил темную фигуру броситься к нему с распростертыми руками.

– Милорд, позвольте мне помочь вам, – послышалось тихое восклицание.

Этот голос мгновенно поставил все на свои места. Теперь Уолтер признал в кресле и столе именно те вещи, которые он видел в палате лорда Джеффри. Кроме того, он отлично понимал, что Мари была не из тех, кто отказался бы от своей мебели ради удобств другого человека.

– Бог ты мой, Сибель, – сказал он, – вы ждали меня здесь всю ночь?

Девушка тихонько засмеялась.

– Нет, конечно, нет. Откуда мне было знать, что вы приедете именно сегодня? Теперь я сплю в комнате, которая примыкает к комнате Рианнон, поэтому я слышала, когда ей сообщили о возвращении Саймона. Тогда я и пришла сюда, желая убедиться, что покои подготовлены к вашему прибытию.

Сейчас свет свечей находился позади и чуть справа от нее. В это время ночи на ней была лишь одна ночная рубашка. Просторное одеяние скрывало ее фигуру; не покрытые головным убором волосы сияли подобно литой бронзе, а на щеке, кончике носа и подбородке играло пламя. Уолтер сделал глубокий вдох, осознав вдруг, что вчерашний эпизод с Мари ничуть не помог ему. Он нуждался не в утолении потребности; он нуждался в Сибель. Уолтер понимал, что она тоже горела желанием. Почему она пришла в его комнату? Не открытый ли это призыв утолить их обоюдную жажду?

Уолтер не принял рук Сибель, но вошел в комнату. Когда он поравнялся с ней, она повернулась, и свет свечей полностью озарил ее лицо. Ему стало стыдно за вопросы, что пришли к нему на ум. Золотистые глаза были слегка встревожены; одна ее рука немного приподнята, чтобы поддержать его, случись ему споткнуться, но во всем ее виде не было ни малейшего признака страсти. Сибель действительно пришла, чтобы убедиться в том, что его ждут все удобства. И все же он не сомневался, что стоит ему заключить ее в свои объятия, как она тотчас же воспылает страстью.

Их взгляды встретились, и Уолтеру мгновенно стало ясно, что он не зайдет так далеко и не прикоснется к ней.

– Нет, – тихо сказал он, отступая назад. – Ваши родители оставили вас здесь, полагаясь на мои честные намерения.

Сибель опустила глаза и склонила голову. Этот очаровательный жест Уолтер счел признаком кроткого смущения. И он был наполовину прав: Сибель действительно удивилась волне жадного желания, ослепившей ее в ответ на голод в его глазах. Она не ожидала такой реакции своего тела. Невыраженная страсть Уолтера всегда возбуждала ее, но как-то отвлеченно: чуть учащалось дыхание, кожа начинала покалывать, будто греешься у огня после мороза, а в пояснице начинал пульсировать горячий комок. На этот раз все происходило иначе: все ее естество изнемогало плотским желанием, ноги стали будто ватными, а в голове шумело. Сибель почувствовала, что с того момента, когда они были столь близки в пустой комнате, что-то в ней изменилось.

Однако глаза она опустила не от смущения, а от озорной радости, которую не хотела объяснять. Вполне вероятно, что отец и полагался на ее добропорядочность и на самообладание Уолтера; однако матушка и бабушка не были столь благородны. Леди Элинор сдержанно говорила ей: «Было бы лучше сохранить твою девственность до свадьбы, если это возможно, но не будьте такими глупыми, какими были твои мать и отец, и не доводи себя и Уолтера до безумия из-за этих условностей. Уолтер может сделать для тебя то, что сделал для меня мой Саймон, и никто ни о чем не догадается». Джоанна лишь хмурилась, но не противоречила матери. «Но, – с грустью подумала Сибель, – он слишком устал, чтобы заниматься еще и любовными играми». К тому же бессмысленно разрушать иллюзии Уолтера в отношении характера старшей госпожи Роузлинда так сразу.

– Да, конечно, – тихо сказала Сибель в ответ на его замечание по поводу ее родителей. – Но Вильям и Иэн уехали, а все слуги спят. Вам нелегко будет раздеться с помощью лишь одной руки. Я только помогу вам снять одежду и уйду.

Уолтер издал в знак протеста нечленораздельный звук, и Сибель подняла глаза и рассмеялась.

– Пойдемте, – потребовала она, – уж я-то знаю – вам не взять меня силой, к тому же я обещаю сопротивляться.

Уолтеру тоже пришлось рассмеяться. Он действительно невыносимо устал, и вспышка страсти быстро испарилась. Более того, не придется бороться с завязками и шнурками или спать, в противном случае, в липкой, пропахшей потом одежде.

– Отлично, – согласился он, – но только если вы обещаете сопротивляться очень яростно.

– Если я буду сопротивляться очень яростно, – заметила Сибель, расстегнув пряжку на плаще и положив его в дорожную корзину, служившую Уолтеру сундуком для одежды, – вам придется худо. Присядьте на стул, а я сниму вашу тунику и рубаху. Ваша ночная рубаха подогрета. Вы оденете ее, а я тем временем взгляну на ваше колено. Я видела, что вы хромаете. Вас снова ранили?

– Нет. Просто колено болит от долгой верховой езды. Необходимости делать еще что-то нет. Ночь отдыха – и все будет в порядке.

Сибель не спорила. Вероятно, Уолтер был прав, и даже если колену необходим уход, большого вреда не случится, пока Уолтер будет спать. Она отстегнула его пояс, расшнуровала тунику, сняла ее, стянула рубаху и расторопно накинула на обнаженное тело теплую ночную рубашку. Хорошо, что она находилась позади него, и он не видел ее лица, подумала Сибель. Ей понадобилась вся ее решимость, чтобы не запустить руки в красновато-коричневую растительность, покрывавшую его тело. Чтобы воспламенить в ней страсть, Уолтер, оказывается, вообще мог ничего не делать и не говорить.

– Знаете, – стараясь отвлечь себя, поспешила сказать Сибель, обойдя вокруг и встав на колени, чтобы развязать его кроссгартеры и снять башмаки, – мне еще никогда в жизни не попадалась ни одна женщина глупее леди Пемброк и ее сестры.

– Что? – произнес Уолтер сдавленным голосом. – Почему вы об этом говорите?

Сибель не подняла головы. Она боялась смотреть в лицо Уолтера. Странные нотки в его голосе, казалось, предостерегали, что то, что она делала сейчас, лишь снова пробудило в нем страсть. Она вспомнила, как яростно он отреагировал на предложение снять его чауссы в первый раз, как он сказал, что она еще ни разу не видела мужчины в подобном состоянии раньше. Это было так. Она никогда не видела возбужденной мужской плоти. Вспомнила она также и упругую выпуклость между ног Уолтера, когда они целовались. Ее руки затряслись на шнуровке его ботинок.

– Потому что теперь, когда почти все гости разъехались, – быстро пробормотала Сибель, надеясь сказать что-нибудь, отвлекающее их от того, что, по ее мнению, волновало обоих сейчас больше всего, – единственные оставшиеся дамы – это леди Пемброк, леди Мари, Рианнон и я. Мы провели весь день вместе, и, таким образом, я узнала, что все их разговоры сводятся лишь к нарядам и... кто с кем состоит в запретной любовной связи.

Едва ли сознавая смысл произносимых слов, Сибель поняла к концу фразы, что, разговаривая о недозволенных любовных связях, она вряд ли успокоит Уолтера или себя. На последних словах ее голос задрожал, и она склонилась еще ниже, чтобы рассмотреть в тусклом свете шнурки, которые, казалось, приобрели главное значение для их жизни и намеренно не поддавались ее усилиям развязать их.

Уолтера похолодел от ужаса. Уезжая из Билта, он совсем позабыл, что ситуация, описанная только что Сибель, вовсе не исключена. Как только он сбросил с сердца самую тяжелую ношу своей вины, он тут же выкинул из головы тот факт, что Мари вела себя не так, как его прежние любовницы. Тогда новости, доставленные людьми Саймона, просто вычеркнули проблему Мари из его головы. Обязанности воина были гораздо важнее, чем поступки женщины, которая думала, что хочет поиграть в любовь, а затем обнаружила, что подобная игра может причинить боль.

Ошибка, совершенная Уолтером, никоим образом не подразумевала какую-либо связь между Мари и Сибель. Никогда еще Уолтер не был настолько глуп, чтобы играть двумя женщинами. Не то чтобы он неизменно имел одну любовницу в одно и то же время, но никогда в одном и том же месте, где по воле случая они могли вступить в близкое общение. Уолтер был смелым человеком, но он всегда считал, что две женщины под одной крышей – это безумная идея. Более того, в былые времена женщины, с которыми он проводил ночи, могли потерять гораздо больше него. Сохранение тайны входило в их же интересы.

«Что же эта глупая сучка Мари рассказала тебе?» – попытался спросить Уолтер, но из горла раздались лишь нечленораздельные звуки, подобные карканью.

К тому времени, как Уолтер достаточно совладал с собой, чтобы попытаться заговорить, Сибель удалось развязать шнурки на его ботинках и стянуть их. Напряженность и неспособность Уолтера подыскать слова усилили прилив страсти, нахлынувший на нее в ответ на его (как она считала) усилившееся желание. Она пообещала сопротивляться. Конечно, это была всего лишь шутка. Тем не менее, Сибель знала, что Уолтер очень хотел, чтобы в брачную ночь она была virgo intact[13]. Таким образом, обещая сопротивляться в шутку, она на самом деле дала серьезное обещание помочь ему.

Ей оставалось лишь убежать. Сибель боялась, что, если Уолтер положит на нее руку или начнет умолять, ее решимость рухнет без всякого сопротивления. Они оба будут горько раскаиваться в том, что произошло... или, по крайней мере, Уолтер. Сибель могла утешить себя словами своей практичной бабушки, но Уолтер от этого не перестанет винить себя, а возможно, и ее тоже.

Она резко вскочила на ноги, отведя глаза от его лица, и сказала:

– Вино и пирог на столе, рядом с креслом. Уже очень поздно, милорд. Надеюсь, вы справитесь с остальной одеждой сами, поэтому я ухожу в свою спальню.

Последние несколько слов были ошибкой. Сибель хотела сказать, что она хочет спать, но с ее уст соскочила другая фраза. Ее голос задрожал, и, не сдержавшись, она быстро убежала, пока предательское тело и язык не выдали ее еще больше.