— Я же говорю, что и я виновата… Но детей, которые постоянно видят дурные примеры, очень трудно перевоспитать…

— Так кто я, по-твоему, хулиган или вор?

— Если бы ты был дебошир, преступник, мне было бы проще всё им объяснить…

— Что же я, хуже их?

— Хуже.

— Кто же я такой, в конце концов?!

— Ты бездушный, бессердечный чинуша, ведёшь себя словно тойон, стоящий над людьми.

— Даша, — говорю ей, — опомнись! Подумай только, что ты несёшь… Поверь, я не сержусь на тебя… но, может, ты устала, может, больна… Отдохнуть бы тебе… Надо — полечись… Что-то у тебя в голове сдвинулось, неужели сама не слышишь своих слов? Какой же я тойон? Какой же я чинуша? Работаю для людей, стараюсь, чтобы жилось им лучше… Разве такому плохому человеку, каким ты меня считаешь, доверили бы должность председателя райсовета?

— Пока тебя до конца ещё не раскусили. Подожди — снимут.

— Как бы не так, да кто ж у них работать-то будет? Я же на себе всё тащу! Наоборот, повысят меня! Вот посмотришь!

Даша вздохнула:

— Тебя испортила должность. Постой, не прерывай. Если спросил, так уж послушай, потерпи… Теперь я точно знаю: должность твоя высокая испортила тебя, не справился ты с ней по другому — нравственному — счёту. Ты стал глухим и слепым, как камень. Работал ты и вправду много, не щадил ни себя, ни других. Но ведь ты делал всё это лишь для собственного благополучия.

— «Лишь для собственного благополучия» старался выполнить план заготовки сена? — вставил я.

— Конечно.

— Сено я ем, что ли?

— Сено едят коровы, а хорошие работники получают награды. Ты же всегда считал, что на тебе одном весь порядок в районе держался.

— Спасибо…

Ни с одним словом Даши я не согласился. Если бы я работал, как советовала она, наверняка и года бы не продержался председателем райсовета. Я ведь за весь район отвечаю.

Каждый директор совхоза, каждый председатель сельсовета, каждый секретарь парткома, каждый директор школы всякий день требуют то одного, то другого. Там что-то ломается, тут что-то рвётся. То голодает в совхозе скот, то замерзает котельная школы. Надои молока, состояние отела, заготовка мяса, сеноуборка, хлебоуборка, заготовка пушнины… Заботы, заботы, заботы — вот и крутишься среди них. Есть ли время разбираться в личной жизни каждого, вести с каждым в отдельности доверительные, душеспасительные беседы, вникать в мелочные просьбы разных людей? И не вникаешь, отсылаешь в другие инстанции. Если отвлечёшься на мелочи, не сможешь организовать основную работу, и если не будешь командовать, принуждать, то никто и пальцем не пошевельнёт — все теперь сами всё знают, сами себе командиры. А хозяин один нужен! Хозяин! Если будешь держаться скромно, никто тебя и не послушает, даже и не обернётся в твою сторону. Тогда как выполнишь план?! Тогда-то сразу и полетишь со своего места.

Слова Даши всё больше раздражали меня. Надо же, я, человек, не виновный ни в чём, сижу и умоляю ту, которая из-за пустяков разрушила семью, жизнь мою. Ещё и говорит: «К нашему несчастью, и ты такой». Нет! Несчастье нам всем принесла она, больше никто! Только она!

Но вслух говорить ей ничего не стал, помолчал — будто задумался. Потом, стараясь, как говорится, быть мягким, словно печень налима, начал ласково, тепло:

— Дашенька, столько лет вместе жили, воспитали хороших детей, не кажется ли тебе ужасным наш развод? Разве тебе не жалко прожитых вместе лет! Ты же любила меня!

— Это прежде… Сейчас у меня в сердце не осталось ни искорки любви к тебе.

Тут я не выдержал, вскочил как ошпаренный:

— Надоел я тебе?!

— Те искорки ты сам загасил. Превратил в золу и пепел.

— Нет, ты, видно, нашла себе кого получше. Выйдешь замуж за того, кто повыше меня в должности!

Даша уткнулась лицом в стол, остро обозначились её худые плечи.

— Даша… — сказал я дрожащим голосом. — Прости, если виноват перед тобой.

— Уходи, — произнесла Даша отрешённо, с каким-то даже спокойствием.

Меня испугали не столько слова её, сколько голос. Такой голос я уже слышал. Вот так Аян бросил мне в лицо когда-то: «П-шёл прочь!..» И, словно вторя ему, снова прозвучал холодный голос Даши:

— Больше не приходи в этот дом.

Это было наше единственное и последнее объяснение.

Потом, когда случайно встречались на улице, лишь здоровались еле заметным кивком головы.

Дочка время от времени ходит сюда: пол моет, стирает бельё, готовит.

— Ты сама приходишь или мать велит? — спрашиваю, но она не отвечает.

Мать, видимо, посылает её. Сама-то девочка немного ленива. Однажды спросил:

— Что говорит мать обо мне? «Такой-сякой, плохой»? Ругает, наверно?

— Нет, — ответила без колебания.

— Другим людям тоже не говорит?

— Нет же, нет! — воскликнула удивлённая моими словами дочка. А она не умеет врать.

Неожиданно большая люстра будто бы качнулась — электрические лампочки несколько раз мигнули и погасли.

— Не удивляйся. В это время здесь всегда отключают свет, — послышался из темноты голос Тоскина.

Загремел опрокинутый стул, потом в коридоре что-то упало с грохотом. Вскоре хозяин вернулся, заслоняя ладонью дрожащее тоненькое пламя свечи, накапал на дно стакана растаявший стеарин и водрузил свечу.

— Мне этой весной в Якутске, — начал Кирик, — обещали дать два дизеля, завезти сюда по реке. Хозяйственники, они, знаешь, тоже с лисьим нравом. Когда к ним заходил новый председатель, сменивший меня, они, говорят, делали вид, будто впервые об этом слышат. И только обещали учесть эту заявку в будущем: тоже мне благодетели. А со мной такое не проходит: пообещали — извольте выполнить, в срок и точно — без никаких гвоздей! Если бы я был сейчас в райсовете, был бы и свет круглосуточно. А вот, полюбуйся, при свечах сидим… И вообще, посмотреть со стороны, какая-то безалаберность здесь, неорганизованность. Хозяина настоящего нет — вот что. Я было начал большую работу по племенному делу, по землеустройству, по осушению заболоченных долин, мар. Таким путём можно было бы добиться увеличения сенокосных угодий и улучшения якутской породы коров, известных высокой жирностью молока, морозостойкостью, неразборчивостью к кормам. Нынче что-то об этом ничего не слышно. Может статься, и то, что уже сделал, постепенно расползётся по всем швам. Подожди… подожди… посмотрим, что у них будет дальше.

— А ты человек опытный, помог бы своими советами, замечаниями, подсказал бы, например, как получить те дизели.

— Указали на дверь, так зачем заглядывать в окно? Пусть они сами хозяйничают.

— Кто они?

— Те, кто пнул меня в зад.

— Но электричество не только им нужно!

— В этом году планы по сенокошению и силосованию не выполнили, — словно не слыша гостя, заговорил Тоскин. — Заготовили даже меньше, чем в прошлом, засушливом году. Голосят, что дождь мешает. Если бы вовремя организовать людей, заставить их, то вполне можно было заготовить и сено, и силос, необходимые на прокорм скота до следующей весны. Недавно охотился на уток и сам видел: в поймах многих речек трава осталась нетронутой, такая густая, сочная… Весной опять побегут в другие районы, как нищие с протянутой рукой. Ничего, пусть теперь помучаются… Вспомнят ещё «плохого» Тоскина.

Оготоев откинулся на спинку стула и вглядывался в тёмное окно, где тускло отражался мигающий неверный огонёк свечи — синеватый на черни. «Да, изменился Кирик Тоскин, — думал Оготоев, — район, за который он так болел вчера, который был для него своим, теперь ждёт трудная зима — а у него это вызывает лишь ироническую усмешку».

Довольно долго оба молчали.

— Кажется, не понравилось тебе, что я сказал «пусть помучаются». Я не говорю о всех. Говорю о некоторых руководителях, таких, как Силянняхов…

— Может, пора на боковую? — сказал Оготоев. — Время уже позднее…

— Ну и что, догор! Ночью не выспишься — днём до обеда проспишь. Ты же командировочный — сам себе хозяин. И мне тоже нет надобности вставать пораньше. Кроме того, если про Силянняхова не договорю, может быть, поймёшь меня неправильно. И сейчас тебе не нравятся некоторые мои слова — так ведь?

Оготоев не ответил.

— Хоть и прогнала Даша меня тогда, чувствовалось, что время на нашу семью работает, дело идёт к примирению: всё более приветливо здоровалась со мной она. Но Силянняхов не только помешал мне склеить распавшуюся семью, но и толкнул глубже в пропасть. Слышал, наверно, что меня выгнали с работы?

— Читал в газете.

— А что могут сказать эти две-три строчки?.. Ты вот послушай, как всё это подстроили.

Нынче весной была районная партийная конференция. Перед конференцией на заседании бюро обо мне не было сказано ничего плохого. Так, обычные мелкие замечания. Намечали меня и в будущий состав бюро. Ну, началась конференция. Представителем обкома был на ней совсем ещё молодой человек. Когда в конце шестидесятых я работал председателем райсовета в другом районе, он был моим инструктором, короче, мальчиком на посылках, не раз обруганным мною. А вот теперь он в обкоме… Увидев меня, обрадовался, словно встретил старшего брата, обещал после конференции зайти ко мне.

На конференции отчитывался Силянняхов. Как обычно, упомянул и о недостатках в работе райсовета.

Ну, сперва обсудили доклад, как всегда, поговорили о выполнении планов… Вдруг берёт слово делегат от совхоза «Алаас», парнишка-тракторист. Этот стервец прямиком прошёл к президиуму и без всяких вступительных слов как пошёл трепать моё имя!

— Кто он, этот гражданин Тоскин: председатель райсовета или старорежимный улусный голова? Товарищи, объясните мне это!

Зал взорвался шумом и смехом. Растерявшись от такого шутовского вопроса, я тоже улыбнулся. Но парень продолжал говорить, всячески понося и черня меня:

— Это настоящий тойон — лучше не подходи. Когда он приезжает на центральную усадьбу совхоза или на участки, люди ходят тихонько, говорят между собой только шёпотом. А он сразу проходит в контору, разговаривает только с директором или управляющим. В первые годы его работы, когда он приезжал в село, собиралось много народу: кто посоветоваться, кто с жалобой, кто уточнить размер пенсии, кто с просьбой устроить школьника в интернат. А у него для всех один ответ: «Я такими мелкими делами не занимаюсь. Обращайтесь в отделы исполкома». Прежний председатель был настоящим человеком, советовал, помогал. Все радовались его приезду. Сейчас в наслеге председателя райсовета никто не ждёт. Вот такой у нас гражданин Тоскин.

Меня очень обозлило это его «гражданин», оно показалось мне хуже самого скверного ругательства. Делая вид, что мне всё это смешно, зашептал председательствующему на конференции второму секретарю райкома:

— Очень уж перегибает, обратите внимание на слово «гражданин».

Секретарь вскочил, прервав оратора, сказал:

— Все присутствующие на партийной конференции — коммунисты. Поэтому каждого из нас надо называть «товарищ».

Тракторист — низкорослый парень с загорелым чёрным лицом, тонкой шеей, упрямо торчащими взъерошенными волосами, — когда заговорил председательствующий, сразу закрутился, как деревянный волчок:

— Так он мне не товарищ! И он меня не считает товарищем! Как же он будет товарищем простому трактористу, как я. Он ещё обидится на меня, если я его назову товарищем!

Зал опять грохнул хохотом.

— Чем плохо слово «гражданин»? Почему Маяковский сказал: «Я — гражданин…»

— Ну, ну, ладно, продолжай! — поторопил председательствующий, решив, что всё равно его не переубедишь.

— Так, теперь вот о чём. Эх, назову я его «товарищ Тоскин» — пусть сердится! Этот товарищ Тоскин нет-нет да и примчится на легковой к нам в поле во время посевной или уборочной: «Давайте! Нажимайте! Поторапливайтесь!» Никогда не спросит: «Как здесь живёте?», «В чём нуждаетесь?» А если отстаём от графика или не выполнен план, ругается так, что слушать тошно. Этот товарищ Тоскин… Сказать, что он совсем рта не открывает для разговора с простыми людьми, пожалуй, будет несправедливо. Например, когда попадаюсь ему на глаза, кричит: «Сколько вспахал, нохоо?» Однажды, когда он обратился ко мне таким вот образом, я сказал:

— Товарищ Тоскин, я, как и вы, имею фамилию — Туйаров. А звать Сергей. Даже и отчество имею — Иванович.

Думаете, что после этого Тоскин стал звать меня по имени? Нет! Приезжает к нам и опять: «нохоо» да «нохоо». Разве таким должен быть председатель райсовета? Мне вот дед рассказывал: в старину их улусный голова ни одного человека — ни старца, ни молодого — не называл по имени, всех подряд звал «нохоо» да «нохоо». Этот гражданин Тоскин точь-в-точь тот голова. Поэтому я спрашиваю вас: он председатель райсовета или улусный голова? У меня, товарищи, всё.

Тракторист спрыгнул со сцены в зал.

Я посмотрел на Силянняхова, сидящего через два человека от меня. Я-то думал, что на таком серьёзном собрании, как районная партийная конференция, он непременно встанет с места и объяснит недопустимость безответственного выступления с оскорбительными выпадами в адрес руководящих работников, затем нацелит собрание на деловое обсуждение недостатков и успехов в работе. Но ему, как видно, даже понравилось выступление тракториста, он наклонил голову и что-то отмечал в блокноте.

После тракториста, вцепившись в свои бумажки, рапортовал заведующий сберкассой. Затем на трибуну поднялся секретарь парткома совхоза «Сыырдаах» Бястинов. У нас с ним постоянно были стычки, и я однажды предложил на бюро снять его с работы. Как увидел этого здоровяка, наклонившего, как разъярённый бык, голову, по спине побежали мурашки. Все говорят, что он добрейший человек, но я что-то не помню, чтобы когда-нибудь сказал он мне хоть одно доброе слово. Оказалось, верно почуял неладное: собачий сын, даже и не упомянул о работе совхоза, с самого начала набросился на меня.

— Судя по аплодисментам, вы одобрили выступление тракториста из совхоза «Алаас» Туйарова Сергея Ивановича. Разговор, который начал Сергей Иванович, нужно было вести намного раньше, ещё в прошлом или позапрошлом году. Есть руководители — я говорю о нашем районе, — которые, хотя и сознают, что поступают неправильно, более того, скверно, не считаются с тем, что думают об этом люди. Что греха таить, такие имеются и среди нас, руководителей совхозов и колхозов…

Тут я отослал записку Силянняхову: «Надо прекратить неделовое, склочническое выступление, разговор следует направить на нашу общую работу, на предстоящие задачи». Силянняхов бегло просмотрел мою записку, — по-моему, даже не прочёл как следует, — сунул её в блокнот, а сам ещё с большим вниманием стал слушать, уставившись на Бястинова, мол, давай, продолжай в таком же духе.

Ну что ж, дал ему волю, вот он и продолжал.

Тоскин тяжело перевёл дыхание, достал папиросу, закурил. Даже при тусклом свете свечи было заметно, как дрожат его руки.

— Вот послушай, что сказал этот демагог:

«Если бы Тоскина своевременно критиковали, то, может быть, и этого разговора сейчас не было. Но замалчивать его недостатки и дальше нельзя. Их вы все хорошо знаете. Я приведу лишь один пример, чтобы вы поняли, как он пренебрежительно относится к людям, как принижает их человеческое достоинство. Прошлой осенью он был на нашей ферме «Урасалаах». Тогда на ферме надои молока были ещё не высоки. Об этом у нас с Тоскиным был разговор, говорили мы о причинах таких надоев, говорили об условиях труда доярок. Не хотелось мне, чтобы ненароком наш председатель что-нибудь резкое, обидное дояркам сказал. Приехали во время дойки, заходим в хотон. Доярка сидит к нам спиной, доит корову. И что же вы думаете? Тоскин, даже не поздоровавшись с женщиной, стал ей выговаривать: «Наверное, некогда тебе о коровах думать, мужики у тебя в голове!» Доярка поставила ведро на пол и не торопясь повернулась к нам. Это была самая пожилая доярка совхоза, шестидесятилетняя Харытыай Канаева. Женщина посмотрела на меня с укором: мол, какого ещё дурака привёл сюда — и ответила ему: «Тукаам, думать про мужчин — боже упаси, уже десять лет прошло, как я перестала нести яйца».

В зале загремел смех. Я посмотрел на Силянняхова, он старался выглядеть серьёзным, но в последнюю минуту и он не удержался от улыбки. У меня в груди всё клокотало от злобы, но, собрав все свои силы, я держался спокойно, даже попытался улыбнуться.

«В последние годы в нашем районе даже у людей с небольшой должностью появилась дурная привычка ходить задирая голову, — продолжал Бястинов. — Почему они не смотрят под ноги? Почему не боятся, что могут споткнуться? Новое партийное руководство района должно покончить с таким положением».

Тоскин шумно отхлебнул чай.

— Оболгал, оклеветал. Мало того, вспомнил о старом. Руководители, говорит, должны не только заботиться о выполнении плана, но и быть примером высокой сознательности. Если бы Тоскин был таким руководителем, строго придерживающимся государственной дисциплины и требующим этого от других, тогда врачи не взяли бы санитарный вездеход, тогда хирург не поехал бы охотиться на зайцев, тогда девочку из «Дабана» вовремя оперировали бы… Выходит, в смерти девочки повинен и он.

Тоскин, подражая голосу Бястинова, закончил рассказ хриплым басом и, видимо копируя его движения, неуклюже махнул рукой.

— Да, врезал тебе этот Бястинов!

— Трофим, это я лишь суть передал тебе. Развёл он демагогию…

— Ну, это ты зря… Кое в чём он прав, — осторожно возразил Оготоев.

— Демагогия! Когда хотят сожрать человека, всегда прикидываются правдолюбцами, высокие слова говорят…

«Сейчас его не переубедить», — подумал Оготоев. Он решил не спорить с Тоскиным, ему даже стало жалко этого человека, которого, как говорится, носили на руках, который был хозяином тёплого очага, главой благополучной семьи, а теперь лишился всего, превратился в «человека не у дел», одинокого, неухоженного, сидящего за неубранным столом в холодной комнате. Сам ли он виноват во всём случившемся или вина лежит и на других, как бы то ни было, вдруг сбросить человека с горы, на которую сами же ему помогали подняться — не слишком ли это круто? Потому он так ожесточён, так обижен. Сумеет ли он во всём разобраться, поймёт ли свою неправоту? Может и не понять. А ведь завтра наступит новый день с новыми заботами, которому не нужны ожесточённые Тоскины.

— Ну, а потом? — спросил Оготоев мягко.

— Что потом?! Я ждал, что поправят Бястинова, поставят его на место. Но нет, я ошибся, и первый секретарь райкома, и представитель обкома сидели как ни в чём не бывало, слушали выступления. Неужели, думал я, не найдётся человека, который скажет доброе слово обо мне? Мучился, ждал. Только двое попытались защитить меня: главный врач больницы, тот самый, которому досталось тогда из-за охоты на зайцев, и получивший в прошлом году орден Трудового Красного Знамени наш лучший председатель нассовета. Стараться-то старались, но как была бедна и бледна их речь!

После выступил я сам. Был у меня заранее заготовленный текст, это и прочитал. Особенно подчеркнул достижения района, назвал лучших работников и, конечно, осветил имеющиеся недостатки и предстоящие задачи. В заключение остановился на критике, которая была адресована мне: