Изменение положения Кортеса незамедлительно отразилось на его действиях. Алькальдами он назначил Пуэртокарреро и друга Веласкеса Монтехо. Остальных приверженцев Веласкеса, которых не удалось привлечь на свою сторону, он приказал схватить и заковать в цепи. Позже он, конечно, освободил их, поскольку люди в кандалах были для него бесполезны. Одновременно он собрал всех недовольных солдат – а их оказалось около сотни – в один отряд и направил его в экспедицию за продовольствием под командованием Педро де Альварадо. Они обнаружили только покинутые деревни и теокали, где еще лежали тела недавно принесенных в жертву мужчин и мальчиков с отрезанными руками и ногами. Стены и алтари были залиты их кровью, а их сердца лежали перед идолами. Альварадо привез из похода провизию, в основном маис; однако тот факт, что все деревни оказались покинутыми в день его прибытия, не оставлял сомнений во враждебности индейцев. Кортес решил поэтому переместить свой лагерь в Киауицтлан, где он надеялся на более дружественное отношение индейцев-тотонаков. Это было важное решение, оно не только определило окончательное положение поселения Вера-Крус, но более того – в городе тотонаков Семпоала, расположенном на его пути вдоль побережья, Кортес обнаружил ключ, который и должен был открыть для него ворота Мехико.

Вид города Семпоала разительно отличался от песчаных дюн, среди которых испанцы жили уже многие недели, «он весь состоял из садов и зелени и хорошо политых фруктовых садов». Это было самое крупное индейское поселение из виденных испанцами за все время путешествия: настоящий город, улицы полны народа, жаждущего увидеть, как они входят в город; стены внутреннего двора крепости, где их разместили, свежевыбелены известью и отполированы до серебристого блеска.

Сейчас Семпоала всего-навсего деревня, ее улицы представляют собой грязные грунтовые дороги, а дома немногим лучше хижин, и главной достопримечательностью являются развалины построек центральной площади города. Полированная штукатурка, блестевшая как серебро, давно рассыпалась в пыль, однако отшлифованные водой камни, взятые из русла реки, хорошо сохранились в облицовке основных зданий. Пирамиды, платформы и стены раскопаны и частично восстановлены, и, поднявшись на вершину большой пирамиды, возвышающейся над плоской равниной, убегающей к востоку к побережью, а к западу к увенчанной снеговой шапкой громаде Орисабы и туманной линии горного хребта, можно представить, что должны были чувствовать Кортес и его сподвижники. За этими горами лежали самые крупные города ацтеков, а здесь, в Семпоале, им дано было почувствовать мощь и величие ацтекской архитектуры. Даже сегодня, хотя и заросшие наполовину травой, эти сооружения производят необычайно сильное впечатление. К северу располагается большая пирамида, ярусы ее основной части поднимаются к вершине, как террасы, и напоминают ступени громадной каменной лестницы; к востоку – храм необычной архитектуры с колоннами, которые сейчас напоминают ряды торчащих вверх дымоходов, а когда-то поддерживали крышу, предположительно сложенную из пальмовых листьев; а еще дальше к востоку, уже за пределами центральной площади, располагается еще один храм, с высеченными на камне изображениями лиц на фасаде и украшенными фресками стенами внутренних помещений. На некотором расстоянии, уже непосредственно в городе, есть еще более древний, вероятно доацтекский, храм. Ступени на его лицевой стороне как бы взломаны ступенями, обращенными вбок, а тыльная сторона его представляет собой гладкую полукруглую каменную стену, так что с некоторого расстояния храм немного напоминает пиктский брок[26]. Это место посвящалось служению Кецалькоатлю.

Касик Семпоалы встретился с Кортесом и его капитанами там, где их разместили. Вокруг испанцев кипела жизнь большого индейского города, а над городом, над его деревьями и садами возвышались во всем великолепии общественные и церемониальные здания, их облицовка из гипсовой штукатурки ярко сверкала под лучами жаркого солнца. Влажный воздух побережья навевал сонливость. Сам касик оказался очень дружелюбным и очень толстым человеком, он привел с собой целую свиту индейских вождей с большими золотыми кольцами в губах, в богатых одеждах. Они принесли испанцам букеты роз.

После того как испанцев накормили, толстый касик принес в подарок немного золотых украшений, назвал Кортеса «властителем среди великих властителей» и начал долгую обличительную речь против Моктесумы, подробно описывая его могущество и жестокость: каждый год у семпоальцев забирают сыновей, чтобы принести их в жертву, красивейших из их жен и дочерей насилуют мешикские сборщики налогов, все их золотые украшения реквизируются. Для уха Кортеса все это звучало сладкой музыкой. Он приложил максимум усилий, чтобы раздуть притихшее было пламя бунта – он расписал великое могущество своего императора за морем и объяснил, что прибыл в эту страну, чтобы повергнуть в прах их идолов и прекратить бессмысленные человеческие жертвоприношения.

На следующий день испанцы двинулись маршем обратно, вниз по реке с буйной культурной растительностью по берегам. Они пересекли плоскую саванну, покрытую сухим гравием и песком, и вышли к другой реке, Санта– Марии. Еще через пятнадцать миль – добрый дневной переход – испанцы вышли к месту слияния Санта-Ма– рии с рекой Сан-Хуан. Они заняли индейскую крепость Киауицтлан без боя. Ее обитатели разбежались, и, когда испанцы поднялись на вершину крепости, «на площадь, где стояли их храмы и дома идолов», они не встретили там никого более воинственного, чем пятнадцать жрецов, приветствовавших пришельцев дымом благовоний и объяснивших, что люди напуганы их видом и видом их лошадей. Кортес едва успел расположиться на отдых, как из Семпоалы прибыл в носилках касик. Последовали дальнейшие переговоры; касик, очевидно, обдумывал идею восстания, но постоянно нуждался в доказательствах испанского могущества. Внезапно к ним ворвался посланец с сообщением о прибытии от Моктесумы пятерых сборщиков налогов. Эта новость подействовала на нечистую совесть тотонаков и вызвала чистейшую панику.

Красочное описание прибытия сборщиков налогов на главную площадь, данное Берналем Диасом, иллюстрирует надменную уверенность, с которой держались представители Моктесумы. Оказавшись перед лицом всего испанского воинства, которого они никогда не видели, они тем не менее прошли мимо Кортеса и остальных, не произнеся ни слова. Каждый из них был занят тем, что нюхал букет роз, который нес в руках. Они были одеты в набедренные повязки и богато расшитые плащи, их гладко прибранные волосы блестели. Они вели себя с «самоуверенной гордостью», и это было впечатляющее зрелище. Их провели в помещение, спешно украшенное цветами, и после трапезы, включавшей в себя и шоколадный напиток, они послали за касиком и остальными вождями тотонаков и высказали им упрек в том, что они принимают у себя испанцев.

Ситуация предоставляла редкие возможности, чем Кортес не замедлил воспользоваться. Случай дал ему повод возобновить прерванный диалог с Моктесумой. Вожди тотонаков были уже достаточно напуганы. Кортес предложил им следующий выход: арестовать сборщиков налогов и прекратить выплачивать дань Моктесуме. Присутствие испанцев, без сомнения, оказалось решающим фактором, и индейцы немедленно предприняли предложенные Кортесом действия. Сборщики налогов были закованы в ошейники с прикрепленными к ним длинными шестами. Вожди намеревались принести их в жертву богам и тем самым заставить замолчать навек; однако у Кортеса были иные планы. Его целью в этот момент было как можно глубже втянуть прибрежных индейцев в свои дела, чтобы они уже никогда не посмели предать его. Он уже дал указание касику разослать курьеров по всем городам района, включая и города союзников Семпоалы, чтобы распространить весть о происшедшем и объявить, что они более не должны подчиняться Моктесуме. Он настоял на том, чтобы пленникам сохранили жизнь. В эту же ночь он сумел организовать побег двоих из них. Их привели к нему, а он, дав им еды и рассказав, как сильно ему не нравится обращение, которое им пришлось претерпеть от тотонаков, отпустил их. Они должны были поведать Моктесуме о том, как дружески к ним отнесся Кортес, и сообщить ему, что он, Кортес, желает только служить их господину, с которым очень хочет встретиться.

Это был в высшей степени искусный трюк, хладнокровно исполненный. Утром Кортес изобразил ярость при известии о бегстве пленников. Троих оставшихся мешиков заковали в цепи и перевезли, для пущей безопасности, на борт одного из кораблей Кортеса, стоявших теперь на якорях в русле реки. На борту он сразу же освободил их. В то же время он объявил касикам, что теперь они и все их люди должны подчиняться его приказам и объединить с ним силы против Моктесумы. Бедняги зашли уже настолько далеко, что обратный путь для них оказался закрыт, и в присутствии королевского нотариуса они дали клятву верности и стали законными вассалами испанской короны.

Теперь весь район, включавший около двадцати городов, до последнего человека стоял за Кортеса. Чтобы укрепить свое положение, он немедленно начинает работы по строительству поселения, для которого выбирает ровную площадку на берегу реки в полутора милях от Киауицтлана. Он сам работал на переноске земли и камней и рытье фундаментов; и, следуя его примеру, его капитаны тоже работали вместе с солдатами. Вера-Крус строился по плану: в нем есть церковь, площадь, арсеналы, башни с часами, барбаканы[27] – в общем, это типичный испанский город-крепость, и с помощью индейцев строительство основной его части завершилось очень быстро.

Когда испанцы еще строили Вера-Крус, прибыло посольство из Мехико с дарами – золотом и тканями. Это было важное посольство, в него входили два племянника Моктесумы, и для Кортеса оно послужило первым признаком того, что его политика раскола между мешиками и индейцами покоренных ими племен начинает давать желаемый эффект. На обвинение в подстрекательстве к мятежу Кортес высокомерно ответил, что тотонаки теперь являются подданными императора Карла и нельзя ожидать, чтобы они служили двум хозяевам. Он добавил при этом, что сам он и его капитаны теперь направляются с визитом к Моктесуме, чтобы предоставить себя в его распоряжение. В качестве доказательства добрых намерений он представил троих оставшихся сборщиков налогов, сытых и хорошо одетых. После того как Альварадо продемонстрировал испанское искусство верховой езды, посланники отправились обратно в Мехико с освобожденными пленниками и дарами – цветными бусами.

Хотя Кортес и заявил, что направляется с визитом к Моктесуме, на самом деле он был еще далеко не готов к такой опасной экспедиции. Он нуждался в союзниках. Он нуждался также в поддержке своего короля. В добавление ко всему существовала еще и неотложная проблема недовольства в его собственных рядах: семеро солдат уже пытались бежать на украденной лодке.

Узнав, что люди Кулуа атакуют город Сингапасинга, расположенный в двадцати пяти милях, Кортес тут же выступил туда со всем своим войском при поддержке двух тысяч тотонаков. Но семпоальцы солгали. Между Семпоалой и Сингапасингой существовала давняя вражда, и они просто хотели использовать испанцев как ударную силу и всласть пограбить. Кортес был в ярости. Он заставил их вернуть все награбленное и, вызвав таким образом благодарность жителей Сингапасинги, прочел им проповедь об истинной вере и принял у них присягу на верность испанской короне.

На обратном пути один из его солдат был пойман на мародерстве. Кортес велел повесить его в качестве урока для остальных. Он знал, что, если его солдаты будут грабить, он потеряет поддержку индейцев, и это будет означать окончательный крах. Но практически он не мог себе позволить потерять даже одного испанского солдата, поэтому, вероятно, испытал облегчение, когда Альварадо по собственной инициативе перерезал веревку и не дал солдату задохнуться.

Гнев Кортеса, похоже, всерьез обеспокоил семпоальцев, и по возвращении в город ему подарили восемь девушек в золотых ошейниках и с золотыми сережками в ушах. Все они были дочерьми вождей и предлагались, по индейскому обычаю, для вынашивания детей капитанов Кортеса и тем самым скрепления союза с ним. Кортесу пришло время разрубить последний узел, связывающий их с Мехико. Он заявил, что, если испанцы примут девушек, они станут кровными братьями индейцам, а это невозможно сделать, пока девушки не станут христианками, а индейцы не прекратят человеческие жертвоприношения и не откажутся от содомского греха. На тот момент в жертву регулярно приносилось до пяти человек в день. Индейцы предлагали сердца жертв идолам и съедали их руки и ноги. Так же обычны в городах были мальчики-проститутки, одетые девочками.

Индейцы в ответ стали вести себя в высшей степени угрожающе, они готовы были защищать своих идолов и свои верования. Однако стоило Кортесу пригрозить уйти и предоставить их гневу Моктесумы, официальное противодействие внезапно куда-то исчезло, и большинство людей апатично стояли и смотрели, как около полусотни испанских солдат швыряли идолов вниз со ступеней храмов. Однако некоторые воины при виде такого осквернения святынь могли бы напасть на испанцев, если бы Кортес не позаботился заранее схватить касика и полдюжины жрецов и угрожать им смертью, если выпущена будет хотя бы одна стрела. Наконец по указанию касика главные жрецы храмов унесли обломки идолов прочь и сожгли их. Описание этих жрецов просто ужасно: «Одни носили черные одеяния, как у каноников, а другие – капюшоны поменьше, как у доминиканцев. Они носили очень длинные волосы, до пояса, а некоторые даже до щиколоток, и волосы эти были настолько спутаны и вымочены кровью, что их невозможно было бы разделить. Их уши были разрезаны во многих местах в качестве жертвы, и пахли они серой. Но они также пахли и кое-чем похуже – разлагающейся плотью». Эти жрецы не женились, но практиковали содомию.

На следующий день, когда место было полностью очищено и стены побелены, там был воздвигнут алтарь, следить за которым приставлены были четверо жрецов, с вымытыми и подстриженными волосами, в чистых белых одеяниях. Им показали, как изготавливать свечи из местного воска, и приказали держать их все время горящими перед образом Девы Марии и Святым Крестом. Это было, конечно, религиозное представление, и тем не менее оно произвело сильное впечатление, особенно когда отслужили мессу и крестили индейских девушек. Моктесума, находившийся в двух сотнях миль и получавший доклады о происходящем от своих шпионов, возможно, через вторые и третьи руки, должно быть, не понимал, что происходит. Эти теуле со своими пушками, лошадьми и кораблями, вооруженные для битвы и требующие золота, униженно опускаются на колени в пыль перед куском дерева и картинкой с изображением женщины и ребенка <… > это не могло иметь смысла для человека, боги которого пожирали человеческие сердца тысячами.

По отбытии обратно в Вера-Крус испанцы взяли этих восьмерых девушек с собой. Самая красивая из них была названа в крещении Франсиской, и снова Кортес отдал ее своему другу Пуэртокарреро. Ему самому подарили племянницу толстого касика, чрезвычайно безобразную особу; и возможно, в качестве грубой шутки ее окрестили Каталиной. Для мужчины, имевшего стойкую репутацию бабника, Кортес постоянно демонстрировал удивительное отсутствие интереса к индейским девушкам. Конечно, в данный момент его ум занимали совсем другие проблемы. С Кубы пришел корабль Франсиско де Сауседо с десятью солдатами. Что гораздо важнее, у них на борту были жеребец и кобыла. Они также привезли новости: Веласкес утвержден adelantado Кубы и имеет теперь полномочия торговать и основывать поселения.

Кортес и его люди находятся на берегу уже более трех месяцев. Пора двигаться в глубь материка. Но сперва следует послать корабль в Испанию с красочным описанием страны и всего, чего удалось достигнуть, а также с достаточным количеством золота для поддержки своих притязаний. Затем следует уничтожить остальные суда флотилии, и тогда каждый человек окажется обречен на борьбу, без окончательной победы у него не будет шансов спасти свою шкуру. Только такими решительными и необратимыми действиями можно исключить угрозу постепенного разбегания войска или, хуже того, мятежа.

Как обычно, Кортес настолько тщательно подготовил почву, что ему и в этот раз будто бы пришлось сдаться под давлением солдатской массы, а не отдать приказ. Солдаты сами составили послание императору Карлу и изложили в нем все свои достижения. Вместе с письмом должно было отправиться все добытое к тому моменту золото. Каждый испанец в конце концов согласился пожертвовать своей долей добычи ради того, чтобы общая сумма выглядела как можно внушительнее. Они также отправили с письмом четверых индейцев, освобожденных в Семпоале из клеток, где их откармливали для жертвоприношения. В качестве посланников были избраны Пуэртокарреро и Монтехо. Был снаряжен лучший корабль флотилии, отобраны пятнадцать матросов, назначены два штурмана, в том числе Аламинос, знавший Багамские острова и поэтому имевший возможность сразу направить судно к Испании. Солдатское письмо содержало и жалобы на Веласкеса, и обвинения в адрес президента Совета по делам Индий епископа Фонсеки в продажности, а также выражало просьбу утвердить Кортеса на его посту капитан-генерала Новой Испании. Кортес написал и собственное письмо, первое из пяти длинных донесений, направленных им своему королю. Посланники отплыли 26 июля 1519 года с приказом не заходить на Кубу.

Необходимость уничтожить корабли перед походом на Мехико стала неотвратимой, поскольку произошла еще одна попытка захватить судно и бежать на нем на Кубу. На этот раз Кортес приговорил двоих лидеров к повешению, штурмана к отсечению ног, а остальных, которые, возможно, все были с Гибралтара, поскольку о них упоминается как о людях со Скалы, к двум сотням плетей. Затем он немедленно отбыл в Семпоалу для окончательного согласования планов со своими индейскими союзниками, и в его отсутствие экзекуция, вероятно, не состоялась. В Семпоале будто бы сами солдаты требовали уничтожения судов, преимущественно на том основании, что освободившиеся матросы должны были усилить войско испанцев почти на сотню. Во всяком случае, приказ был наконец отдан, и Хуан де Эскаланте, назначенный начальником полиции, отправился в Вера-Крус проследить за его выполнением.

План состоял в том, чтобы выгрузить все припасы и оборудование на берег, пробить отверстия в днищах кораблей и затопить их на мелководье. Предполагалось, что это делается потому, что их корпуса прогнили. Это было вполне разумное объяснение, поскольку все знали, что корабельный червь в теплых водах Гольфстрима очень опасен. Однако моряки не лучшие помощники в подобных делах. В общем, задание не было выполнено, затопили только пять кораблей, и Кортесу пришлось прекратить саботаж, отдав непосредственный приказ затопить остальные суда. К этому времени, естественно, выявилась серьезная оппозиция. Но как только дело было сделано, шум быстро улегся, поскольку теперь ни у кого не было иного выхода, кроме как поддерживать своего руководителя и волю большинства.

Кортес воспользовался случаем произнести речь. Он очень хорошо умел убеждать свое воинство, и к концу речи практически все до единого были с ним, а несогласные все равно не имели возможности избегнуть своей судьбы, которая теперь заключалась в сражениях – сражениях без конца, до смерти или полного завоевания страны.

Путь Кортеса. Карта № 1

После уничтожения судов Вера-Крус приобрел для испанцев еще большее военное значение в качестве базы, в которую можно было бы при необходимости отступить, а также в качестве порта, через который они рано или поздно могли получить подкрепление из Испании. Вероятно, Кортеса во время спешной подготовки экспедиции в глубь материка очень занимал вопрос, какая часть его воинства необходима для обеспечения безопасности базы. Гарнизон должен был пользоваться поддержкой жителей всей прилегающей местности, насчитывавшей пятьдесят городов и деревень, способных выставить порядка пятидесяти тысяч воинов. Вероятно, первоначально Кортес намеревался оставить на базе чисто символический гарнизон. Однако не успел он выступить из Семпоалы, как Хуан де Эскаланте, оставленный командовать Вера-Крусом, прислал сообщение, что вблизи побережья замечено какое-то судно.

Оставив Педро де Альварадо командовать армией, Кортес взял Сандоваля и еще троих всадников и проскакал галопом пятнадцать миль до Вера-Круса. Одной из самых сильных сторон Кортеса как руководителя была его способность встречать возникающие проблемы лицом к лицу, и он всегда делал это лично. Проявленная им в этом случае поспешность и тот факт, что он приказал пятидесяти солдатам следовать за ним как можно быстрее, показывают его озабоченность возможной попыткой Диего Веласкеса высадиться с Кубы. На самом же деле прибывший корабль оказался одним из трех, посланных Франсиско де Гараем, назначенным Диего Колумбом губернатором Ямайки. Кортес узнал об этом от троих захваченных на берегу испанцев. Гарай получил назначение от Фонсеки, и оно давало ему право на губернаторство в любых землях, которые он сможет открыть к северу от реки Сан-Пабло. Его капитан Алонсо Альварес де Пинедо с отрядом в двести семьдесят человек уже строил поселение в двухстах милях к северу, на реке Пануко. Кортес предпринял неудачную попытку захватить судно, но получил только двоих матросов, прыгнувших с лодки и выплывших на берег.

В этот момент Кортес, должно быть, остро ощутил давление происходящих за его спиной событий. Теперь ему следовало опасаться не только Веласкеса, но и Гарая. Для обеспечения безопасности базы теперь стало необходимым оставить в ней значительно больше сил, чем он намеревался ранее. В конце концов, включая больных, раненых и пожилых солдат, Кортес оставил для защиты Вера-Круса около полутора сотен людей. Лучшую часть армии он конечно же повел с собой – всего примерно четыре сотни человек – и 16 августа 1519 года вышел из Семпоалы. Его сопровождали от сорока до ста военных вождей тотонаков и две сотни тамеме – носильщиков, тащивших на себе артиллерию и припасы. Каждый индеец оказался способен проходить пятнадцать миль в день с пятидесятифунтовым тюком за спиной. У Кортеса было пятнадцать лошадей и шесть пушек. Его солдаты были одеты в подбитые хлопком доспехи и башмаки из пеньковой веревки и несли щиты. У некоторых были аркебузы, мушкеты или арбалеты, но в основном вооружение испанцев составляли копья и мечи. Только капитаны и всадники были облачены в стальные доспехи. Тем путем, которым следовало войско Кортеса, до столицы Моктесумы нужно было пройти почти двести пятьдесят миль. На их пути вставали три огромных горных гряды, две из которых могли похвастаться вулканическими пиками высотой более 14 000 футов, а третья – вулканами Попокатепетль и Истаксиуатль, оба высотой более 17 000 футов. Кроме того, вся эта территория была им совершенно неизвестна, а значительная часть ее, по всей видимости, враждебна. Мало кому из этих людей доводилось предпринимать подобный тяжелейший марш с такими, казалось, ничтожными шансами на успех. Каковы бы ни были их мотивы, каково бы ни было их поведение, это были храбрые люди; и сам Кортес – человек, никогда не колебавшийся, никогда не отчаивавшийся даже в совершенно безнадежных внешне обстоятельствах, должен стоять в ряду величайших военных вождей в истории человечества.

Глава 2

Марш на Мехико

Первые три дня пути на Мехико-Теночтитлан армия Кортеса продвигалась по дружественной территории; тем не менее впереди основных сил постоянно двигались разведчики, а в авангарде – отборный отряд. Дорога пока была легкой, в основном ровной; окружающая равнина постепенно поднималась от побережья к горам, расположенным в пятидесяти милях. Пищи было вдоволь, поскольку на здешней земле при наличии воды урожай вызревал вне зависимости от времени года, и везде – и на равнине, и в горах – водилось множество оленей. Стояла середина лета, и на tierra caliente – в прибрежном поясе – было жарко и очень влажно. Непосредственно перед их глазами маячила округлая громада Кофре-де-Пероте, увенчанная обнаженной массивной скалой, квадратной, напоминающей по виду крепость. Горы, смутно видимые впереди, сквозь дымку влажных испарений, представляли собой первое серьезное препятствие на пути армии, но, по крайней мере, они обещали некоторое смягчение невыносимой жары. Местность по маршруту продвижения испанцев оказалась довольно плотно населенной, деревни напоминали оазисы культурного земледелия среди сухой равнины. Однако по мере приближения к предгорьям, где проливаются дождями насыщенные влагой тучи, саванна постепенно переходит в густые джунгли, полные тропических цветов, птиц с яркими хохолками и огромных бабочек.

К концу второго дня, шагая уже сквозь дождь и грязь, армия добралась до Халапы, довольно большого города, раскинувшегося на горном склоне. Испанцы наконец-то, на высоте более 4500 футов, достигли tierra templada, где воздух уже был относительно прохладным. Но впереди теперь лежала первая из великих горных цепей, да и находилась армия уже на самом краю дружественной территории тотонаков. Ни Кортес, ни Берналь Диас на этом этапе не упоминают о поддержке индейского вспомогательного войска, однако сопровождавшие их вожди конечно же не стали бы путешествовать в одиночку, и поскольку на побережье Кортес проводил политику консолидации, можно предположить, что его маленькую армию поддерживали местные силы. Нам неизвестно, как много этих индейских воинов двинулось за Халапу, навстречу горным кручам и опасностям на потенциально враждебной территории.

Путь Кортеса. Карта № 2

На четвертый день начался горный марш; пришлось карабкаться по крутому склону к укрепленному городу, который Берналь Диас называет Сокочима, а Гомара – Шикочималько. К городу вело всего две тропы, вырубленные, подобно лестницам, в скалах, и их легко можно было бы защитить. Однако касик города имел недвусмысленный приказ Моктесумы пропустить испанцев. На этой значительной высоте возделанные поля золотого маиса были уже заметно меньше, а сами растения более низкорослые, в садах на решетчатых шпалерах выращивались экзотические плоды. Далеко внизу изумрудной зеленью мерцали затянутые дымкой долины, заросшие травой и тропической растительностью, с пятнышками ферм и деревень; над ними же теперь не было ничего, кроме темной зелени сосен и кедров.

Теперь армия взбиралась по склонам самого Кофре-де– Пероте, и весь массив Сьерра-Мадре убегал к югу, чтобы найти завершение в снежном пике Орисаба. Детали похода на этом этапе в разных описаниях несколько противоречат друг другу, как в том, что касается названий индейских городов и расстояний между ними, так даже и в том, что касается порядка происходивших событий. Кортес в своем втором письме императору Карлу, датированном 30 октября 1520 года и, следовательно, написанном не позже чем через год после описываемых событий, рассказывает, что они встали лагерем на ночь в проходе «таком скалистом и на такой высоте, что в Испании нет столь трудных для преодоления». В тот момент они находились на высоте около 10 000 футов в мрачной стране, где почва представляет собой лаву, извергнутую в давние времена потухшим теперь вулканом. Спускаясь из прохода, названного ими Пуэрто– де-Номбре-де-Диос, испанцы обнаружили множество ферм, разбросанных вокруг укрепленного горного города, который, согласно Гомаре, назывался Ишуакан. Жилища этой печальной земли, вероятно, мало изменились с течением столетий; унылые лачуги – серые глинобитные стены, серые деревянные заборы, крыши из серой кедровой дранки – и все вместе сливается с поверхностью земли и вызывает чувство предельной тоски. После этого в течение трех дней они шли «через пустынную землю, непригодную для обитания из-за своей бесплодности, отсутствия воды и сильного холода». Гомара пишет, что это была пустынная страна, «необитаемая и солончаковая», с соленой водой. К западу от Кофре-де-Пероте простирается сорокамильная полоса пустыни, на южной оконечности которой разбросаны солончаковые пустоши и солоноватые озера. Для армии, уже страдающей от недостатка пищи и воды, такая местность должна была представлять серьезное препятствие. Даже сейчас эта местность необитаема – плоская песчаная равнина с заплатками низкорослого маиса и напоминающей пирамиду горой, торчащей в самом центре. Когда эту землю увидели испанцы, на ней не было маиса, песчаный поверхностный слой глинистой почвы был прожарен насквозь, до состояния пудры, как сейчас, а ветер то и дело порождал «песчаных дьяволов»[28]. Тогда у испанцев был выбор – пересечь пустыню или повернуть на север, обратно в холмы, под самые кручи, прорезанные узкими проходами, в конце которых можно разглядеть далекие проблески прибрежных равнин. Гомара упоминает не только соленость местной воды, но и песчаные бури. Можно сделать вывод, что Кортес выбрал путь через пустыню – достаточно разумное решение, если учесть, что северный путь к Тесиутлану означал бы долгий обход по холмам, тогда как впереди местность была совершенно ровной и обещала легкое продвижение, кроме того, на горизонте можно было рассмотреть линию заросших деревьями холмов. Даже пустыня здесь лежит на высоте около 8000 футов, и ночью сильно холодало, и все это сильно контрастировало со стоявшей на побережье жарой.

Спускаясь в долину из прохода, испанцы оказались захвачены одним из нередких в этих местах жестоких штормов, вызываемых подъемом влажных атмосферных масс побережья при столкновении с прохладным горным барьером. Кортес описывает это явление как «вихрь града и дождя». Всю ночь испанцы дрожали, лежа на голых камнях, не имея другой защиты от холода, кроме своих хлопковых доспехов. «Я думал, многие должны были умереть, – продолжает Кортес, – и некоторые индейцы с Кубы, одетые весьма скудно, действительно не выжили».

Преодолев полосу пустыни, войско достигло невысоких холмов, к которым продвигалось весь день. Здесь, в проходе между холмами, испанцы обнаружили маленькую башню с идолами, «похожую на придорожную часовню», обложенную вокруг аккуратно уложенными штабелями дров. Кортес пишет, что дров было «тысяча повозок», и называет это место Пуэрто-дела-Аенья. Примерно в двух милях за проходом «земля снова стала бедной и бесплодной». Кортес описывает и населяющих эту местность людей как очень бедных. Однако испанцы приближались уже к реке Апулько и вскоре достигли большого города, где каменные, беленные известью дома так сверкали на солнце, что напомнили им Южную Испанию. Берналь Диас пишет, что они назвали город Кастильбланко, а его индейское название звучало как Шокотлан. В наши дни он называется Саутла. Фрей Бартоломе, прилагавший все усилия к распространению веры в городах и деревнях индейцев-тотонаков, не позволил даже воздвигнуть здесь крест, поскольку вокруг видны были свидетельства многочисленных жертвоприношений. В городе было тринадцать теокали, около каждого из них возвышалась гора черепов, и Берналь Диас оценивает их общее количество более чем в сто тысяч.

Путь Кортеса. Карта № 3

Когда Кортес заговорил об императоре, которому служит, верховный касик выразил изумление: «Неужели есть еще кто-то, кто не является рабом или вассалом Моктесумы?» Он был разговорчив, от него Кортес много узнал о Мехико-Теночтитлане: столица ацтеков построена на огромном озере, дома там устроены таким образом, чтобы их можно было превратить в крепости, все дороги в город охраняются дамбами и подъемными мостами, и Моктесума, владыка мира, приносит в жертву по двадцать тысяч мужчин в год; у него тридцать тысяч вассальных вождей, каждый из которых способен выставить сто тысяч воинов. Даже учитывая вероятные преувеличения, перспектива выглядела ужасающе. Единственной вдохновляющей новостью оказалось присутствие в столице огромных запасов золота и серебра.

В чем Кортес теперь особенно нуждался, так это в союзниках. Семпоальцы утверждали, что племя тлашкаланцев, чья территория лежит впереди, – их друзья и враги Моктесумы, поэтому Кортес послал вперед четверых индейцев для переговоров. Здесь Берналь Диас, очевидно, путает Халасинго, город, оставшийся в двадцати милях позади среди лежащих восточнее холмов, и Иштакамаштитлан. Единственное возможное объяснение: Кортес пытается обезопасить себя от предательства и в то же время обеспечить своих людей лучшими квартирами, разместив часть своих сил в близлежащих городах, – только об Олинтетле сообщается, что у него двадцать тысяч вассалов, что позволяет предположить в этом районе значительное население. Кортес и сам четыре или пять дней прожил в Шокотлане, а затем перебрался вверх по течению в Иштакамаштитлан. Здешний касик – один из двоих уже нанесших Кортесу визит и преподнесших дары: «несколько золотых ожерелий малого веса или ценности и семь или восемь рабов». Он благоразумно воздерживается от доведения до сведения своего императора того факта, что рабами этими были на самом деле девушки.

Главная крепость Иштакамаштитлана «была воздвигнута на высоком гребне», и дома для пяти тысяч человек были окружены «стеной, барбаканами и рвом». Вдоль долины на три или четыре лиги рассыпалось множество зависимых поселений; они располагались так тесно, что сформировали своеобразный «мегаполис», вытянувшийся вдоль реки. Здесь Кортес остановился еще на три дня, ожидая возвращения своих послов от индейцев Тлашкалы. Ему вновь нужно было решать, какой путь выбрать. Их было два. Простейший маршрут пролегает по краю пустыни, которую испанцы уже пересекли, мимо топей и озер, которые они видели с лежащих позади холмов, – длинная петля к югу, к городу жрецов Чолула. Касик, действуя, вероятно, по приказу Моктесумы, предложил проводить испанцев этим путем. Семпоальцы, однако, настаивали на том, что это ловушка и что в результате и испанцы, и сами они будут убиты и съедены, так как Чолула лежит по крайней мере в двадцати милях к югу от Тлашкалы, а идти придется все время по территории кулуа.

Это был трудный выбор. Кортес уже далеко отошел от своей базы. Он не доверял индейцам и, безусловно, не доверял Моктесуме. Он до сих пор не получил ответа из Тлашкалы, но поскольку эти индейцы были в постоянной вражде с кулуа, они казались меньшим из двух зол; поэтому Кортес отверг более легкий путь и двинулся вверх по долине к холмам. На выходе из долины им встретилась стена, обозначавшая границу владений тлашкаланцев. Кортес пишет, что она была «из грубого камня, примерно в полтора человеческих роста и пересекала всю долину от одного гребня до другого; толщина ее составляла примерно двадцать футов, и вдоль всей стены проходил парапет шириной примерно в полтора фута, с которого можно было сражаться. Более того, проход в ней был шириной в десять шагов, примерно тридцать ярдов шел в форме двойной арки и напоминал равелин, так как проход этот не шел прямо, а поворачивал в обратном направлении». И снова местные индейцы и семпоальские союзники Кортеса начали спорить о преимуществах и недостатках вступления на территорию врагов Моктесумы. Вопрос окончательно решился, когда армия миновала стену и вышла к высшей точке прохода. Четырьмя лигами дальше два всадника-разведчика наткнулись на отряд из пятнадцати воинов в головных уборах из перьев. Эти индейцы были дозорными и немедленно отступили.

Кортес с тремя всадниками поскакал галопом за ними, надеясь взять их в плен, ведь он нуждался в информации и в людях, которых мог бы направить в Тлашкалу с посланием мира. Но индейцы, считавшие, что в случае пленения их не может ожидать ничего, кроме принесения в жертву, встретили преследователей оружием и сражались так отчаянно, что две лошади были убиты – некоторые описания утверждают, что их шеи были полностью перерублены вместе со сбруей двуручными мечами с обсидиановыми лезвиями! Еще две лошади и трое всадников получили ранения; все индейцы были убиты. Эта стычка оказалась серьезным предупреждением против использования лошадей на ограниченном пространстве – ведь включая еще четырех всадников, присоединившихся к схватке позже, потребовалось одиннадцать рыцарей, чтобы убить пятнадцать индейцев. Пока все это происходило, от трех до пяти тысяч воинов, ожидавших в засаде, начали выдвигаться на открытое пространство. Кортес послал одного из всадников поторопить основные силы армии, и, когда индейцы увидели приближающуюся пехоту, они отступили, преследуемые кавалерией, которая на открытом пространстве способна была легко и безнаказанно уничтожить пятьдесят – шестьдесят человек. Эта стычка обозначила начало тлашкаланской кампании.

Эту ночь испанцы провели около высохшего русла реки. Сюда и прибыли посланцы из Тлашкалы с двумя из четырех семпоальцев и объяснили, что нападение было произведено по приказу местного вождя и что Тлашкала – это федерация индейских городов. Сами посланцы оказались индейцами отоми из одного из городов федерации, в обязанности которого входила защита именно этого участка границы. Кортес принял объяснение и предложение нанести визит в город Тлашкалу, проигнорировал предложенную за мертвых лошадей компенсацию (трупы лошадей были поспешно похоронены) и отослал индейцев обратно к их вождю Шикотенкатлю с изъявлением доброй воли. В это время его люди уже испытывали недостаток пищи. Они стояли лагерем на открытой местности, среди маисовых полей, окруженных живыми изгородями из кактусов магуэй, но все поселения в окрестностях были покинуты, и провизии в них не было. Берналь Диас пишет, что испанцы «очень хорошо поужинали какими-то маленькими собаками, которых индейцы выращивали на еду». А поскольку у них не было масла, то раны свои они перевязывали, используя жир, добытый из трупа индейца.

На ночь выставили часовых, а с рассветом армия снова выступила в поход. Солнце взошло, когда они достигли некоей деревни, и здесь испанцев встретили других два семпоальца, посланные в Тлашкалу. Они рассказали, что были уже связаны и приготовлены к принесению в жертву, но сумели бежать в суматохе, вызванной вторжением испанцев на тлашкаланскую территорию. Здесь Берналь Диас пишет, что «две армии воинов, силой примерно в шесть тысяч, вышли нам навстречу с громкими криками и шумом барабанов и труб, меча стрелы, дротики и действуя с величайшей храбростью». Кортес пишет, что их была одна тысяча. Кажется, мало какие сражения с индейцами начинались без предварительного противостояния, и у Кортеса было время, чтобы подать знак мира и даже поговорить с индейцами через своего переводчика. Но в конце концов индейцы все же атаковали, и сам Кортес со старым боевым кличем «Сантьяго» повел свое войско вперед. В этом первом столкновении было убито множество индейцев, включая троих вождей. Они отступили к зарослям, где ожидал в засаде военный вождь тлашкаланцев Шикотенкатль с сорока тысячами воинов «с красно-белыми значками». Для эффективного использования кавалерии земля в этом месте была слишком неровной, однако когда испанцы вытеснили индейцев на более открытое место, ситуация изменилась, и Кортес смог пустить в дело свою полудюжину пушек. Но даже после этого битва продолжалась до захода солнца. Утверждение Кортеса, что индейцев насчитывалось сто тысяч, вероятно, следует считать преувеличением, тем не менее не может быть сомнений в том, что они имели колоссальное численное превосходство над испанцами и их союзниками – сообщается, что под командой Шикотенкатля было пятеро военачальников, каждый из которых командовал десятью тысячами воинов.

Гомара пишет, что его войско насчитывало сто пятьдесят тысяч воинов, и дает их описание. Вот как индейские воины шли в сражение:

«Люди эти были прекрасно вооружены согласно своим обычаям, а их лица разрисованы красной биксой, что придавало им дьявольский вид. На головах были султаны из перьев. Они великолепно маневрировали. Их вооружение составляли пращи, пики, копья и мечи; луки и стрелы; шлемы; ручные и ножные доспехи из дерева, позолоченные или покрытые перьями или кожей. Их кирасы были из хлопка; их щиты различной формы, очень красивые и вовсе не хлипкие, были из прочного дерева и кожи, с украшениями из бронзы и перьев; их мечи сделаны из дерева со вставленным кремнем, который хорошо режет и наносит труднозаживающие раны. Они были организованы в эскадроны, и в каждом множество труб, раковин и барабанов – в целом великолепное зрелище».

Индейцы приближались, а позади них, как и положено в сражении, развевалось тлашкаланское знамя с золотым журавлем с распахнутыми крыльями.

Берналь Диас пишет, что это первое столкновение с основными силами тлашкаланцев произошло 2 сентября 1519 года, и утверждает, что в какой-то момент сражения тлашкаланцы сделали серьезную попытку захватить одну из лошадей, на которой ехал Педро де Моран: «…одни схватили его копье, так что он не мог им воспользоваться, а другие рубили его кобылу, и так отсекли ей голову, что она висела только на коже». Он также добавляет, что, отступив, они забрали мертвую кобылу с собой и «разрезали ее на кусочки, чтобы можно было показывать во всех тлашкаланских городах». Они также «преподнесли своим идолам ее подковы, красную фламандскую шляпу и два письма, которые мы посылали им с предложением мира». В этом, как и в последующих сражениях, всякая оценка количества убитых тлашкаланцев делается, похоже, просто на глаз, так как они неизменно забирали с поля своих убитых. Однако позже стало известно, что убито восемь военных вождей тлашкаланцев.

И до, и после сражения Кортес освобождал пленных и отсылал их с посланиями доброй воли. Он желал мира, не войны. И сама по себе эта страна способна была внушить человеку ужас. В настоящий момент испанцы огибали боковой склон вулкана, названного ими Аа-Малинче. Он лежал слева от их маршрута, нависая прямо над головой, и за ним только-только можно было различить пики Орисаба и Кофре-де-Пероте. Но больше всего, должно быть, поразил Кортеса первый взгляд на величайшее препятствие – сдвоенные пики Истаксиуатль и Попокатепетль в пятидесяти милях к западу. Всего вулканов было пять, и два названных встали прямо на его пути, виднеясь пока из-за горизонта только снежными шапками на вершинах. Аюбой ценой, прежде чем предпринимать попытку преодолеть этот последний горный барьер, он должен был подчинить своей воле тлашкаланцев и обезопасить маршрут.

Этой ночью испанцы закрепились в одном из храмов Теокасинго. В течение последующих трех дней Кортес проявлял наступательную инициативу, наносил пробные удары то в одном направлении, то в другом, оставляя при этом основную часть армии оборонять лагерь. Рейды осуществлялись кавалерией и примерно сотней пехотинцев при поддержке четырех сотен семпоальцев и трех сотен сопровождавших его воинов из Иштакамаштитлана. Армия его вступила на более открытую территорию в окрестностях Тлашкалы, с окруженными живыми изгородями из магуэя маисовыми полями и множеством деревень. Встреченные деревни испанцы сжигали, захватывая при этом большое количество пленников.

5 сентября, по Берналю Диасу, произошло следующее большое сражение. «Мы оставили лагерь с развернутым знаменем, и четверо из нашего отряда охраняли знаменосца. Не пройдя и полумили, мы увидели множество воинов на полях, с высокими султанами из перьев и красно– белыми значками, и услышали рев рогов и труб». Кортес утверждает, что тлашкаланцев насчитывалось сто тридцать девять тысяч. Битва происходила на равнине протяженностью около шести миль, где как кавалерия, так и пушки могли применяться с максимальным эффектом. Тлашкаланцы, под неудачным руководством, атаковали плотной массой. Артиллерия косила их целыми рядами, а испанские солдаты, имевшие уже богатый боевой опыт, наступали на врагов с жесткой дисциплиной римских легионеров. Кавалерия в таких условиях представляла собой могучее бронированное орудие, особенно разрушительное при преследовании бегущих, однако лошадей оставалось всего дюжина, и баталию Кортесу выигрывала испанская сталь, лезвия мечей испанских пехотинцев. На этот раз свою роль сыграли и разногласия среди тлашкаланцев – двое военачальников Шикотенкатля отказались присоединиться к нему. В результате четырехчасовая битва закончилась разгромом, но все лошади к этому моменту были ранены.

«Мы возблагодарили Господа», – пишет Берналь Диас. И у них были к тому все основания, поскольку испанцы потеряли только одного человека, хотя шестьдесят человек получили ранения; однако испанцев, похоже, никогда не заботили раны. Тлашкаланцы тоже быстро усваивали преподанные уроки. После этого сражения они всегда атаковали более мелкими группами, которые состязались между собой за честь захватить испанца живым. В то же время в лагерь начали приходить местные вожди и заключать сепаратный мир. Через два дня после сражения в лагере появились пятьдесят индейцев, которые смешались с солдатами и начали предлагать им еду, в основном плоские лепешки из маисовой муки, индеек и вишни. Кортес, предупрежденный, что это шпионы, и обративший внимание на их повышенный интерес к оборонительным сооружениям и диспозиции лагеря, приказал их арестовать. При допросе они признались, что пришли в лагерь шпионить, готовить ночную атаку. Он отослал их назад, в Тлашкалу, отослал все пять десятков с отрезанными руками, и приступил к подготовке лагеря к атаке. Ночью лагерь атаковало около десяти тысяч воинов, которые еще с закатом начали спускаться с окрестных холмов. Жрецы заверили Шикотенкатля, что ночью храбрость покидает испанцев. К несчастью для него, дело обстояло не так; Кортес двинул свою армию на открытые маисовые поля и там встретил индейцев. Поднялась луна, и тлашкаланцы, непривычные к ночным сражениям, были быстро побеждены.

После трех дней малозначительных стычек Кортес ночью нанес удар по двум городам, но не стал сжигать их из опасения поднять всю округу. На рассвете он нанес удар по более крупному городу «так внезапно, что все бросились невооруженными, женщины и дети нагими, на улицы». Шикотенкатль явился на следующий день с пятьюдесятью вождями просить о мире. Описание этого военного вождя тлашкаланцев представляет его высоким широкоплечим человеком лет тридцати пяти с длинным рябым лицом; держался он с большим достоинством. Этот визит стал концом тлашкаланской кампании, поскольку вождь не только заверил Кортеса в своей неизменной дружбе и настойчиво приглашал испанцев войти в город, но и горько пожаловался на постоянные притеснения Моктесумы.

Ничто не могло бы устроить Кортеса больше – ведь в его лагерь очень кстати прибыло очередное посольство от Моктесумы – шесть вождей со свитой из двухсот человек. Они принесли в дар Кортесу золото, поздравления с победой и, что более важно, новость, что Моктесума не только готов стать вассалом испанского императора, но готов также выплачивать ежегодную дань – только бы испанцы не входили в Мехико. Это было одновременно предложение взятки и согласие платить налог на землю. Теперь Кортес мог вступить в сложную игру – своего рода политический покер. Он пишет, что, все еще не доверяя тлашкаланцам, «продолжал вести переговоры с одним и с другим, втайне благодаря каждого за данный мне совет и открыто демонстрируя к каждому из них более дружеское отношение, чем к другому».

Он предусмотрительно выждал шесть или семь дней в своем лагере – дал своим людям возможность отдохнуть и успел за это время отправить депеши назад, в Вера-Крус, и получить оттуда ответные сообщения, что в поселении все спокойно. Эта пауза также способствовала тому, что детальные рассказы о его победах разошлись по округе, причем, без сомнения, в приукрашенном виде. Лагерь Кортеса стоял всего в шести лигах от Тлашкалы, и в конце концов угроза уничтожения города снова привела всех вождей в его лагерь. Они касались земли ладонями, целовали землю, и в то время как жрецы возжигали копаль, умоляли его войти в город в знак дружбы. На следующий день, 23 сентября, Кортес снял лагерь. Когда его армия в правильном порядке подошла к городу, ее встретила огромная процессия вождей и жрецов, прибывших непосредственно после жертвоприношения, «кровь запеклась в их длинных волосах и капала из их ушей».

Войдя в Тлашкалу, Кортес получил не только город с населением, по его оценке, в тридцать тысяч человек, но и целое государство с территорией «около девяноста лиг в окружности», поскольку город этот являлся столицей образования, которое политически можно определить как республику. Сам город, как пишет Кортес, был «больше Гранады и значительно сильнее укреплен», он лежал в углублении между холмов; некоторые из его храмов были вынесены на окрестные возвышенности. Он был наводнен людьми, собравшимися из всех близлежащих местностей, чтобы увидеть теуле. Их предводители предлагали заложников в качестве гарантии дружбы. Они также предложили пять девственниц, каждая из которых была дочерью вождя, для скрепления союза. Но они не согласны были повергнуть наземь своих идолов или прекратить жертвоприношения.

Тлашкаланцы просят о мире

Оставаясь в Тлашкале, Кортес собрал огромное количество информации о столице мешикской империи и о самих мешиках. Тлашкаланцы смогли назвать ему количество дамб и подъемных мостов на подъездах к городу и даже глубину воды в озере. Более того, они оценили силу только мешикских армий Моктесумы в сто пятьдесят тысяч человек, а они должны были знать силу этих армий, поскольку более ста лет вели войну с кулуанской конфедерацией. Обычным сборным пунктом для военных действий служил расположенный по соседству город Чолула, и, когда тлашкаланцы услышали, что вожди Моктесумы советуют Кортесу двигаться туда, они предупредили его, что эти люди ведут себя как предатели; что у Моктесумы в лагере, примерно в двух лигах от города, находится большое количество воинов; что ведущая в город королевская дорога блокирована и сооружена новая, с ямами и заостренными кольями для уничтожения лошадей; и что сами улицы города забаррикадированы, а на плоских крышах домов сложены грудами камни для использования в качестве метательных снарядов. Едва ли стоит удивляться, что Кортес оставался в Тлашкале около трех недель.

За это время он укрепил свое положение. Как только тлашкаланцы убедились, что испанцы представляют для них единственную надежду избавиться наконец от власти Мехико, Кортес получил поддержку этого, действительно могущественного союзника, многие годы поддерживавшего достойную уважения независимость. Позади него, до самой его базы на побережье, лежала теперь только дружественная территория.

Все его люди это хорошо знали. Но они также прислушивались к рассказам о могуществе Моктесумы. Они видели клетки и пропитанных жертвенной кровью жрецов, знали, какая их ожидает судьба, если их сумеют захватить врасплох и взять в плен живыми. Они уже сражались с индейцами и не питали иллюзий относительно исхода войны в том случае, если тлашкаланцы окажутся предателями или если их покинут другие союзники. До сих пор все описания сражений приписывают одержанные в них победы Богу и силе испанского оружия. Это естественно; однако по настроению и тону рассказов этих людей, силой и коварством проложивших себе дорогу от побережья, ясно, что без поддержки семпоальских союзников они уже были бы уничтожены. Многим испанцам этого было достаточно, они хотели только возвращения в Вера-Крус, где можно было построить судно и послать на Кубу за дополнительными силами. Эти люди утверждали, и весьма разумно, что их слишком мало для встречи лицом к лицу с основными силами армий Моктесумы.

Что чувствовал в это время Кортес, какие у него были сомнения, мы не знаем, поскольку он никогда не раскрывал своих чувств. И у нас имеется только путаный пересказ тех аргументов, с помощью которых он убедил своих людей идти с ним дальше, на Мехико. Эти речи производят впечатление абсолютной уверенности, и интересно, что и теперь и после он всегда вводил своих людей в курс дела и никогда не предпринимал серьезного шага, способного привести к сражению, без их добровольной поддержки. Это лидерство по всеобщему согласию, имеющее корни как в испанской истории, так и в полной приключений пограничной атмосфере Нового Света, является одной из наиболее выдающихся черт Кортеса. К счастью для него, он обладал преимуществом очень убедительного и хорошо подвешенного языка.

В очередной раз пристыдив своих людей и убедив их следовать за ним, Кортес вновь встал перед выбором дальнейшего пути. Мехико лежал к западу. Следует ли ему выбрать прямую дорогу, или лучше идти через Чолулу, как советовали посланцы Моктесумы? Тлашкаланцы мрачно предупреждали Кортеса, что Чолула – ловушка, что Моктесуме не следует доверять и что его войска будут ждать там в засаде, чтобы уничтожить испанцев. Медля и колеблясь в выборе, Кортес принял еще одно посольство Моктесумы – четырех вождей с дарами, золотыми украшениями ценностью в 2000 песо, и предупреждением о том, что тлашкаланцы ждут только возможности убить и ограбить испанцев. Предупреждение это было настолько очевидной попыткой вбить клин между ним и его новыми союзниками, что Кортес проигнорировал его.

В этот момент он решил послать к Моктесуме собственное посольство, и Педро де Альварадо и Бернардино Васкес де Тапиа даже успели выступить в столицу, причем четверо вождей остались заложниками их безопасного возвращения, однако потом Кортес передумал и вернул послов. Вернулись и посланники, которых он отправлял в Чолулу, вернулись с четырьмя мелкими вождями, заявившими, что их касики не могут лично прибыть для принятия клятвы верности, как делали другие касики окрестных городов, из-за болезни. Предлог был явно надуманным, и Кортес здесь оказался в том же положении, в каком прежде был по отношению к тлашкаланцам. Он не мог позволить себе потерять лицо и поэтому послал четверых семпоальцев с ультиматумом: если касики не явятся в течение трех дней, он будет считать жителей Чолулы бунтовщиками. Полученный им ответ гласил, что они не осмеливаются прибыть, так как тлашкаланцы их враги, но если Кортес оставит Тлашкалу и сам придет к ним, его ждет хороший прием. Это объяснение не лишено было смысла, и Кортес, отправившись в Чолулу при поддержке около ста тысяч тлашкаланцев (это оценка Кортеса, Тапиа говорит про сорок тысяч), сумел, хотя и с некоторым трудом, уговорить большинство из них вернуться в свой город. Происходило это примерно в пяти милях от Чолулы; было уже поздно, и испанцы встали на ночь лагерем в сухом русле реки.

Местность здесь представляет собой плоскую, довольно засушливую равнину, ровность которой контрастирует с потрясающей громадностью вулканов-близнецов, Истаксиуатля и Попокатепетля. Истаксиуатль, «спящая леди» – «женственная» гора, плавных очертаний; ее силуэт, если смотреть на заходящее солнце, напоминает тело женщины, подготовленное к погребению: голова, грудь, ноги – все это вырисовывается контуром на фоне пылающего неба. Попокатепетль, «воин» – мужественный, острый пик, увенчанный сверкающим снегом. Эти пики-близнецы возвышаются над равниной более чем на 9000 футов, причем сама равнина лежит на высоте почти 8000 футов над уровнем моря. Из своего лагеря Кортес мог ясно разглядеть проход между пиками – проход, до сего дня известный как Пасоде-Кортес, несмотря на то что современная Мексика стерла с лица земли почти все остальные напоминания о конкистадорах. «С более высокого из двух, – пишет Кортес, – как днем, так и ночью, часто выбрасывается огромное количество дыма и поднимается вверх, в облака, прямо, как палка, и с такой силой, что, хотя над горным хребтом постоянно дует очень резкий ветер, все же он не может изменить направления этой колонны». На полпути между Чолулой и вулканом стоят два небольших холма, как миниатюрная копия пиков-близнецов, – единственная неровность на всей плоскости равнины. Равнина же, хотя и выглядит засушливой и пыльной, на самом деле хорошо снабжается водой тающих снегов. Поселения возникали везде, где можно было организовать орошение, поэтому страна эта была плотно заселена. При взгляде на юг в тот вечер Кортес мог видеть и Чолулу – должно быть, необычайное зрелище, ведь это был не просто большой город – а Кортес пишет, что в нем было двадцать тысяч домов и, включая пригородные деревни, его полное население, вероятно, насчитывало около ста тысяч, – но это был также и крупный религиозный центр с более чем тремястами шестьюдесятью храмами.

На дальней стороне, возвышаясь над россыпью глинобитных хижин, высилось огромное пирамидальное сооружение – храм Кецалькоатля. Он состоит из семи ясно различимых слоев, причем каждый слой полностью включает в себя предыдущий храм и представляет как бы благодарность богам по поводу завершения очередного 52 – летнего цикла. По всему ацтекскому миру с наиболее важными храмами поступали именно так, поэтому они стабильно увеличивались в размерах каждые полстолетия. А поскольку последний 52-летний цикл закончился всего за дюжину лет до прибытия испанцев, великий храм в Чолуле должен был выглядеть не только огромным, но и сверкающе новым.

Утро следующего дня застало испанцев уже на марше, в сопровождении «верных» семпоальцев и пяти или шести тысяч тлашкаланцев. На дороге их встретили вожди Чолулы «с сильным шумом труб и барабанов и с множеством их так называемых священников в одеяниях, которые они носят в храмах, и поющих таким же образом». Испанцы чувствовали себя хорошо отдохнувшими после двадцати дней, проведенных в Тлашкале. Тем не менее без своих союзников они представляли совсем маленькое войско, всего четыре сотни решительных людей, но они готовы были войти в город, являвшийся союзником почти сказочно могущественного индейского короля. Они продвигались к его земле без приглашения и оставляли за собой такой мятежный тыл, что ни один человек, сколь велико ни было его могущество, не мог позволить себе это игнорировать. Кортес вел отчаянную игру; он, должно быть, недоумевал, почему ему позволили зайти так далеко, почему постоянно предлагали дары и говорили красивые слова. Чего боялся Моктесума? Или он просто коварно выбирал момент для убийства, желая принести испанцев в жертву своим мерзким богам?

Чтобы понять сложившуюся ситуацию, необходимо рассмотреть вторжение испанцев с точки зрения Моктесумы, на фоне истории мешиков и социальной, культурной и религиозной структуры ацтекской цивилизации.

Глава 3

Ацтеки

В настоящее время считается, что американские индейцы произошли от монголоидов, пришедших из Азии через район Берингова пролива более двадцати тысяч лет назад. Однако наиболее ранние датированные радиоуглеродным методом стоянки, бесспорно имеющие отношение к человеку, имеют возраст около одиннадцати тысяч пятисот лет. Открытия, сделанные у Истапана и Тепеспана в Мексике, показывают, что примитивный человек, возможно, обосновался в озерном крае Центральной Америки около девяти тысяч лет до нашей эры. К 5000 году до н. э. охота и рыболовство были дополнены выращиванием бобов и позже маиса; к середине III тысячелетия до н. э. у кочевых племен этой области начали зарождаться формы культурной жизни. В сложившихся центральных поселениях найдены доказательства развития в течение последующих пятисот лет искусства керамики. Спустя некоторое время в низинах побережья Мексиканского залива начала развиваться первая более совершенная культура – культура ольмеков.

Обнаруженные доказательства развития религиозных ритуалов подкрепляют мнение, что это была теократическая культура; в Мексике было распространено сооружение платформ и алтарей, позже – строительство пирамидальных храмов. Первоначально подобные пирамиды, вероятно, сооружались из земли и были овальной формы – восьмидесятифутовая конусообразная пирамида в Куикуилько, погребенная позже под слоем лавы, является наиболее сохранившимся образцом подобных храмов. Погребения, прежде осуществлявшиеся в ямах, стали сопровождаться более сложным ритуалом, было построено множество храмов, в основном посвященных богу огня или солнцу – в конечном итоге богу войны.

Скульптурное изображение головы ацтека – представителя народа, добившегося владычества над всеми народами Мексики

В I тысячелетии до н. э. в южных лесах развилась цивилизация майя. Она просуществовала более тысячи лет и распространилась на север до самого Юкатана, где руины великого города Чичен-Ица и сейчас свидетельствуют о высоком культурном уровне майя. Еще более крупный город Теотиуакан начал строиться в Мексике, на северо-восточном берегу озера Тешкоко, в первые два столетия нашей эры. Он представляет собой первую городскую культуру в Центральной Америке. Постепенно этот город занял площадь в семь квадратных миль – это был великий церемониальный и коммерческий центр, который постоянно адаптировался к меняющимся условиям, несколько раз изменял облик и перестраивался. Пятьсот лет он оказывал влияние на большую часть Центральной Америки, и, хотя его разрушение в результате пожара в VII веке н. э. предвещало окончание так называемого классического периода этой культуры, его храмовые сооружения служили архитектурными образцами, по которым закладывалось большинство позднейших храмовых зданий.