— Здравствуй, Антонина! — сухо кивнул он. — Случилось что?

— Случилось. — Тоня проглотила ком обиды, образовавшийся от нелюбезного приема.

Он оглянулся на дом и махнул в сторону сарайчика:

— Там поговорим, без свидетелей.

Тоня согласна была разговаривать с ним наедине в любом месте. Он был такой домашний в этой своей расстегнутой рубашке, такой… родной. Она сама испугалась своих мыслей, поэтому отвела глаза и заговорила быстро:

— Сегодня ночью Мишка пришел.

— Какой Мишка?

— Мишка Полищук из Симферополя. У них весь подпольный комитет разгромили, всех взяли по квартирам, а также склад оружия и типографию. И еще две явочные квартиры. Его в последний момент соседка спрятала. Он у нее в подполе до ночи просидел, а потом решил к нам податься. Два дня добирался.

— Разгромили, говоришь? — медленно проговорил товарищ Макар. — А когда это было-то?

— Так четыре дня назад.

— А когда этот к нам прибыл, Борщевский?

— С неделю, наверное, будет, — задумалась Тоня.

Товарищ Макар что-то подсчитывал в уме. Антонина смотрела на него испуганно, прочитав в его глазах что-то, сильно ее ужаснувшее.

— Вот что, Тоня, — мягко сказал он и взял ее за руку, — ты про это никому не говори. Мишку куда определила?

— У тетки моей. — В голосе девушки послышался всхлип.

— Вот пусть там и сидит пока, в город не высовывается. И ты молчи, до поры до времени? Даешь слово?

Она молча кивнула.

— А сейчас иди домой, живи, как будто ничего не случилось. А с этим делом я разберусь, не беспокойся. Молодец, что пришла, умница…

Тоня летела домой как на крыльях. Он ей доверяет! Он похвалил, назвал умницей!

Глава 7

Олимпиада Самсоновна тяжело вздохнула и начала сначала:

— Племянник у меня по интендантской части. Когда он у Анфиски своей ночует, так пускай она об нем и беспокоится, но когда он дома сидит, так оченно привередлив, ежели что не так — гневается. А у меня через ихнюю стукотню бланманже ни в какую не поднимается. И вообще, сна ни в одном глазу, а когда не спамши, так сами понимаете — в организме через то ослабление и болезни… Пристав Семикуров застонал:

— Ох, Зюкина, у меня сейчас от твоей болтовни в организме не то что ослабление, а натуральная падучая случится! Что ты мне с утра про свое бланманже надоедаешь?

— Я не какая-нибудь там! — истерически взвизгнула Олимпиада Самсоновна. — Я вдова железнодорожного кондуктора! У меня племянник Василий — по интендантской части! А через ихний грохот не только бланманже, а и булочки заварные опустились! А племяннику моему только свежее подавай! Он мне говорит — я, мол, по интендантской части служу и хочу, тетенька, чтобы дома все было по первому разряду, как в самых хороших домах, а у вас вместо бланманже какой-то кисель овсяный! Это он про мое бланманже! А чем же я-то виновата, когда у них цельными сутками стукотня и грохот!

Пристав ударил кулаком по столу:

— Госпожа Зюкина! Чего тебе от меня надо? У меня куча дел! У меня драка греков с татарами на рыбном рынке! У меня убийство коммерсанта Селиванова на шее висит нераскрытое! У меня печник Хряка угрожает зарубить топором мещанина Тудысюдыева на почве ревности, а тут ты со своим бланманже! Ну чего, чего ты от меня хочешь?

— Так я же вам битый час повторяю: почитай каженный день у них беспрестанно грохочет и грохочет. Так что ни сна, ни отдыха. Опять же булочки заварные, бланманже и воздушный пирог а-ля буше…

— Замолчи, Зюкина! Я тебя сейчас арестую за неуважение к властям!

— Это вы меня арестовать собираетесь? Когда у меня племянник Васенька очень важный начальник по интендантской части? Да он до самого главного генерала дойдет! За что вы, интересно знать, меня арестовывать собираетесь?

— За бланманже! Сил моих больше нет про твое бланманже слушать! Ну, скажи на милость, Зюкина, — в голосе Семикурова уже зазвучали сдерживаемые рыдания, — чего ты от меня хочешь?

— Чтобы вы ихний грохот прекратили, — наконец сформулировала железнодорожная вдовица свои требования к власти.

— Да кто ж такие они-то? Можешь ты сказать?

— Соседи у меня, очень из себя подозрительные, в подвале и днем и ночью чем-то грохочут, а у меня от ихнего грохота полная бессонница и мысли начинаются. А главное дело, что бланманже…

— Только не начинай про бланманже! — заорал Семикуров. — Идем к твоим соседям!

Он встал, дрожа мелкой нервной дрожью, прицепил к поясу шашку и, оставив за себя унтер-офицера Михеева, отправился следом за железнодорожной вдовой.

Гриша Якобсон приподнял занавеску и выглянул на улицу. Через дорогу к их дому важно шествовал дородный пристав, придерживая болтающуюся на боку шашку.

Сбоку за ним семенила какая-то невразумительная мелкобуржуазная тетка, пытавшаяся, по-видимому, объяснить что-то полицейскому, но тот только досадливо отмахивался от нее, как от назойливо жужжащей крупной осенней мухи.

— Яков Моисеевич, товарищ Гольдблат, — похолодев от нехорошего предчувствия, позвал Гриша своего старшего коллегу по подпольной типографии, — Яков Моисеевич, погляди, никак до нас полиция.

Гольдблат подошел к окну, поправил круглые очки в железной оправе, неоднократно чиненные при помощи обыкновенной проволоки, откашлялся и сказал:

— Ну, что ж, товарищ Якобсон, подпольщик всегда должен быть готов к опасности. Одно, Гриша, хорошо: успели напечатать весь тираж воззвания. Одно плохо: станок у нас хоть и небольшой, но тяжелый, вдвоем нам с тобой его не унести. Значит, быстро собираем все листовки и уходим через подвальное окошко.

Пристав Семикуров уже подходил к дверям.

— Ну, Зюкина, — недовольно сказал он настырной вдове, — не слышу никакого грохота. Что ты меня попусту от работы оторвала?

— Василий, племянник мой, который по интендантской части, с большими начальниками запросто…

— Зюкина, только без бланманже! Ладно, посмотрю, чем они там грохотали. — И пристав уверенной рукой постучал в дверь.

На стук никто не ответил, хотя внутри дома слышалось какое-то движение, пару раз приподнялась занавеска. Пристав постучал гораздо решительнее. Ему самому сделалось любопытно, что за люди живут в этом доме и почему они не открывают дверь полицейскому.

Он снова постучал и зычным голосом крикнул:

— Откройте, полиция!

Когда и эти решительные меры не привели к желаемому результату, пристав достал свой знаменитый удивительно переливчатый свисток и засвистел так, что с соседской крыши посыпалась черепица, а у железнодорожной вдовы Олимпиады Самсоновны Зюкиной заложило правое ухо.

Когда на свист сбежались значительные полицейские и вспомогательные силы, выломали дверь и обследовали подозрительное жилище, сотрудников подпольной типографии уже и след простыл.

Однако найденный типографский станок, печатные формы и пробные оттиски листовок, брошенные за ненадобностью, однозначно говорили о криминальном характере творившихся здесь дел. Железнодорожная вдова мало что поняла, но пришла к выводу, что соседи ее больше беспокоить не будут и ничто не угрожает в дальнейшем ее заварным булочкам, бланманже и воздушному пирогу а-ля буше.

Пристав Семикуров, почувствовав политический запашок обнаруженного вертепа, вдовицу поскорее отправил восвояси. Правда, и самого Семикурова очень скоро отправили заниматься обычными делами вроде битвы греков с татарами подъехавшие чины из военной контрразведки.

Семикуров тяжело вздохнул, подумал, что, как всегда, работа достается одним, а лавры другим, и отправился увещевать печника Хряпина.

Двумя часами позднее в маленьком портовом трактире бывшие сотрудники прекратившей свое существование подпольной типографии разговаривали с товарищем Макаром.

— Одно, товарищ Макар, хорошо, — убежденно говорил вожаку подпольного комитета Яков Моисеевич Гольдблат, — хорошо, что успели отпечатать воззвания и спасли весь тираж. — Старый печатник скосил глаза на стоящий под столом объемистый саквояж вроде тех, с какими ходят дипломированные акушерки. — Одно плохо: лишились мы типографии, а без типографии комитет — как без рук.

— Не иначе как Борщевский типографию провалил, — убежденным голосом резюмировал товарищ Макар.

— Что вы, товарищ Макар! — горячо вступился за Борщевского Гриша Якобсон.

— Борщевский — проверенный товарищ. Он нам много дельного посоветовал, когда в типографию заходил. У него от самого Мокроусова мандат…

— Этот мандат он мог в контрразведке получить, — жестко ответил Макар, — настоящего Борщевского убили, а этому провокатору мандат отдали.

— Не может быть! — горячился Гриша. — Это ведь он для нас текст воззвания составил, такой текст замечательный, что прямо за душу берет! Сразу чувствуется, что пламенный революционер!

— Дай-ка сюда!

Председатель подпольного комитета разложил на коленях листовку и пробежал глазами:

«Солдаты Белой армии!

За что вы воюете? За буржуазию и их приспешников, генералов, которые набили чемоданы и одним глазом смотрят на Керчь, другим — на Перекоп, часто оглядываясь на Константинополь? За контрразведчиков, продажных людишек, расшаркивающихся по-холопски перед генералами, выдавая истинных борцов освобождения трудящихся. Они смакуют последние события дня, но мы им скажем: напрасно, господа, преждевременное ликование. На месте одного замученного встанут десятки, сотни борцов, и час расплаты приближается!

Мы обращаемся к вам и надеемся, товарищи солдаты и офицеры, что наш призыв не останется пустым звуком. Вы все, как один, по первому нашему сигналу, должны выступить с оружием в руках на улицу и действовать по указанию подпольного комитета.

Не дайте уйти буржуазии и их приспешникам, генералам! Недалек тот день, когда над Севастополем будет развеваться красное знамя! Покидайте ряды белых!

Идите к нам! Мы гарантируем вам жизнь, а мерзавцам пощады быть не может!

Да здравствуют рабочие и крестьяне!

Да здравствует Третий Интернационал!

Да здравствует всемирная революция!»

— Доверчив ты, товарищ Якобсон, — холодно возразил Макар, — это у тебя от молодости и недостаточной пролетарской сознательности. Вот пройдешь царскую каторгу и белогвардейские застенки, тогда совершенно по-другому будешь людей оценивать.

Сам товарищ Макар в белогвардейских застенках тоже не бывал, не говоря уж о царской каторге, но любил красиво выразиться и производил этим на товарищей сильное впечатление. Во всяком случае, Гриша ему больше не возражал.

— Поглядите, что получается, — продолжал товарищ Макар гнуть свою линию, — денег этот Борщевский не донес, а объясняет это как-то сомнительно. В Симферополе побывал, и вот вам: сегодня узнаю, что симферопольская ячейка разгромлена.

— Как так?

— Утром Антонина сообщила, а к ней человек прибыл из Симферополя. К вам в типографию Борщевский наведался — и в результате типография раскрыта, а вам пришлось бежать… Нет, товарищи, с этим Борщевским дело явно нечисто.

— Что же нам теперь делать? — спросил Яков Моисеевич, глядя на товарища Макара поверх круглых очков в пролетарской металлической оправе.

— Самое первое — меняем конспиративную квартиру, поскольку Борщевский ее знает. Второе — вы и хозяин конспиративной квартиры переходите на нелегальное положение. Для начала спрячем вас в доках, а там видно будет. У сапожника родственники в деревне есть?

— Вроде да, — с сомнением проговорил Гриша, — со стороны жены…

— Ну, вот пусть к жене в деревню и едет. А что делать с самим Борщевским — это мы с товарищами еще подумаем…

— А что с воззванием, куда его деть?

— Дадим ребятам, пусть расклеят. Воззвание хорошее, не пропадать же добру…

Иван Салов сам не помнил, как ноги вынесли его с проклятой Корниловской набережной от здания морской контрразведки. Очухался он в трактире, где спросил водки и мясного пирога. После выпитых трех рюмок ушла из живота противная дрожь, липкий страх забрался куда-то внутрь. «Что делать? — стучало в мозгу. — Как выкрутиться?» Лелька продала его контрразведке со всеми потрохами, это ясно. У, стерва рыжая! Исчезнуть? Но куда податься? Документы у него достаточно надежные, но совсем нет денег.

Он вспомнил, что Лелька спрятала давешние три тысячи, и чуть не застонал в голос.

Возможен еще один вариант: сейчас немедля идти к товарищу Макару и рассказать ему обо всем. Товарищ Макар примет срочные меры, они все перейдут на нелегальное положение… придется скрываться. Но какое отношение будет к нему со стороны товарищей? Прежнего доверия не будет, это точно. Ведь это он погубил все дело, да еще и деньги пропали… И потом, неизвестно, что там Лелька наболтала в контрразведке, возможно, за Саловым уже следят. То есть очень даже может быть. Он поднял голову и дико огляделся по сторонам. Вон там, в углу, сидит какой-то малахольный тип и читает газету «Юг». Наверняка тот самый, соглядатай. Эх, пропала жизнь!

Да, следует признать, что товарищ Макар за его болтовню по головке не погладит, не зря он на каждом заседании твердит, что надо быть осторожнее и что враг не дремлет. Да еще этот Борщевский со своей конспирацией!

Салов представил, как Борщевский будет плясать на его косточках, а товарищ Макар только посмотрит маленькими глазками, а что подумает — никому не скажет.

Это-то хуже всего!

Подскочил половой и склонился вопросительно:

— Еще изволите водочки?

— Поди прочь! — очнулся Салов от тревожных мыслей. — Не до водки тут.

Действительно, следовало хорошенько поразмыслить на трезвую голову.

Думать, однако, Иван Салов не очень любил, да у него и неважно это получалось, поэтому, просидев в трактире еще час, он решил все же идти к Лельке на квартиру и поговорить с ней серьезно. Припугнуть, отлупить хорошенько и забрать деньги.

Идти нужно открыто, пусть те, из контрразведки, думают, что он ни о чем не подозревает. А уж когда в кармане будут лежать три тысячи, то можно и в бега податься, с деньгами-то оно надежнее… Его сожительница была дома, вешала во дворе выстиранное белье. Салов распахнул настежь калитку и остановился на пороге. Леля кинула на него взгляд украдкой и вдруг сообразила, что он все знает. Он не сказал ей об этом ни слова, но интуиция кричала ей, что сейчас он будет ее убивать. Заорать, выскочить на улицу? Не успеть, он стоит у калитки.

— Ты где был? — Она постаралась; чтобы голос звучал как можно спокойнее.

Он не ответил, но одним прыжком оказался вдруг рядом с ней, грубо схватил за руку и потащил в дом. Леля испугалась: хозяйка ушла на базар, в доме никого, он зарежет ее как курицу…

В комнате он схватил ее за плечи и тряхнул так, что клацнули зубы.

— Сука, — выдохнул он, — какая же ты сука… Совсем близко она видела его выпученные глаза, в которых разглядела бешеный гнев и еще страх — жуткий страх. Он боится, поняла Леля. И от страха может ее убить, потому что скоро станет совершенно неуправляем.

Она не делала никаких попыток к сопротивлению, но посмотрела на него как могла твердо.

— Я тебя убью, убью, — повторял он как в трансе.