Борис не рассказывал Горецкому подробности, знал их только Саенко, но Борис был уверен, что он тоже Аркадию Петровичу ничего не говорил. Но полковник Горецкий мог узнать все одному ему ведомыми способами, недаром ходили про него слухи, что он знает очень много.

— Голубчик, — Горецкий поправил пенсне на носу, — да ни на что я не намекаю! Просто вы, как человек молодой, с барышнями лучше знакомы. А у меня никак в голове не укладывается, чтобы девушка из приличной семьи на такое пошла!

— Полно, Аркадий Петрович! В истории примеров множество, и не только в русской…

— Нет, тут другое, — задумчиво проговорил Горецкий. — Этот Полещук, очень, знаете, наблюдательным оказался. Так он рассказал, как барышня на главного большевика смотрела. Как на Господа Бога! Ах, они же неверующие… Ну все равно, вы меня поняли. А когда арест комитета произошел, то вы же знаете, что этому товарищу Макару тоже девушка бежать помогла. Телом своим его от пули закрыла!

— Ну и ну!

— Вы знаете, — оживился Горецкий, — меня начинает очень интересовать этот человек. С психологической точки зрения. Так я, с вашего разрешения, продолжу.

Значит, этот Полещук кое-что понял, но, поскольку с остальными членами группы познакомился только на последнем совещании накануне покушения, то разговаривать с ними об этом не стал, тем более они были ему чужды, так как он, я уже говорил, парень простой, из мастеровых, а тут сидит такая барышня чистенькая, из благородных… Он решил спасаться самостоятельно. Бросил гранату в сторону специально, и дал деру в то место, где должен был ждать их товарищ Жорж. И пришел раньше намеченного срока, а того и след простыл, вот так-то.

— Мерзавец! — не сдержался Борис.

— Отъявленный, — согласился полковник, — но рассчитал все очень верно.

После неудачного покушения конвой и свита расслабились, и если бы вам, голубчик, не бросилась в глаза некоторая нарочитость покушения, то мы бы сегодня хоронили генерала Слащова. Вот тебе и свита, вот тебе и конвой.

— Расслабились, не ожидали, — проворчал Борис. — А позиция у того, на крыше вагона, была очень удобная, запросто мог генерала подстрелить. Его не нашли?

— Ушел, — коротко вздохнул полковник. — Но по некоторым признакам удалось установить, что это был профессионал.

— То есть военный?

— Не думаю, — невозмутимо ответил Горецкий. — Как вы знаете, у большевиков специалистов-то мало, профессиональные военные есть, конечно, но откуда им здесь, в подпольном комитете, взяться? Я считаю, что работал тут уголовник — профессиональный убийца. Есть среди них мастера. Своего они взять никак не могли, потому что тогда бы товарищи кое-что пронюхали. А так — все погибли, концы в воду. Уголовник теперь затаится, а товарищ Макар уже небось в горах, у зеленых. Хотел я всю эту историю в газетах осветить, чтобы рабочие и обыватели знали, какими методами большевики действуют, но все равно толку не будет. А только подпольщики рассвирепеют и приговорят Полещука к смерти, скажут, что он предатель, раз все рассказал.

— Вот и конец истории, — резюмировал Борис.

— Да, один только вопрос меня беспокоит. Если на это дело подрядили уголовника, да еще такого классного специалиста, то должны были заплатить ему немалые деньги. Шутка ли, самого генерала Слащова убить! Так вот мне очень интересно: откуда у подпольного комитета большие деньги?

— Держат связь с «зелеными», оттуда поступают деньги от грабежей.

— Может быть, — неохотно согласился Горецкий, — но интуиция мне подсказывает, что дело не только в этом. Но я надеюсь, что мы еще встретимся с неуловимым товарищем Макаром.

Они помолчали.

— А я вас, Аркадий Петрович, не успел поздравить со сменой Главнокомандующего, — вспомнил Борис.

— Да уж, свершилось, — кивнул Горецкий.

— По-моему, вы должны быть довольны, — осторожно начал Борис, — вы ведь еще раньше считали, что барон Врангель на посту Главнокомандующего более уместен.

— Ах, Борис Андреич, что бы я ни считал, что бы мы все ни думали, Деникину никак нельзя было оставаться на этом посту! Армия озлоблена и винит его в разгроме и потерях.

— А разве это не так? — прищурился Борис.

— Возможно. — Полковник махнул рукой и отвернулся. — А Врангель очень популярен, он много делает для своей популярности. Разумеется, амбиций и у него предостаточно, но все же с ним связывают некоторые надежды. Вы слышали, что накануне назначения Врангель подтвердил сказанные им раньше слова, что если он будет Главнокомандующим, то даже в случае неудачи на фронте он обеспечит спасение и устройство в будущем чинов своей армии?

— Слышал. Это, я думаю, сослужило ему хорошую службу, потому что в памяти солдат и офицеров еще свежа кошмарная новороссийская эвакуация, при которой Деникин бросил всю армию на произвол судьбы.

— Да, Деникин после этого совершенно пал духом, он страшно казнит себя…

— Раньше надо было думать! — резко произнес Борис.

Полковник Горецкий посмотрел на него с грустью и отвернулся.

— Да, я помню Антона Ивановича как честного и энергичного человека, а теперь получается, что он предал доверившихся ему людей, бросил их в Новороссийске и бросил теперь, когда англичане увезли его в Константинополь. В людях погибла вера в правильность идеи, за которую боролись.

— Уж это точно. Теперь, испытав на собственной шкуре кошмар эвакуации, каждый думает только о собственном благополучии: улизнуть за границу, когда все кончится, и прихватить хоть немного денег, чтобы не умереть там с голоду в первое время.

— Не пытайтесь, голубчик, уверить меня, что вы тоже такой, — воскликнул Горецкий.

— Я не граблю население, но иллюзий и надежд у меня не осталось, — спокойно ответил Борис.

— Невеселый разговор у нас с вами получается, — вздохнул полковник. — Вы теперь на фронт?

— Да, получил назначение. Жаль, что не вместе с Алымовым. Кстати, что вы знаете о мирных переговорах с красными?

— Немного, но думаю, что надежды на заключение мира платонические. Красные на это не пойдут. Им не нужен под боком такой источник опасности. Сейчас они концентрируют войска возле перешейков. Переговоры о мире ведутся тайно, потому что в армии наблюдается разложение, много перебежчиков. Думаю, что это ничем не кончится.

— А что думают по этому поводу ваши друзья англичане?

Как будто какой-то злой бес подталкивал Бориса, он нарочно говорил полковнику неприятные вещи.

— Англичане думают только о благополучии собственной страны, помогать нам считают нецелесообразным и пытаются договориться с большевиками насчет концессий. Но уж поверьте осведомленному человеку, Борис Андреич, они с большевиками ни о чем не договорятся. Они там, в Европе, не представляют, что такое большевики. Они уверены, что сумеют обуздать Советскую Россию экономическими методами. Дескать, разруха, голод, нужно принимать меры, а тут как раз и подворачиваются капиталисты, которые предлагают взаимовыгодное сотрудничество. Так я вам скажу, что большевики скорее заморят всю Россию голодом и утопят в крови голодные бунты, чем пойдут на компромисс. По этой же причине они не допустят заключения мира с Врангелем. А сколько продлится наше существование в Крыму — я вам сказать не могу.

— Что ж, — Борис поднялся, — я не прощаюсь навсегда, потому что Крым маленький, еще увидимся.

Он протянул руку, Горецкий пожал ее крепко, не сделав попытки обняться.

В сенях Саенко сунул Борису вещевой мешок.

— Тут еды немножко и белье чистое. Знаю, как на фронте кормят, — шепнул он.

— Спасибо, Пантелей, — растрогался Борис.

— Зря под пули не лезь, ваше благородие, — строго велел Саенко. — Живым тебе надо к сестре вернуться.

— Ладно уж, не каркай. Присматривай тут за полковником-то. Какой-то он смурной стал, все вздыхает.

Саенко расцеловался с Борисом крест-накрест, пощекотав усами.

Часть вторая

АРАБАТСКАЯ СТРЕЛКА

Глава 1

В западной части Азовского моря вдоль берегов Крыма тянется узкая и длинная песчаная коса. Эта коса образована песком, намытым за долгие века морскими волнами. Шириной она от ста до двухсот саженей, длиной — более ста верст. На юге коса смыкается с Крымом, и в этом месте стоит средневековая татарская крепость Арабат. По этой крепости и сама песчаная коса называется Арабатской стрелкой. Узкая коса эта всего на сажень поднимается над уровнем моря. По одну ее сторону плещутся волны Азовского моря, по другую — лежат недвижные воды Сиваша, гнилого моря. Мелкий, едва по грудь человеку, очень соленый, Сиваш почти не проходим, потому что дно его илисто и топко, затянет и человека и лошадь. Северная часть стрелки расширяется, там расположилась татарская деревушка. Еще дальше к северу косу пересекает протока, промоина.

Здесь и располагался фронт. По ту сторону протоки — красные. Там, к северу, — город Геническ. По южную сторону — боевое охранение белых. Численность его невелика, но роль очень важна. Если красные форсируют протоку, выйдут на песчаную косу — дальше им прямая дорога в Крым. Чтобы этого не случилось, северную оконечность стрелки обороняют конно-горная батарея и небольшой отряд пехоты.

Фронт на стрелке был стабильный, с обеих сторон протоки вырыты глубокие окопы, которые занимали пехотинцы. Орудия стояли на постоянной позиции, орудийные запряжки, то есть лошади, стояли в деревне, в конюшнях.

Арабатская стрелка — как песчаная пустыня посреди моря. Как и в настоящей пустыне, здесь часты миражи: то появляется на горизонте пальмовая роща, то караван верблюдов, то сказочный дворец. Как и в настоящей пустыне, на стрелке плохо с водой: колодцы есть, но вода в них соленая. Свежие люди и даже лошади пьют ее неохотно, с отвращением, а местные жители привыкли.

Борис Ордынцев приехал на Арабатскую стрелку на смену заболевшему артиллеристу. У основания косы он спрыгнул с подводы, которая везла на позицию снаряды, чтобы осмотреть развалины Арабатской крепости. Мощные каменные стены помнили славные времена могущества крымских ханов, державших в страхе южную Россию и доходивших войной до Москвы. Сейчас от крепости, как и от самого ханства, остались только руины.

Борис взобрался на полуразрушенную башню, окинул взглядом уходящую в море косу. Узкая полоса земли быстро терялась из виду, сливаясь с водой. Борис несколько раз пытался проследить ее, но каждый раз ему мешали слепящие солнечные блики на воде.

Вдруг прямо за спиной у него раздался странный шум, глухой недовольный окрик. Ордынцев испуганно оглянулся, схватившись за пистолет… и тут же расхохотался: позади него в каменной нише проснулся обеспокоенный филин и теперь недовольно переступал, крутил круглой кошачьей головой и сварливо покрикивал: «Ух-гух-гух!»

— Сиди, дружище, не буду тебе мешать. Теперь ты здесь хозяин, преемник Давлет-Гиреев. Только и подданные тебе под стать: мыши да гадюки.

Борис последний раз взглянул на поросшие цепким кустарником руины и спустился к дороге. Пока он осматривал крепость, подвода, с которой он ехал, ушла вперед, и пришлось ее догонять. Дорога шла вдоль Сиваша по прекрасному твердому грунту, получившемуся от смеси песка с солью. Подводы ехали как по самому лучшему паркету.

— В сторону только не ходи, ваше благородие, — предупредил Бориса солдат-подводчик, — влево свернешь — засосет, вправо свернешь — утопнешь.

Такая перспектива Борису не понравилось, и он от греха подсел на подводу.

Ровная однообразная дорога, мерный скрип телеги убаюкали его, и он сидя задремал. Проснулся Борис уже в темноте. Подводы остановились, солдаты распрягали лошадей.

— Где мы? Приехали, что ли?

— Приехали, ваше благородие, — подводчик смотрел на Ордынцева, усмехаясь, — а ты так всю дорогу-то и проспал.

Борис спрыгнул с телеги, все тело затекло от неудобного положения, во рту было сухо и горчило от соленой арабатской воды.

— Мы уж ехали-ехали, — говорил солдат, возясь с упряжью, — только бы до деревни доехать, на косе не ночевать, — а то уж так там нехорошо! И воды нету, и видится всякое, будто чудища какие из моря вылезают. Слава Богу, дорога хорошая, добрались… Борис огляделся. Коса в этом месте расширялась, и под яркими крымскими звездами раскинулась небольшая татарская деревушка. Аккуратные домики светились в темноте белыми стенами, один из них выделялся размером и опоясывающей его галереей. Около подвод суетились незнакомые солдаты, выгружая снаряды, провиант, ящики с патронами.

От дома с галереей подошел невысокий круглолицый офицер с петлицами артиллериста, представился:

— Капитан Колзаков, Николай Иванович. Вы, господин поручик, на смену Николаеву прибыли? Вы артиллерист?

— Ордынцев Борис Андреевич, — представился ответно, — я не кадровый, несколько месяцев только в армии, но прошел от Орла с конно-горной батареей, кое-чему научился, надеюсь быть вам полезным.

— Ну, слава Богу, прислали человека. У нас здесь, в общем-то, тихо, но красные постреливают, и мы отвечаем. Пехотинцы, те даже почти не стреляют — бесполезно, только занимают окопы.

— Зачем же тогда прислали патроны?

— Ну, патроны лишними не будут. Потом неизвестно, как дальше боевые действия обернутся. Красных у Геническа много, всякого можно ожидать. А вот снарядам я очень рад, мои почти подошли к концу.

Колзаков повел Ордынцева за собой к дому.

Большая низкая горница устлана была узорчатыми коврами, по стенам развешана ярко начищенная медная посуда. На Бориса повеяло устойчивым довоенным уютом.

Навстречу вошедшим поднялся высокий черноволосый офицер с лихо закрученными усами.

— Поручик! — воскликнул он с наигранной веселостью. — Какая радость увидеть в этой дыре порядочного человека! Позвольте представиться — Вацлав Стасский, одного с вами чина. Прежде в Армавирском гусарском полку служил, теперь вот в пехоту угораздило.

Борис заметил, что Колзаков со Стасским старались друг на друга не смотреть, между ними чувствовалось напряжение, в любую минуту готовое разразиться грозой.

— Вы будете жить с нами, в этом доме, — продолжал Стасский, — больше негде. Остальные — хуже и грязнее, там живут солдаты. Здешний хозяин, Муса, переселился с женой в пристройку, дом в нашем распоряжении, приходится соседствовать. — Поручик бросил на Колзакова презрительный и злой взгляд.

Борис представился новому знакомцу.

— Где прежде служили? — осведомился Стасский.

— Нигде, до всех этих беспорядков учился в Петрограде на юриста, потом — помотало по всей России, а с прошлой осени — в Добровольческой армии.

— Ну что ж, хоть и из штатских, — резюмировал бывший гусар, — а все ж таки не из мужиков, — он бросил на Колзакова выразительный взгляд, — порядочный человек, он всегда порядочным остается.

Колзаков скривился, но ничего не ответил.

Борису отвели небольшую чистую комнату. Он не хотел спать — выспался за день на телеге — и вышел на улицу.

Облокотившись на низенький глинобитный забор, он стоял и смотрел вдаль.

Азовское море лежало впереди темное и спокойное. Звезды мерцали в небе, да слева, где темнел высокий берег, занятый красными, виднелись неясные далекие огоньки.

Рядом послышались шаги. Борис обернулся. К нему подошел Стасский, вынул портсигар, предложил Ордынцеву папиросу. Закурили.

— Не спится? — осведомился бывший гусар.

— Да, в дороге спал, и место новое…

— Паршивое место. — Стасский помолчал, стряхнул пепел. Красная искорка прочертила темноту, погасла на песке. — Паршивое, хуже не бывает. Заняться нечем, одно название, что фронт. Женщин нет, в карты перекинуться не с кем, поговорить — и то не с кем. Только и остается, что скверный татарский самогон.

— А с капитаном вы не в ладах? — осторожно осведомился Борис.

— С капитаном?! — вскинулся Стасский. — Да какой он капитан? Из солдат выслужился! Пораспустили мужичье, от этого все революции. Я бы этих кухаркиных детей выше унтера ни за что не пускал, а приходится с ним в одном доме жить, за одним столом сидеть!

Борис почувствовал себя неловко. Он торопливо докурил папиросу, откланялся и пошел спать.

Полковник Горецкий приехал в Ялту, чтобы допросить пленных казаков, вернувшихся от зеленых.

Казаки эти во главе со своим есаулом Осадчим три недели назад ушли к партизанам, захватив только винтовки и немного патронов. Пулеметы они взять не смогли, но, по приказанию есаула, испортили замки. По рассказам казаков в лесу наблюдалась полная анархия, каждый партизанский отряд действовал сам по себе и подчинялся исключительно собственным командирам, которые звались атаманами.

Словом, по представлениям обозленных и голодных казаков, «красно-зеленые» были самыми обычными бандитами, грабили имения и экономии исключительно для того, чтобы добыть еду и одежду, а с белыми старались особенно не сталкиваться, потому что были плохо вооружены и не больно-то разбирались в военном деле.

Без продуктов и средств отряд казаков голодал девять дней, безуспешно пытаясь связаться с каким-либо партизанским руководством. Поднялся ропот, и отряд почти в полном составе, за исключением самого есаула и четверых его единомышленников, явился в Ялту сдаваться. Есаул Осадчий тоже бы вернулся, если бы не боялся, что за переманивание отряда к партизанам его расстреляют.

По-видимому, если и было среди партизан какое-то революционное начальство, оно не доверяло казакам.

Полковник Горецкий внимательно выслушал казаков, поговорил еще кое с кем из ялтинской контрразведки и отбыл в Севастополь.

В город приехали поздно ночью. Полковник в центре отпустил машину и направился не к себе домой, а совсем в другую сторону.