– Если я вам верю, то и вы тоже должны мне поверить, – сказала я строго. – Так что ничему не удивляйтесь.

Я подошла к столу и написала на чистом листке бумаги:

«Пойдемте в ванную!»

Эрик прочитал и буквально отвесил челюсть.

«Зачем?» – спросил он меня глазами.

«Так все делают, когда не хотят чтобы их подслушивали», – невозмутимо написала я.

«Вы считаете, что нас могут подслушивать?»

«Не исключено».

Тут листок кончился, и теперь уже я сожгла его в пепельнице.

– Дорогой, я приму душ! – крикнула я неестественным голосом и хлопнула дверью посильнее.

В ванной я уселась на стиральную машину и стала ждать Эрика, предварительно пустив воду из крана.

– Что это значит? – явился он весьма удивленный. – Что за детские игрушки?

– Слушайте меня внимательно, потом будете критиковать. Значит, каждый вечер с вами происходят странные вещи, – начала я вполголоса. – Вы впадаете в ступор в лифте, то есть лифт тут не при чем, дело во времени. Ровно в семнадцать часов тридцать три минуты вам становится нехорошо, независимо от того, где вы находитесь – в лифте или на лестнице. Дальше вы приходите в квартиру, и по прошествии некоторого времени у вас полностью теряется память, вы не контролируете себя и в бессознательном состоянии делаете странные вещи. То есть это вам кажется, что странные, потому что вы не можете себе представить, что в бессознательном состоянии человек способен действовать логично. А на самом деле вы печатаете платежное поручение, то есть ничего странного в этом нет. Вот если бы вы чувствовали себя Тарзаном, бегали бы по квартире в голом, простите, виде и искали свою Джейн, то…

– То в этом случае я волновался бы гораздо меньше, – прервал меня Эрик. – Тогда бы я посчитал, что просто рехнулся и обратился бы к врачу, а так дело связано с большими деньгами…

Он невольно повысил голос, я предостерегающе подняла руку и подвинулась. Эрик уселся рядом со мной на стиральную машину и прижался к моей щеке.

– Так что я не верю, что с вами происходят, как бы это выразиться, таинственное явление психики… уж очень все логично и целесообразно. Начинается у вас все это, когда вы приходите домой. Если бы явления были произвольными, то такое могло, например, начаться в машине, и тогда вы бы, не дай Бог, попали в аварию. А так, заметьте, во-первых, дома с вами ничего не может случиться – ну чайник, допустим, перекипит, да и то он у вас электрический, сам отключается, а во-вторых, дома у вас под рукой компьютер, чтобы печатать эту чертову платежку. Вы уж меня простите, но мне кажется, что больше всего ваша так называемая болезнь, похожа на проявление чьей-то злой воли. Кто-то управляет вашим сознанием.

– Как такое возможно! – воскликнул Эрик шепотом. – Это – фантастика!

– Тогда будем считать, что у вас шизофрения, маниакальный психоз и еще куча психических болезней. Вам как больше нравится?

Он отвернулся и даже попытался отодвинуться от меня, но стиральная машина была небольшая и места там было мало.

– Но как вам такое пришло в голову?

– Сама не знаю, – я пожала плечами, – но покойный Валентин Сергеевич занимался именно такими вещами.

– Это для меня новость! – недоверчиво сказал Эрик. – Я всегда думал, что он был химиком.

– Я тоже, – вздохнула я. – И для меня это тоже новость.

Возможно, то, что я собиралась сделать, было огромной глупостью. А собиралась я рассказать Эрику о записках Валентина Сергеевича и вообще о всех странностях, что произошли со мной в последнее время. Записки я прочитала не до конца, но сумела понять, что дело это очень важное и опасное. И мне просто необходимо посоветоваться с кем-нибудь честным и знающим. Эрик, во-первых, был честный, иначе Валентин Сергеевич и Гораций – ну, про это я уже говорила, а во-вторых, он не побежит продавать записки ни бандитам, ни той организации, которая портила жизнь Валентину Сергеевичу, прикрываясь государственными интересами, хотя бы потому, что работает на немецкую компанию, и на наши организации с сомнительной репутацией ему глубоко плевать. Он человек независимый и денег зарабатывает достаточно.

А в третьих, мне просто не к кому было обратиться. Из всех мужей доверия заслуживает только Олег, он человек неглупый. И вообще у него масса достоинств, и есть связи в правоохранительных органах и еще много где, но если даже я и сумею убедить его в моей абсолютной нормальности, что я ничего не придумываю и не сочиняю, то он впадет в панику, станет переживать за меня и за Горация, потом объявит, что не может оставить меня одну и вообще переедет в мою квартиру. А этого я боялась больше нападения бандитов. Такой уж у меня характер – ненавижу возвращаться к прошлому. Мы в свое время с Олегом долго обсуждали наш развод и пришли к единому, как мне казалось, мнению – расходимся тихо-мирно. Не сошлись, что называется, характерами. Но в последнее время у меня сложилось впечатление, что он хочет все вернуть назад… Знаю, есть такие женщины, они разводятся с одним мужем, потом выходят за другого, может, и за третьего, а потом вдруг решают вернуться к первому… Скажу сразу, я не из их числа. Для меня это то же самое, как, допустим, найти в шкафу платье, которое перестала носить, оттого что оно, к примеру, полнит или не идет цвет, и вдруг явиться в нем на работу как ни в чем не бывало. Ведь платье не стало лучше, просто у меня понизились требования, а это окружающие всегда заметят.

Так что я решила довериться Эрику, потому что кроме всего прочего, я оценила тот факт, что первым он решил довериться мне.

– Итак, – я подвигалась, стараясь сесть поудобнее.

– Слушайте, что вы все ерзаете? – удивился Эрик.

– Она холодная, – поежилась я.

– А что мы вообще тут делаем?

– Как – что? Я собираюсь рассказать вам очень важные вещи и боюсь, что нас подслушают.

– Вряд ли нас могут подслушать. Видите ли в чем дело, для того, чтобы подслушать, нужно установить специальную аппаратуру, – начал он объяснять мне, как будто я не смотрю боевики, – а для этого нужно войти в квартиру.

– Не обязательно, – живо прервала его я, – микрофон в вентиляционное отверстие…

– Я продолжаю, – сказал Эрик, – так вот, у меня установлена такая сигнализация, которая реагирует даже на малейшее прикосновение ко всем дверям и стенам квартиры. То есть, поставить-то, может, им и удастся, но я обязательно об этом узнаю. И к тому же с чего вы решили, что за мной наблюдают? Потому что мои приступы начинаются в определенное время, после моего прихода?

– Ну, за тем, когда вы приходите, следить не надо, – усмехнулась я. – В восемь тридцать вы выходите из парадной утром, а в семнадцать тридцать входите в нее вечером, плюс минус три минуты. И так каждый день.

– Неужели? – удивился Эрик. – А я и не замечал.

– Но за вами обязательно должны наблюдать, чтобы знать, один вы возвращаетесь с работы или нет. Стало быть, они наблюдают из окна. Или из припаркованной машины.

– Постойте, мы еще не выяснили, что на меня кто-то воздействует, вы меня не убедили, а уже рассказываете про сговор…

– Так я же и хочу рассказать, а вы все время перебиваете! – я уже начала сердиться, потому что машина и правда была холодная и жесткая, и еще мне по-прежнему хотелось есть. – Мы ведь так и не успели поужинать.

– Все же я настаиваю, что в моей квартире нет подслушивающих и подсматривающих устройств, – упорствовал Эрик, – хотя бы потому, что если бы злоумышленники знали, что я не один в квартире, то не стали бы воздействовать на меня при свидетеле. Ведь в конце концов вы заметили платежку.

Он посмотрел на меня с чувством явного мужского превосходства – мол, вот я какой умный, а ты не смогла сообразить элементарные вещи.

– А если такой умный, – сварливо начала я, – то установил бы видеокамеру, она и сняла бы, как ты печатаешь платежки, а потом их сжигаешь. И вовсе незачем было меня звать!

Эрик выглядел таким смущенным, что мне стало его жаль.

– Действительно, – промямлил он, – как это я не догадался.

– Один – один! – весело крикнула я и соскочила с проклятой машины. – Идем ужинать!

И, раздирая зубами зверски пересохшего цыпленка, я поведала Эрику кое-что из записок Валентина Сергеевича о замечательном препарате и о принципе его действия, насколько я смогла это понять.

– Я, конечно, не химик, – задумчиво проговорил Эрик.

– Дело не в химии. В записках сказано, что когда препарат испытывали на добровольцах, то он срабатывал по-разному, в зависимости от индивидуальных особенностей человека. Люди, у которых и так были парапсихологические способности с помощью препарата могли сделать настолько больше, что это казалось чудом. А люди обычные просто угадывали карты Зеннера с меньшим количеством ошибок.

Я постаралась сказать это с максимальной уверенностью, потому что если бы Эрик усомнился и спросил меня, что это такое – карты Зеннера, то я бы имела бледный вид, ибо о Зеннере не имела ни малейшего представления. И что еще за карты – игральные, что ли?

– Пока оставим препарат в покое. Эти записки натолкнули меня на мысль, что над тобой кто-то осуществляет эксперимент, воздействует на твою психику.

Эрик изменился в лице. Еще бы, кому приятно узнать, что у тебе в голове хозяйничает кто-то посторонний, да еще и явно с преступными намерениями.

– Чужая воля, – пробормотал он.

– Слушай, не раскисай, – раздраженно прервала его я, – у меня тоже положеньице – не дай Бог, но я не опускаю руки.

Совместное сидение на стиральной машине очень сближает, потому что мы с Эриком после этого как-то незаметно перешли на «ты».

Далее я весьма подробно, с отступлениями и повторениями рассказала ему про Луизу, про Еремеева, про тетрадку и синий «форд», про итальянского актера Волонте и про то, как мы с Горацием нашли записки Валентина Сергеевича.

– Замечательный был старик! – восхитился Эрик. – Он мне всегда нравился. Но… постой, постой… Значит, сегодня утром вы с Горацием подверглись нападению бандита, потом Гораций его угробил…

– И мы пошли домой. А потом еще раз туда ходили с Олегом, – краем глаза я заметила как Эрик нахмурился при упоминании Олега, – там никого не было.

– Они унесли труп или живого, но раненого, – неуверенно сказал Эрик.

– Правильно соображаешь.

– Трудно поверить, – он смотрел на меня скептически.

– А чужая воля? – прищурилась я.

– Что такое?

– Договорились же: я верю в твою сумасшедшую историю, а ты – в мою. Я считаю, что ты – не врун и не псих, а ты – что я не истеричка и не выдумываю истории от одиночества, чтобы привлечь внимание интересного мужчины.

– Да-да, извини, – он передвинул свой стул поближе ко мне. – Но если все так, как ты говоришь, то что ты теперь собираешься делать? Если записки важны для тех людей, то они не оставят тебя в покое.

– Естественно, – вздохнула я. – Но все произошло так быстро, я не успела ничего решить. Не будут же они брать приступом мою квартиру среди бела дня. И потом… может быть, они не поняли, что это я отобрала у Еремеева чемоданчик? Он сказал по телефону, что он нашел тайник и находится он там-то. А потом разговор прервался, и когда они приехали на указанное место, то увидели, что чемоданчика нет, а Еремеев сломал шею. Как думаешь, неужели они поверят, что слабая женщина могла справиться с таким крепким мужиком? И Гораций вел себя очень аккуратно – не рвал, не кусал его, а только сбросил вниз. Так что следов собачьих зубов на нем нету.

– Но тем не менее ночевать тебе в той квартире нельзя, – решительно сказал Эрик. – Ночью они запросто могут прийти проверить, как и что.

Однако, ну и хватка. Но я тут же поняла, что Эрик ни о чем таком не думает, просто беспокоится за меня.

– И записки нужно перенести сюда, и сам препарат.

– А Гораций?

– Ничего с Горацием не случится.

– Гораций не любит быть один! – воскликнула я. – Он будет тосковать. К тому же они могут забраться в квартиру ночью и причинить ему вред.

– Ага, стало быть, тебе нужно ночевать там, чтобы в случае чего защитить ротвейлера от бандитов, – усмехнулся Эрик.

– Я животное не брошу!

– Ладно, приведем его сюда, места много. Я сам схожу.

С величайшими предосторожностями мы спустились вниз по лестнице, открыли дверь моей квартиры. Гораций лежал в коридоре и тосковал. Он так обрадовался моему приходу, что даже облизал меня, чего раньше никогда не делал. Я чуть не прослезилась. В квартире Эрика Гораций сразу же по-хозяйски устремился на кухню и умильно уставился на холодильник.

– Гораций, ты на двухразовом питании! – строго сказала я.

Он негодующе отвернулся. Эрик с интересом рассматривал содержимое чемоданчика.

– Думаешь, это и есть препарат Валентина Сергеевича? – спросил он.

– А что же еще? Давай читать записки, узнаем, как он попал в подвал дома, который построил Джек.

Мы чинно уселись рядышком за письменный стол, поделили стопку листков – я начала с того места, где остановилась. А Эрик – сначала.

«Горе и одиночество – плохой советчик, – читала я. – Когда прошло время после похорон, я окунулся в работу с головой.

Так мне становилось немного легче. С должности директора института я к тому времени уже давно ушел, еще до смерти жены. Официально считалось, что я заведующий лабораторией, но занимались мы только препаратом В-17. Именно в то время я получил интереснейшее предложение: один из моих старинных знакомых, человек несомненно порядочный, неплохой ученый и блестящий организатор, создал собственную фармацевтическую фирму и пригласил меня возглавить ее научный отдел. Он предложил мне очень высокую оплату, но это не сыграло бы значительной роли в другие времена, однако я думал, что это даст мне возможность уйти из-под контроля тайного ведомства, в особенности – генерала Г. Удержать в институте они меня не могли – возраст давно пенсионный, уйти я мог в любое время. Я держал в тайне свои переговоры о переходе в частную фирму, но либо кто-то сообщил Г. об этом, либо он сам чувствовал, что работа наша может уплыть из его рук, потому что, как я уже говорил, власти этой некогда могущественной организации приходил конец, иву нас в институте, да и в других местах на ее представителей уже смотрели косо. Тогда они решили действовать нагло. Произошел такой случай – из моего лабораторного сейфа неожиданно исчезло большое количество препарата В-17. Все указывало на то, что это дело рук если не самого Г., то его подчиненных, особенно мне не нравилась в этом деле роль той женщины, А. Р. Однако их привилегированное положение не позволяло высказать наши подозрения вслух. История возмутила меня до глубины души: если побочные действия препарата в условиях лаборатории хоть как-то находились под научным и медицинским контролем, то теперь джинн выпущен из бутылки и последствия этого поступка могут быть ужасны. Кроме чисто медицинских аспектов использования препарата меня беспокоили аспекты моральные. И даже, возможно, криминальные. Дело в том, что в последних сериях экспериментов, которые курировала А. Р., она, давая одному из подопытных добровольцев значительно увеличенную дозу В-17, добилась того, что в момент действия препарата этот доброволец мог не только передавать свои мысли второму участнику эксперимента, но внушать их ему и заставлять выполнять свои мысленные приказы. У меня сложилось впечатление, что А. Р. особенно настаивала на продолжении этой серии экспериментов, поскольку они сулили ей возможности обогащения и власти.

У меня был крупный разговор с Г. Я сказал, что прекрасно знаю о том, что он сам и его ближайшие сотрудники ведут свою собственную игру, им нет никакого дела до интересов государства, которыми они прикрываются. Что, создавая вокруг моей работы занавес секретности, который только мешает, они в то же время не могут или не хотят предотвратить хищения препарата и не думают о вредном воздействии В-17 на организм участников эксперимента. В завершение разговора я заявил, что ухожу из института и прекращаю работу над препаратом. Г. пытался угрожать мне, но я предварительно заручился поддержкой своего знакомого – того бизнесмена, в чью фирму я переходил, и он прислал мне человека, отвечающего в его фирме за вопросы безопасности. Тот переговорил с Г. на понятном ему языке – языке угроз и шантажа. Мне, разумеется, было неприятно то, что вокруг моей работы царит столь далекая от научной этики атмосфера, но я в тот момент считал наиболее важным вырваться из-под давящей опеки Г. и его ведомства, прекратить эксперименты с непредсказуемыми последствиями, и никак не ожидал, что попаду из огня да в полымя.

Перед уходом я уничтожил свои записи и остатки препарата. После хищения В-17 из сейфа его и так осталось немного, и я воспользовался этим и убедил всех, что украли все запасы. Все необходимое для продолжения работы я постепенно перенес домой задолго до кражи. Несколько нужных сотрудников уходили вместе со мной, а никто из остальных не обладал достаточно полным объемом информации, чтобы самостоятельно продолжать разработку препарата или хотя бы восстановить запасы».

В глазах у меня стало двоиться, потому что была глубокая ночь, и Гораций сладко спал на ковре в гостиной. Я откинулась в кресле и посмотрела на Эрика. Он читал рукопись серьезно и сосредоточенно, морщил лоб и даже шевелил губами. Худое, достаточно некрасивое лицо, да еще и белобрысый к тому же. Тени под глазами, две глубокие морщины вокруг рта. Внезапно мне захотелось сделать ему что-нибудь хорошее… ну, например, принести горячего крепкого чаю с лимоном или помассировать шею и плечи… Что за черт! Я встряхнула головой, как Гораций после купания. Это что еще такое! Никогда в жизни мне не хотелось делать ничего подобного ни для одного мужчины. Как я уже говорила, мужья мои все были совершенно самостоятельными и сами могли все для себя сделать. А если не нравится, считала я, если я их не устраиваю, то – пожалуйста, разойдемся красиво. Что мы и делали. Вот именно. Ведь не только я оставляла их без сожаления, но, что перед собой-то притворяться, и они меня тоже. Вот только Олег что-то дал сбой. Но в последнюю нашу встречу он что-то бормотал насчет того, что я очень изменилась…

– Устала? – это Эрик отреагировал на мой взгляд.

И проницательная, однако, личность, что-то такое успел заметить в моих глазах, потому что улыбнулся мне ласково. От этого исчезли озабоченные морщинки вокруг рта, и он стал, конечно, не красавцем, но достаточно симпатичным. А может, мне так кажется?

Я встрепенулась и потащилась на кухню, чтобы не оставаться с ним в комнате. Очень мне не понравился этакий обмен взглядами. Мы пили чай, лимона я, естественно, не нашла.

– Как тебе все это? – осторожно спросил Эрик.

– Ты имеешь в виду записки? Откровенно говоря, голова идет кругом, – призналась я. – И очень жалко старика. Совсем был один!

– Он все равно не стал бы тебе ничего рассказывать, боялся тебя впутывать.

– Откуда ты знаешь? – вскинулась я. – Он что, рассказывал тебе обо мне?

– Говорил, что ты очень хорошая, – улыбнулся Эрик.

– Правда? – Я даже вскочила со стула. – Никто никогда не называл меня хорошей. Валентин Сергеевич меня идеализировал, – грустно призналась я.

Я залпом выпила полчашки горячего чаю, обожгла язык и немного пришла в себя. Что это я тут сижу и откровенничаю с абсолютно незнакомым человеком?

– Значит так, вернемся к нашим проблемам, – строго сказала я. – Ты прочитал часть записок и убедился, что внушение мыслей на расстоянии вполне, как сейчас выражаются, конкретная вещь?

– Допустим, – осторожно ответил Эрик.

– Я не утверждаю, что тебя чем-то опоили или накормили…

– Этого не может быть.

– Подожди! – отмахнулась я. – Я предполагаю, что тебе просто пытаются внушить какие-то действия. В данном случае, сегодня это было – напечатать и сжечь платежку. Это – репетиция. А потом, когда придут деньги, они внушат тебе, чтобы ты эту платежку напечатал и сам отправил куда там следует, чтобы они получили деньги.