Дальше были сплошные рисунки, изображающие Горация. Вот Гораций спит, положив голову на лапы, вот сидит, улыбаясь слюнявой мордой, а вот ест суп из здоровенной миски, вид сзади. Действительно, пес без хвоста, потому что тот симпатичный обрубочек, что у него сзади, хвостом считать нельзя.

И что мы имеем в итоге?

«А вот человек, одинокий и старый, Который гуляет с псом этим парой, Который совсем не имеет хвоста, Но по характеру очень неробкий. Интересуется желтой коробкой, В которой находится в папке страница, Которая в темном чулане хранится, В доме, который построил Джек».

И дальше опять пошли сплошные каракули. Я посидела еще немного, тупо пялясь в тетрадку, а потом пошла спать, предварительно запрятав ее подальше в ящик, решив, что подумаю над этим на свежую голову.

Разбудил меня телефонный звонок. Хорошо, что не в дверь ломятся, а то я уже привыкла, что покоя не дают. Телефон звонил настойчиво, и пришлось встать.

Звонила следователь, фамилия ее была Громова. Она требовала, чтобы я пришла к ней сегодня в два часа дня на предмет дачи свидетельских показаний о смерти Плойкиной Л. С.

– А сейчас сколько времени? – слабым голосом спросила я.

– Сейчас восемь тридцать, – железным голосом отчеканила следовательша. – Я специально позвонила пораньше, чтобы вы не ушли на работу.

Значит, этот козел Мехреньгин телефон следователю мой дал, а сказать, что я работаю дома, не удосужился. И теперь ни свет ни заря… Да ладно, все равно нужно вести на прогулку свое сокровище.

– Буду, – буркнула я в трубку и отключилась.

Выглянув в окно, чтобы узнать, какая нынче погода, я увидела, как из подъезда выходит белобрысый сосед с шестого этажа. На улице шел дождь, сегодня на нем было темное пальто, достаточно дорогое и элегантное. Но хватит пялиться на чужие пальто, ни к чему хорошему это не приводит. Настроение было хуже некуда. Во-первых, я не выспалась, потому что полночи просидела в кабинете, во-вторых – сегодня опять не удастся толком поработать над Бельмоном, потому что придется тащиться к следователю Громовой. Я узнала ее по голосу. Это она звонила мне тогда по поводу Валентина Сергеевича. Кстати и выясним, нашли ли ту угнанную машину, так, для разговора. И если выскочить с Горацием ненадолго, то потом я смогу выкроить часа два на Бельмона, как раз закончу третью главу. Но и в этот раз мои намерения пошли прахом, потому что когда мы с Горацием подходили к дому, то увидели знакомую голубую «девятку», и из нее вышел мой второй муж Евгений.

– Редко заходишь! – приветствовала я его, а про себя добавила: «Отлыниваешь от дежурства».

Евгений не уловил сарказма в моем голосе, он вообще ко всему относился очень серьезно. Примером тому может служить его имя. «Меня зовут Евгений», – представился он мне в свое время при первом знакомстве. И в дальнейшем вежливо, но твердо пресекал мои попытки называть его Женей, Женечкой и Жекой.

«Ведь невозможно представить себе, чтобы Евгения Онегина звали Женькой, – говорил он строго. – Есть имя – Евгений, запомни, это очень важно».

Я запомнила и так прониклась важностью момента, что даже решила выйти за Евгения замуж. Скорее всего только потому, что он был полной противоположностью Артему – невысокий, худой, безукоризненно вежливый и страшно серьезный. Он очень любил рассуждать о смысле жизни, о месте человека среди себе подобных и так далее. А еще он очень любил выяснять отношения. В течение первого года нашей совместной жизни он так часто объяснял, что он ко мне чувствует, что мне это надоело. Однако года четыре мы с ним продержались. После развода Евгений больше не женился, он увлекся восточной философией, эзотерической литературой и трудами разных шарлатанов с индийскими фамилиями.

Евгений запер машину, пренебрежительно отмахнулся от Горация и протянул мне пачку книг.

– Ты обязательно должна это прочесть!

– Господи помилуй! «Дао самосовершенствования – путь к твоему внутреннему Катманду»! – прочитала я на обложке. – Зачем мне это?

– Ты не понимаешь. Это восстановит карму, – твердо ответил он. – У тебя очень плохая карма, нарушенная, тебе нужна новая.

– Чем же она так плоха? – Я пожала плечами. – По-моему, еще вполне ничего, можно немного походить. Знаешь ведь, как я не люблю резко что-то менять. Я к новой карме могу не привыкнуть.

Видя, что он смотрит на меня по-прежнему строго и серьезно, я рискнула продолжить.

– К тому же, вдруг новая карма будет узка мне в бедрах или жать под мышками?

– Ты все шутишь, – покорно произнес он, – а ведь я говорю совершенно серьезно.

– Я в этом не сомневаюсь, – кивнула я. – Ты всегда говоришь совершенно серьезно.

– Да, и вот еще – тибетский чай.

Я понюхала пакетик – пахло ужасно.

– Этим что – тараканов морят?

– Это пьют, – твердо ответил он, – а кофе и чай выброси.

– Да-да, – вздохнула я, – обязательно. С Евгением лучше не спорить, а то он никогда не уйдет. Он поднялся со мной наверх, причем не позволил ехать на лифте, а заставил тащиться пешком на четвертый этаж.

– Ты бы хоть собаку пожалел, – твердила я, запыхавшись, но Евгений был неумолим.

В квартире Гораций сразу же уполз подальше, а я хотела было прошмыгнуть в ванную, но не тут-то было.

– Сейчас я помогу тебе снять напряжение! – заявил Евгений. – Нужно еще карму выправить, но этим мы займемся позже.

Я взглянула на часы – прощай, Бельмон!

– Встань посредине комнаты босиком и подними руки! – скомандовал Евгений и открыл окно настежь.

Мне было очень стыдно стоять, как дура, босиком, с поднятыми руками, но не хотелось ругаться с утра пораньше.

– А теперь скажи на выдохе «О»!

– О-о! – простонала я.

– Ну что, прошло напряжение? Напряжение, может, и прошло, но во мне разрасталась жуткая злость. Что же это такое? Когда они все оставят меня в покое? Нет, так жить нельзя, нужно срочно принимать меры.

– А теперь мы выпьем тибетского чаю, – гнул свою линию Евгений.

– Только если потом ты отвезешь меня куда скажу!

– Ладно, – он согласился. Жидкость была бурого цвета и пахла клопами.

– Ты уверен, что у меня не будет расстройства желудка? – опасливо спросила я. – Видишь ли, мне сегодня нужно в такое место… Будет очень неудобно.

– Ты должна выпить! – не отставал он.

Пообещав себе в ближайшее время разобраться со всеми мужьями оптом, я выпила. Евгений, кажется, сам удивился, как это ему удалось меня заставить, и пока великодушно решил не трогать мою карму.

К следователю Громовой я приехала раньше назначенного срока и полчаса томилась в коридоре.

Кабинет был хорошо проветрен и достаточно просторен. Мебель хоть и старая советская, но не обшарпанная. Дама-следователь выглядела очень представительно, в строгом сером костюме. Приглядевшись, я с некоторым удивлением обнаружила, что костюм достаточно дорогой и неплохо сидит.

– Меня зовут Громова Анна Николаевна, – сказала она и сняла очки в красивой оправе.

Обычно очки человека делают старше и солиднее, но тут наоборот. Очки скрывали морщины и выражение маленьких глаз.

А выражение это было, прямо скажем, не очень приветливое. Но, возможно, это у нее такая манера.

Громова задала мне дежурные вопросы, для протокола, а потом я сама честно рассказала ей про Луизу, зачем она ко мне ходила и почему оказалась в нашем районе довольно поздно.

– Да, вот именно, – оживилась следователь, – почему она пришла так поздно? Обычно пожилые люди стараются не выходить из дома в темноте. Времени у них много, стараются все дела сделать днем.

– Вы хотите сказать, что Луиза… Семеновна не работала?

– Она была на пенсии, но, согласно показаниям соседки по коммунальной квартире, дежурила на телефоне в Речном экипаже, через два дня на третий по двенадцать часов.

Я помолчала. Обычная работа для нестарой пенсионерки – дежурство на телефоне. Но это дежурство как-то не укладывалось в моей голове с написанием монографии.

– И кстати, – продолжала Громова, – в коммунальной квартире, знаете ли, телефон стоит в коридоре, и соседи прослушивают разговоры друг друга. Так вот, соседка Плойкиной утверждает, что двадцать четвертого сентября утром, в тот день, когда ее убили, Луиза Семеновна разговаривала с вами по телефону.

– Ну да, – недоумевала я, – я же вам рассказывала.

– Минутку, – строго сказала Громова, – я не люблю, когда меня прерывают. Так вот, Плойкина хотела прийти к вам сразу же, с утра, а вы настойчиво просили ее перенести визит на вечер.

– У меня были свои планы. Днем мне хотелось поработать. А она отвлекла бы меня разговорами.

– Допустим, – зловеще, как мне показалось, произнесла следователь, потом надела очки и стала похожа на человека.

– У вас есть ко мне еще какие-нибудь вопросы? – спросила я сердито.

Что это за манера, в самом деле, подозревать всех и вся! Ну и методы у них.

– Понимаете, – она заглянула в свои записи, – Лариса Павловна, – убийство это нехарактерное. То есть нехарактерно оно тем, что, во-первых, кто бы стал грабить бедную, плохо одетую женщину? Бомж или наркоман, то есть те, кто уже совершенно себя не помнит, им хоть сколько денег добыть, и то довольно. А мой опыт показывает, что такие личности редко убивают.

У старухи-то – выдернут сумку и убегут. Что она им могла сделать, когда дождь, темно, на улице никого нету? Нет, бывает, конечно, всякое, но тогда уж ножом полоснут, и то не до смерти – в руку там, например. Человек от вида собственной крови пугается и преследовать уже никого не в состоянии. Или по голове стукнут чем-нибудь. Это – характерно для деклассированного элемента. А тут металлическим шнуром от телефона задушили! Да не у всякого бомжа на такое и сил-то хватит!

Вполне разумно тетка рассуждает, не могла не согласиться я. Неглупая женщина, следователь Анна Николаевна Громова.

– И вот я вас спрашиваю, гражданка Воробьева, – неожиданно Громова перешла на официальный тон и сняла очки, – что вы мне можете еще сказать про тот, последний вечер перед убийством Плойкиной? О чем вы с ней говорили, не казалась ли она вам чем-то расстроенной, озабоченной и подавленной?

Интересное дело, да она всегда была озабочена, что бы спереть из кабинета, сердито подумала я. Глазками так и бегала, курица-пеструшка. Но если я сейчас стану рассказывать это Громовой, она же меня в покое не оставит. Начнет допытываться, что Луиза могла искать в кабинете Валентина Сергеевича, еще, чего доброго, и с обыском припрется. Откуда я знаю, как у них там полагается.

– Имейте в виду, отказ в содействии следствию преследуется по закону, – строго добавила Громова.

Напрасно она это сказала. Потому что я уже было начала колебаться, не рассказать ли ей кое-что. Но нет, ничего конкретного я пока рассказать не могу, так что буду помалкивать. Поэтому я скромно потупила очи и сказала, что Луизу Семеновну знала очень мало, поэтому не могла определить, подавлена ли она в данный момент или просто расстроена тем, что забыла зонтик.

Громова сверкнула очками, но молча подписала мне пропуск.

Опять возле парадной столкнулась я с белобрысым соседом. Он поздоровался и отвернулся, чтобы вызвать лифт, а я украдкой взглянула на часы. Семнадцать часов тридцать минут. В прошлый раз мы с Горацием встретили его примерно в это же время. Стало быть, у человека устойчивые привычки: утром в одно и то же время на работу, вечером в одно и то же время – домой. И всегда один, как, впрочем, и я. Это наводит на размышления. Могу ли я предположить, что мужчина не женат? Думаю, что могу. Потому что женатый мужчина, увидев запачканный плащ, в первый момент все же вспоминает о жене, а не об американской чистке. Может, вам интересно узнать, зачем мне нужно интересоваться семейным положением человека, которого я совершенно не знаю и который мне даже не симпатичен? Отвечу откровенно: у меня появились на него свои планы.

Дело в том, что пока я ехала в метро от следователя Громовой, я вспомнила, как утром издевался надо мной Евгений, и опять пришла в ярость. Мне захотелось избавиться от них от всех раз и навсегда. То есть навсегда, конечно, это слишком громко сказано, но отдохнуть от их опеки некоторое время мне просто необходимо. Если я буду скандалить, кричать, чтоб оставили в покое и топать ногами, то они еще больше уверятся, что со мной не все в порядке, еще, чего доброго, психиатра пригласят или невропатолога. А вот если, наоборот, я буду вести себя прилично, не ругаться, да еще начну следить за собой, это послужит мне на пользу. Да если еще рядом замаячит какой-нибудь приличный мужчина, то мужья уверятся, что со мной все в порядке и отвяжутся наконец.

Так было с Артемом, пока не появился Евгений. Так было с Евгением, пока не появился Олег. Они все чувствуют себя виноватыми, потому что разводились мы, как я уже говорила, без всякого скандала и дележа жилплощади. У Олега вообще я, что называется, нитки не взяла, только чемодан с одеждой и кое-какие книги. А Олег среди моих мужей самый совестливый, поэтому с него и надо начинать. Вот, например, приходит он ко мне и застает нас с соседом мирно чаевничающими на кухне, по-семейному. Олег человек деликатный, он сразу поймет, что здесь лишний и удалится. Опять-таки, он уверится, что теперь обо мне есть кому заботиться. С Артемом такой номер не пройдет, Артем сразу же полезет знакомиться и пить водку. Но на Артема воздействуем с помощью Неонилы, уж столько-то она имеет на него влияния! А Евгения я просто спущу с лестницы. То есть не буквально, конечно, потому что в свое время, когда он увлекся восточной философией, он как-то незаметно изучил и восточные единоборства. Увлечение переросло в страсть, так что потом он просто уволился с основной работы, где трудился простым инженером, и теперь работает тренером по карате. Так что драться с ним чревато неприятностями, а тогда я просто втопчу в грязь его идеалы, выскажусь нелицеприятно обо всех его индийских кумирах, и дело будет в шляпе.

Для такой цели, как просто поужинать, сгодится любой мужчина. Единственное условие: он должен быть прилично одет и не путать падежи при разговоре, а то Олег догадается, что дело нечисто. И получается, что кроме белобрысого соседа, мне просто не к кому обратиться, потому что за последние полгода – время болезни Валентина Сергеевича и после его смерти – вокруг меня образовался небольшой вакуум, а если я обращусь к старым приятелям, то их мои мужья всех знают и не поверят.

Следовательно, дело за малым – залучить этот типа на чашку чаю. Конечно, хорошо бы предварительно выяснить у Раисы Кузьминичны его статус, но этого делать никак нельзя, потому что сразу же поползут по дому сплетни и слухи. Стало быть, рискуем так.

Я вызвала на губах приветливую улыбку и повернулась к белобрысому соседу.

– Гораций передавал вам большой привет.

– Вот как? – ответил он довольно равнодушно, только чтобы что-то сказать.

Тут кстати подошел лифт, и мы погрузились.

– Чет… – машинально начала я, но прикусила язык на полуслове.

Лифт тронулся, потому что он успел нажать кнопку, но с самим мужчиной творилось что-то странное. Он не стоял как в столбняке полностью неподвижно, нет, видно было, что человек живой, но он оглядывался растерянно, как будто не узнавая кабину лифта и меня. И смотрел с таким странно знакомым выражением.

– Что с вами? Вам плохо? – испуганно спросила я.

Он поднял руку с растопыренными пальцами к лицу. Пальцы дрожали. И тут я вспомнила, откуда мне показалось знакомым выражение его лица. Именно так смотрел в больнице Валентин Сергеевич, когда потерял память. Человек очнулся и вдруг понял, что он не знает, где он и кто он. Но Валентин Сергеевич попал в аварию, у него был травма головы, а этот-то что вдруг ни с того ни с сего?

Лифт остановился, белобрысый дернулся от толчка и очнулся.

– Что вы сказали, какой этаж? – переспросил он.

– Мы уже приехали, – медленно проговорила я, внимательно за ним наблюдая.

Он потер виски, поморщился и тяжело вздохнул.

– У вас голова болит? – неожиданно для самой себя спросила я мягко.

– Да, вы знаете, что-то я неважно себя чувствую.

– Переутомились, на воздухе, наверное, мало бываете, – я отвела глаза и толкнула дверь лифта.

Оказалось, что мы приехали на шестой.

– Вы знаете, – сосед, казалось даже обрадовался этому, – все собираюсь вам сказать. У меня остались кое-какие книги Валентина Сергеевича. Сначала он болел, потом я уехал в командировку, а теперь вот… Надо вернуть, так что, может быть, вы зайдете?

– Оставьте их себе, на память, – улыбнулась я.

В мои планы не входило ходить к нему, мне нужно было чтобы он заходил ко мне. И потом, после сегодняшнего случая в лифте, мои намерения несколько поколебались. Черт его знает, что за человек, может, больной какой?

– А вы когда с собакой гуляете? – не отставал белобрысый.

– Сейчас сразу и пойду.

– А можно я с вами? По вашему совету дышать свежим воздухом…

– Пожалуйста, – но в моем тоне не было сердечности.

Однако Гораций принял белобрысого весьма сердечно. Мы направились не в сам парк, а вдоль него, где был пустырь, а потом маленькая улочка, где располагались старые деревянные дома, теперь большей частью заколоченные. Раньше, мне рассказывала мама, тут был большой поселок, а потом с другой стороны началось большое строительство, и поселок снесли.

– Эта территория принадлежит парку, – сказал мой спутник, как бы отвечая на мои мысли, – поэтому строительства тут не будет и дома никто не тронул. В некоторых люди летом даже живут, как на даче. Но в основном дома стоят заколоченные, потому что уже старые, и хозяев нет в живых. Это ведь дачи начала века. Что так смотрите, мне Валентин Сергеевич рассказывал.

Я посмотрела на него внимательно. Вполне нормальный человек. На прогулку он надел обычный спортивный костюм и не смотрел с укоризной на Горация, когда тот пачкал его лапами. Он упросил меня отпустить пса побегать, обещая, что поймает его потом обязательно. И теперь они оба с увлечением тянули каждый на себя здоровенное полено, которое Гораций отыскал по дороге.