Надежда села и увидела под стеклом крупную цветную фотографию великолепного бирманского кота.

– Боже, какая красавица! – невольно вырвалось у нее.

– Не красавица, а красавец, – поправил доктор, порозовев от удовольствия, —

Монтгомери, сокращенно Монти. Главный член семьи. Поразительно пушист. А ласковый…

Надежда не устояла перед могучим соблазном и выложила на стол фотографию своего обожаемого рыжего Бейсика. Глаза Крылова засияли. Два заядлых котовладельца, более того – котомана, забыли обо всем на свете и заговорили о единственно важном, единственно существенном предмете – своих хвостатых любимцах.

– А сухой корм не даете?

– Что вы, как можно! (С ужасом.)

– Правильно! Ни в коем случае!

– А пьет он много?

– А на даче как себя чувствует?

– А птичек ловит?

В упоительной беседе незаметно пролетели минут пятнадцать, и только тогда доктор Крылов опомнился, огляделся, увидел, что он на работе, и страшно смутился.

– Простите… А вы по какому вопросу? И, извините, я не расслышал ваше имя-отчество…

– Надежда Николаевна.

Надежда назвала ему человека, от которого по цепочке ее невестка получила рекомендацию к доктору Крылову. Человек был солидный, сам профессор, доктор Крылов его уважал, а когда Надежда дала понять, что у нее по его части все совершенно в порядке, доктор успокоился и посмотрел на нее другими глазами.

– Вы знаете, Дмитрий Алексеевич, я к вам по вопросу, может быть, не совсем обычному. Я понимаю, что есть такое понятие – медицинская этика, врачебная тайна… если вы мне ничего не ответите. Я вас вполне пойму. Но, если возможно… Моя родственница, молодая девушка, познакомилась с вашим бывшим пациентом, и мне хотелось бы только узнать, не опасен ли он, можно ли иметь с ним дело.

– А как его зовут?

– Альберт Александрович Румянцев.

– А! Больной Румянцев!

– Значит, все-таки больной?

– Ну, это просто наша терминология. Кроме того, когда я его наблюдал, он был в очень плохой физической форме – перенес тяжелейшую аварию, усугубившуюся сотрясением мозга и нервным стрессом. Очень мужественный молодой человек, он все преодолел. Ему очень помог отец, крупный ученый, он не отходил от его постели месяц.

Надежда с удовлетворением отметила, что доктор Крылов очень хорошо помнит больного Румянцева и говорит со знанием дела.

– Простите, доктор, я понимаю, что врачебная этика не позволяет вам рассказывать о ваших пациентах…

– Безусловно, Надежда Николаевна, но в данном случае по моей специальности все было в порядке. Больной Румянцев был здоров в психиатрическом отношении.

– Вы уверены?

– Надежда Николаевна, психиатрия такая дисциплина, человеческая душа довольно сложный инструмент, но у меня, простите за нескромность, достаточно большой опыт. Через мои руки прошли тысячи пациентов, и я могу поставить диагноз с очень большой степенью достоверности. Румянцеву нужен был покой, человеческое тепло, забота. Может быть, даже помощь квалифицированного невропатолога – после сотрясения мозга это необходимо, – но не психиатра. В этом я уверен.

– Простите, Дмитрий Алексеевич, мою настойчивость, но все же… У Альберта бывают такие странные реакции: если он оказывается в напряженной ситуации, если его оскорбляют, унижают, то он резко бледнеет, при этом на бледной коже выступают пятна румянца, испарина, он застывает на месте…

– То, что вы рассказываете, на мой взгляд свидетельствует о наличие у больного сильно выраженной вегетососудистой дистонии. Конечно, ни я, ни кто-то другой не в состоянии поставить диагноз за глаза по одному только словесному описанию симптомов, но ваше описание достаточно характерно, и я не очень далек от истины.

– А эта болезнь, она не связана с психикой?

– Нет, ни в коем случае. Это заболевание сосудов и вегетативной нервной системы, отнюдь не центральной, которой занимаемся мы, психиатры. Ему следует показаться невропатологу. И просто вести более спокойную жизнь, высыпаться…

– И эти симптомы никак не могут быть связаны с какой-нибудь манией?

– Нет, уверяю вас. У страдающих манией вы, как правило, не заметите каких-либо ярких внешних проявлений, кожных, сосудистых или им подобных. Внешне они часто производят впечатление людей спокойных.

– Огромное вам спасибо, доктор. Я очень волновалась за свою племянницу, но вы просто сняли камень с моей души. Не буду больше отнимать у вас время.

– Что вы, Надежда Николаевна, мне было чрезвычайно приятно с вами побеседовать!

– Всего доброго, доктор. Обязательно передайте от меня привет вашему бирманскому сокровищу!

Мы встретились с тетей Надей у метро.

– Ну, Маринка, чего не сделаешь для любимой племянницы. Видела вчера доктора Крылова, сорок минут дурочку изображала. Доктор очень симпатичный, мы с ним через котов общий язык нашли. Если б не коты, он бы меня высмеял. Говорит, что твой Алик по его части никаких проблем не имел, прямо клянется. Нервы у него не в порядке, но это мы с тобой и сами знали. Объяснил мне, что такое вегетососудистая дистония, как будто я сама не знаю! Так что здоров твой приятель, ошиблись мы маленько!

– Но в ресторан все равно пойдем. У тебя такое платье сегодня – блеск!

– Маринка, не сыпь мне соль на рану. Это платье – мне острый нож. То, что я его надела, – недопустимая уступка моей женской слабости. Запомни навсегда: носить свободное платье – значит махнуть на себя рукой. Каждый встречный видит – если на женщине свободное платье, значит, ей есть что скрывать от общественности.

– Ну, тебе-то уж грех жаловаться. Ты в прекрасной форме.

– Не утешай. Я точно знаю, сколько у меня лишних килограммов, каждый лишний килограмм знаю в лицо и ненавижу лютой ненавистью. Но сколько их – ни одной душе не скажу под самой страшной пыткой.

– Да, после такого разговора я уж и не знаю, как мы обедать пойдем.

– Ничего, глядишь, на сто грамм меньше отложится. Это, что ли, кафе?

В кафе было тихо и довольно уютно.

– У вас всегда так тихо? – спросила тетя Надя у краснощекого толстячка за стойкой.

– Нет, что вы, – тот вежливо улыбнулся, – то есть смотря как понимать ваш вопрос. Если понимать его буквально – да, у нас всегда тихо, потому что, мне кажется, что мои посетители любят и ценят тишину. Я – владелец этого заведения, – пояснил он, – мои посетители называют меня просто Гурген, а вас я хотел бы видеть в числе моих постоянных посетителей.

– Благодарю вас, Гурген, – улыбнулась Надежда.

– А если понимать ваш вопрос в том смысле, что всегда ли у нас малолюдно, то я отвечу, что не всегда. Просто сейчас именно такой момент, когда посетители, которые у меня обедают, уже разошлись, а те, кто ужинает – еще не пришли. Но я хочу вам сказать, что основные мои клиенты – те, что обедают. Я создал свой маленький ресторан именно для того, чтобы люди могли вне дома нормально, по-человечески пообедать. А то развели, понимаешь, – Гурген разгорячился, повысил голос и начал артистично жестикулировать, – развели всякие «Макдональдсы», «Грильмастеры», понимаешь! Да туда нормальному человеку и заходить нельзя! Дадут тебе, понимаешь, булку с котлетой, – да такую котлету моя собака есть не станет! Этим деятелям, понимаешь, которые так людей кормят, с позволения сказать, надо руки вот так, – и Гурген красивым плавным жестом показал, как надо отрубить руки этим деятелям. – А что там пьют, во всех этих «фастфудах» – это же просто серная кислота! В эту пепси-коку гвоздь, понимаешь, опусти, – она его без остатка растворить может! Это гвоздь! А желудок у меня, что, железный, понимаешь! Вот поэтому я свой ресторан и открыл, чтобы человек мог ко мне прийти и так поесть, как его родная мама или там, понимаешь, любимая жена дома не всегда накормит. И чтобы человек поел, посидел, спасибо мне сказал и опять ко мне пришел, и чтобы человек забыл, где лекарства покупают и на какой улице, понимаешь, доктор живет. Я потому свое заведение и называю «ресторан», хоть он и маленький, и без танцев-шманцев, потому что если называть «кафе», – так это, значит, здесь только кофе пьют, пахлавой заедают или там каким-нибудь эклером; я кофе сам люблю, сам варю. Вы, понимаешь, мой кофе еще попробуете, – но здесь у меня не только кофе, понимаешь, здесь у меня поесть можно! – Гурген так произнес слово «Поесть», что мы поняли, что пишет он это слово с большой буквы. – А если «бистро» назвать, то это значит опять «быстро-быстро», опять как в этих «Макдональдсах» – тьфу!

Тетя Надя сочувственно выслушала речь энтузиаста общественного питания и попыталась вклиниться:

– Гурген, мне одна знакомая говорила, что ела у вас что-то очень вкусное, названия она не запомнила, но с томатном соусом. Так вот, мы тоже хотели бы попробовать…

Гурген при этих словах подпрыгнул чуть не до потолка.

– Томатный соус? Сегодня, понимаешь, понедельник!

– Ну и что, что понедельник?

– Понедельник и пятница – у меня работает сам Джузеппе Строцци! Великий Джузеппе Стродци! Его все рвут на части. Ему «Белла Леоне» говорит: «Джузеппе, приходи!» Ему «Доменикос» говорит: «Джузеппе, только к нам!» А Джузеппе в понедельник и в пятницу вытирает руки, надевает фартук и приходит к Гургену готовить лазанью. И какую лазанью! Даже в Милане, понимаешь, такую не подадут. А почему? Потому что он меня уважает. А они говорят – томатный соус!

Слегка пристыженная, но не сдавшаяся тетя Надя продолжала гнуть свою линию:

– А моя знакомая у вас как раз в понедельник была и ела что-то в томатном соусе.

– Не что-то, а спагетти Булоньезе или Молинаре, я сам их готовлю по другим дням. Очень, между прочим, неплохо готовлю, сам Джузеппе, – при этом Гурген завел глаза к потолку, – сам Джузеппе ел и хвалил! Хотел поехать в Италию повысить, понимаешь, квалификацию, но разве можно ресторан на женщину оставить! Боже меня упаси! Но в понедельник и пятницу – я пас! Если у плиты стоит Джузеппе Строцци, я умолкаю. Так что спасибо вашей знакомой за то, что похвалила мои спагетти, и за то, что посоветовала вам посетить мой ресторан, – Гурген галантно поклонился нам с тетей Надей, – но она, понимаешь, ошиблась. Она была здесь во вторник или, понимаешь, в среду, может быть, даже, извините, в четверг, но никак не в понедельник. Это вам говорит Гурген, и на эти слова можете положиться.

Мы заказали знаменитую лазанью и кофе по-турецки. Лазанья действительно была сказочной.

– Как бы рецепт узнать? – прошептала мне тетя Надя. – Так ведь ни за что не скажут, да и дело тут не в рецепте. Ну как, Маринка, ты все слышала?

– Еще бы, его и на улице все слышали.

– Чувствовала я, что в этой истории с алиби что-то не так.

– И получается, что они здесь были в другой день, и у Алика нет алиби. Но почему же его бывшая сначала ни в какую, а потом сломалась и подтвердила? Что же, она не помнит, в какой день сюда с ним приходила? Не похоже это на нее. И уж если бы она могла ему жизнь испортить, она бы это сделала.

– Видимо, у нее в этом деле есть свой интерес, а всю эту комедию «отказалась-сломалась» они разыграли с Аликом как по нотам. Понимаешь, если бы она сразу подтвердила: да, были вместе, там-то и там-то, от сих до сих, это стали бы проверять, не поверили бы сразу – все-таки жена, хоть и бывшая. А так – явно она хочет бывшему мужу подгадить, алиби не подтверждает и только под грузом неопровержимых улик сдается. Все очень достоверно. Следователь все-таки женщина, проявила смекалку, профессиональное чутье – в буквальном смысле! Унюхала она пятновыводитель и так собой довольна, что в этой версии ни за что не усомнится. Вроде бы по всему следователь и неглупая женщина, а попалась на художественной литературе.

– Это еще при чем!

– А при том, что я вспомнила, где аналогичный случай описан – у Агаты Кристи. Там прямо сказано: хорошей жене вряд ли поверят, а плохой – всегда. Такова человеческая природа. И если плохую жену вовремя разоблачить, то все будет тип-топ. Да, ничего не скажешь, умен твой Алик, и старуху Агату небось в подлиннике читал, а все равно мы его на чистую воду вывели.

Гурген тем временем колдовал над кофе. Ловко захватив каждой рукой по четыре небольших джезвы, каждая на одну маленькую чашечку, – он круговыми плавными движениями перемещал их в горячем песке. Я подумала, как приятно смотреть на человека, который хорошо и с удовольствием делает свое дело. Любое самое незначительное событие он превращает в искусство.

Гурген собственноручно принес нам кофе, скромно дождался порции заслуженных похвал и долго повторял, что человек, зашедший к нему в ресторан хотя бы один раз, не может не стать его постоянным посетителем.

По дороге к метро я хотела поговорить с тетей Надей о том, что мы выяснили, но она, взглянув на часы и сообразив, что может опоздать к приходу Сан Саныча с работы, пришла в невменяемое состояние, и говорить с ней стало невозможно.

– И почему это все замужние женщины, кроме моей сестрицы, разумеется, так бояться опоздать к приходу мужа?

Как ни спешила тетя Надя, она все же задержалась на минутку.

– А потому, Маринка, что, вот как ты думаешь, для чего мужчины женятся? Чтобы каждую ночь было с кем постель делить? Это он и так может получить, жениться необязательно.

– Чтобы детей иметь?

– Ой, ну брось ты, это только особам королевского происхождения наследники нужны, к тому же у нас с Сашей этот вопрос уже не стоит. Так вот, женятся мужчины для того, чтобы в пустой дом не приходить, это самое главное. И если вдуматься, то это такая малость, чего они от нас требуют – просто пораньше прийти, чтобы когда он в дверь звонит, ему открыли, улыбнулись, сказали, что давно ждут и соскучились ужасно. Так что не удерживай меня, – крикнула тетя Надя на бегу и взлетела по ступенькам перехода, как будто ей семнадцать.

Моя тетка умеет по-новому осветить вопрос, за это ее и люблю.

Дома я думала об Алике. Его алиби оказалось не просто фальшивым – оно было ловко, хитро сфальсифицировано. При этой мысли у меня холодок пробежал по спине. Что же это за человек? Каждый день он казался мне другим, не таким, как вчера. Я то верила ему, то начинала подозревать во всех смертных грехах. Кто же он на самом деле – добродушный неуклюжий неудачник или хитрый расчетливый интриган, или даже убийца? Где его настоящее лицо, а где маска? Какой Алик настоящий, а какой поддельный? Я не могла найти себе места. Что же теперь делать? Не пойду же я в милицию и не стану все это рассказывать? В конце концов, могли и сами все проверить в ресторане у Гургена.

– Маринка, тебя к телефону, – позвала матушка.

– Здравствуй, Марина, это я, Алик. – И замолчал надолго.

Вот, что называется, не ждали.

– Ты жив? – холодно поинтересовалась я. – Руки-ноги целы? А голова?

– Да, все в порядке.

– Уж в порядке? Это у вас с супругой такой способ развлекаться?

– Да нет. Я хотел извиниться за испорченный вечер.

– Ну, почему же, мне все очень понравилось, особенно мороженое.

Он расстроено замолчал, а мне вдруг безумно захотелось сказать ему, что я знаю про фальшивое алиби и что напрасно он строит из себя беспомощного страдальца, похоже, он здорово умеет мстить своим обидчикам.

– Ладно, извинения приняты. Это все, что ты хотел мне сказать?

– Если ты не сердишься, то я хотел тебя пригласить…

– Домой к тебе ни за что не пойду!

– Да нет, понимаешь, наша фирма расширяется, теперь будет не «Алтер Эго», а другое название. Еще один этаж берем в аренду, там уже ремонт. И послезавтра будут презентация и маскарад.

– Что?

– Ну, теперь это модно, кое-кто из сотрудников в костюмах, а гости как обычно. А в остальном обыкновенная вечеринка.

Если бы я была нормальным человеком, я бы вежливо отказалась и все. Но, как я не раз говорила, я ужасно упряма. Мне захотелось посмотреть Алику в глаза, когда я скажу ему, что вычислила его фальшивое алиби, пусть не думает, что он умнее других. В общем, я согласилась пойти с ним в среду на маскарад.

Алик поговорил с Мариной и сел за работу. Так или иначе, с работы его пока еще никто не увольнял, так что перевод должен быть сдан в срок. Он не хотел подходить к телефону, но тот звонил и звонил.

Это была приятельница бывшей жены. У Ольги, при ее характере, подруг не было, но остались одна-две еще со школьных времен.

– Алик, я хотела тебе сказать… Ольга умерла.

– О чем ты?

– Да сегодня звонила ее мать. Ее позавчера утром нашли убитой, случайно.

– Убитой – случайно?

– Нет, нашли случайно, а ее убили… ножом, несколько ран.