— Однако по-прежнему ни звука, — продолжал он все тем же шепотом, — мы еще подшутим над ним, где бы он ни был! Снимайте ботинки и идите за мной.

Так я и сделал Можете удивляться, но вам не доводилось иметь дело с А. Дж. Раффлсом. Его власть над другими наполовину заключалась в располагающем людей свойстве соединять в одном лице и лидера, и капитана команды. Не подчиниться тому, кто столь энергично вел вас за собой, было просто невозможно. Вы могли задаваться вопросами, но это потом, а первым делом вы подчинялись. Так и я, услышав, что он скинул туфли, последовал его примеру и стал подниматься следом по лестнице, и только тут до меня дошла вся нелепость подобного похода за деньгами к незнакомому человеку глубокой ночью. Нет, конечно же Раффлс и его приятель были друзьями — ближе некуда, и я не мог не прийти к выводу, что они имели обыкновение разыгрывать друг друга.

Мы так медленно шли в потемках по лестнице, что мне хватило времени кое-что отметить, прежде чем мы добрались до второго этажа. Растопыренной пятерней правой руки я нащупывал голую сырую стену; под пальцами левой я ощущал слой пыли на лестничных перилах. С той минуты, как мы проникли в дом, меня не оставляло чувство какого-то неопределенного страха, который нарастал с каждым шагом. Что за отшельника собирались мы напугать в его келье?

Мы очутились на площадке. Перила повернули налево и снова налево. Еще четыре шага — и мы стояли уже на другой, более длинной площадке. Внезапно во мраке вспыхнула спичка. Я не слышал, чтобы он ею чиркнул; вспышка меня ослепила. Когда глаза приноровились к свету, я увидел Раффлса. Подняв спичку одной рукой, он затенял огонек другой, а вокруг были непокрытые полы, голые стены и двери, распахнутые в пустые комнаты.

— Куда вы меня привели? — вскричал я. — В этом доме никто не живет.

— Тише! Терпение! — прошептал он и повел меня в одну из пустых комнат. Спичка погасла на пороге, и он так же бесшумно зажег новую. Затем остановился спиною ко мне и начал возиться с чем-то, чего я не мог видеть. Но когда он отбросил вторую спичку, на месте ее огонька появился новый источник света и пахнуло керосином. Я шагнул, чтобы глянуть ему через плечо, но он опередил меня, повернулся и поднес мне к лицу крохотную керосиновую лампу.

— Что это? — я задохнулся от удивления. — Какую мерзкую шутку собираетесь вы сыграть?

— Уже сыграл, — ответил он с тихим смешком.

— Со мной?

— Боюсь, Кролик, что с вами.

— Значит, в доме никого нет?

— Только вы да я.

— Стало быть, вы меня за нос водили россказнями про вашего друга на Бонд-стрит, который мог бы ссудить нас деньгами?

— Не совсем. Дэнби и вправду мой приятель.

— Дэнби?

— Хозяин ювелирного магазина, что под нами.

— Что вы хотите сказать? — прошептал я, задрожав как осенний лист, ибо до меня начал доходить смысл его слов. — Вы намерены взять деньги у ювелира?

— Не то чтобы деньги.

— Что же в таком случае?

— Их эквивалент — и не у него, а в его магазине.

Больше спрашивать было не о чем. Я понял все, кроме собственной тупости. Он раз десять мне намекал, но намеки пропали втуне. И вот я в этой пустой комнате — стою, вылупив на него глаза; а вот стоит он с затененной лампой и смеется надо мною.

— Взломщик! — задохнулся я. — И кто! Вы!

— Я же вам говорил, что мне приходится изворачиваться.

— Но почему, почему вы мне не сказали, что собираетесь предпринять? Почему не могли мне довериться? Зачем обязательно лгать? — вопросил я, задетый за живое, несмотря на обуявший меня ужас.

— Я хотел рассказать, — ответил он, — и несколько раз чуть было не рассказал. Может, припомните, как я прощупывал вас на предмет преступления, хотя вы, скорее всего, успели забыть то, что говорили сами? Я не думал тогда, чтобы вы отдавали себе отчет в своих словах, но решил вас испытать. Теперь я убедился, что так оно и было, и нисколько вас не виню. Во всем виноват я сам. Уходите, мой дорогой, сию же минуту; я справлюсь один. Что бы вы ни сделали, меня вы в любом случае не станете выдавать.

О, его проницательность! Его дьявольская проницательность! Если б он стал мне угрожать, принуждать меня или высмеивать, все могло бы — даже тогда — пойти по-другому. Но он предоставил мне свободу бросить его в трудную минуту. Он не стал меня обвинять. Он даже не подумал связывать меня обязательством хранить тайну; он просто на меня положился. Он знал мои слабые и сильные стороны и, как истинный мастер, сыграл на тех и других.

— Погодите, — сказал я. — Это я натолкнул вас на мысль о грабеже или вы в любом случае намеревались его совершить?

— Не в любом, — ответил Раффлс. — Ключ у меня уже давно, это верно, но, выиграв нынче в карты, я решил отказаться от этого дела ибо, говоря по правде, в одиночку тут не справиться.

— Тогда решено — я с вами.

— Вы серьезно?

— Да — на этот раз.

— Кролик, старина, — прошептал он, поднеся на миг лампу к моему лицу; и вот он уже объяснял мне план действий, а я согласно кивал, словно мы всю жизнь занимались грабежом с ним на пару

— Магазин я знаю, — говорил он шепотом, — я там кое-что покупал. Второй этаж мне тоже знаком: вот уже месяц, как он сдается, я ходил его посмотреть и, прежде чем вернуть ключ, сделал слепок. Чего я не знаю — как проникнуть со второго этажа на первый; в настоящее время такого хода нет. Можно проделать его отсюда, но я бы предпочел подвал. Погодите, я вам сейчас объясню.

Он опустил лампу на пол, подобрался к заднему окну, отворил его — оно даже не скрипнуло — и, так же осторожно закрыв, вернулся и покачал головой:

— Вся надежда была на то, что под этим окном на первом этаже есть такое же, но в темноте ничего не видно, а светить лампой снаружи слишком опасно. Спускайтесь за мной в подвал — и не забудьте: хотя в доме ни души, нельзя производить и малейшего шума. Вот оно — послушайте!

Раздался звук все тех же размеренных шагов по плитам тротуара, что мы слышали раньше. Раффлс затемнил лампу, и мы снова застыли в молчании, пока шаги не удалились.

— Либо полисмен, — пробормотал он, — либо сторож, которого в складчину нанимают владельцы местных ювелирных магазинов. Сторожа-то нам и нужно бояться: ему за то и платят, чтобы он подмечал, где что не так.

Мы ощупью сползли по лестнице, которая скрипнула пару раз, несмотря на все предосторожности, забрали в прихожей обувь и спустились еще ниже по узким каменным ступеням. Здесь Раффлс приподнял щиток лампы, надел туфли и предложил мне надеть мои; говорил он несколько громче, чем позволял себе наверху. Теперь мы находились значительно ниже уровня улицы, в тесном помещении с дверью в каждой стене. Три двери стояли распахнутыми, являя взгляду пустые подвалы; четвертая была закрыта на засов, в ее замке торчал ключ. Через эту дверь мы выбрались на дно заполненного туманом глубокого квадратного колодца и прямо перед собой увидели такую же. Раффлс поднес к ней лампу, загородив спиной свет. Внезапно раздался треск, от которого у меня подскочило сердце; я увидел, что в проеме широко распахнутой двери стоит Раффлс и манит меня фомкой.

— Дверь номер один, — прошептал он. — Сколько их всего, один черт знает; мне известно, по меньшей мере, о двух. Впрочем, с ними особой сложности не предвидится; здесь, внизу, мы меньше рискуем.

Теперь мы стояли у начала узкой каменной лестницы — родной сестры той, по которой только что спускались. Дворик, вернее колодец, был единственным местом, куда можно было попасть как из пустующей квартиры, так и из магазина. Однако, поднявшись по этой лесенке, мы уперлись в невероятно массивную дверь красного дерева: проход был закрыт.

— Так я и думал, — прошептал Раффлс. Провозившись с замком несколько минут, он передал мне лампу и засунул в карман связку отмычек. — Тут работы на час.

— Открыть просто так невозможно?

— Нет. Я знаю эти замки, не стоит и пробовать. Нам придется его вырезать, и это займет у нас час.

Это заняло у нас сорок семь минут — я засек по часам — и не у нас, а у Раффлса; мне не доводилось видеть более точной и методичной работы. От меня потребовалось немного — в одной руке держать притемненную лампу, а в другой — пузырек с лигроином. Раффлс извлек красиво расшитый футляр, явно предназначенный для бритв; в нем, однако, были не бритвы, а орудия его тайного промысла, включая лигроин. Он выбрал сверло-пёрку, способное проделать отверстие в дюйм диаметром, и вставил его в маленький, но мощный стальной коловорот. Затем снял пальто и блейзер, аккуратно разложил на верхней ступеньке, стал на них коленями, закатал рукава и принялся сверлить вокруг замочной скважины. Но сперва он смазал пёрку лигроином, чтобы было не так слышно, и всякий раз повторял эту операцию, приступая к новому отверстию, а часто и досверлив до половины. Чтобы высверлить замок, понадобилось тридцать два захода.

Я заметил, что в первое круглое отверстие Раффлс просунул указательный палец; когда же кружок начал перерастать в удлиняющийся овал, он засунул в него руку вплоть до большого пальца. Я услышал, как он выругался про себя:

— Этого я и боялся!

— Что такое?

— Железная решетка с другой стороны!

— Как нам сквозь нее пробраться? — спросил я тревожно.

— Вырежем замок. Но их может оказаться два. В этом случае один будет наверху, другой — внизу, так что придется сверлить две новые дырки, потому что дверь открывается внутрь. Без этого ее не открыть и на два дюйма.

Признаюсь, что мысль о двух замках меня отнюдь не порадовала, тем более что и один замок уже стоил немалых усилий. Мое разочарование и нетерпение могли бы стать для меня откровением, задумайся я тогда хотя б на минуту. Но дело в том, что я пустился в наше нечестивое предприятие с непроизвольным пылом, о котором сам тогда и не подозревал. Я был очарован и увлечен романтикой и опасностью происходящего. Нравственное мое чувство, как и чувство страха, были равно скованы каким-то параличом. И я стоял там с лампой и флакончиком в руках, отдаваясь происходящему с таким самозабвением, с каким ни разу не отдавался ни одному честному занятию. И А. Дж. Раффлс на коленях рядом, черные волосы взъерошены, а на губах все та же настороженная, спокойная и решительная полуулыбка, с какой — я это видел собственными глазами — он снова и снова отбивал броски в матче на первенство графства!

Наконец он замкнул цепочку отверстий, выдернул замок со всеми потрохами и по самое плечо просунул мускулистую обнаженную руку в дыру и дальше — между прутьями железной решетки по ту сторону двери.

— Если, — прошептал Раффлс, — там только один замок, он должен быть посредине. Ура! Вот он! Дайте мне только его открыть — и путь наконец свободен.

Он вытащил руку, выбрал из связки отмычку и снова запустил руку в отверстие. У меня перехватило дыхание. Я слышал биение своего сердца, тиканье карманных часов и время от времени позвякивание отмычки. И вот — долгожданный миг — раздался тот самый, единственный и безошибочный, щелчок. Через минуту мы оставили за собой распахнутыми дверь красного дерева вместе с решеткой; Раффлс сидел на письменном столе, утирая лицо, а стоящая рядом лампа испускала ровный луч света.

Мы находились в скудно обставленном просторном служебном помещении за магазином, которое, однако, было отделено от него металлической шторой; один только вид последней привел меня в отчаяние. Но Раффлса это, судя по всему, совсем не огорчило; он повесил на вешалку пальто и шляпу и стал осматривать штору, подсвечивая себе лампой.

— Ерунда, — изрек он через минуту, — с этим мы мигом управимся, но по ту сторону — дверь, и с нею придется повозиться.

— Еще одна дверь! — тяжело вздохнул я. — Как вы ее одолеете?

— Взломаю складной фомкой. Металлические шторы можно поднять снизу — в этом их слабое место. Но шума не избежать — и тут-то, Кролик, вы мне и понадобитесь: без вас мне не справиться. Будете следить сверху и стуком давать мне знать, когда поблизости никого не будет. Я вас провожу и посвечу вам.

Стоять одному на стреме — легко представить, до чего мне этого не хотелось; и все же чудовищная ответственность, которую на меня возлагали, странным образом будоражила все мои чувства. До тех пор я был всего лишь зрителем; теперь мне предстояло стать участником. И этот новый стимул заставил меня окончательно отринуть мысли о совести и самосохранении, которые я и без того предал забвению в своей душе.

Посему я, не пикнув, занял наблюдательный пост в комнате над магазином. Окнами она выходила на улицу, и, на наше счастье, в числе того, что сохранили в квартире на усмотрение будущего съемщика, оказались жалюзи, причем уже опущенные. Мне оставалось — чего уж проще! — высматривать из-за планок, чтобы топнуть два раза, если кто-то приближается к дому, и один — когда улица снова пустела. Звуки, что до меня доносились — а я как-никак находился прямо над Раффлсом, — были, за исключением металлического скрежета в самом начале, очень слабыми, но и они полностью прекращались, стоило мне два раза постучать носком ботинка о пол. За час, что я провел у окна, полисмен проходил мимо дома раз шесть, а человек, которого я считал сторожем у ювелиров, и того больше, и они отняли у нас тридцать с лишним минут. Один раз — но только один — я смертельно перепугался: сторож вдруг остановился и посмотрел через «глазок» в залитый светом магазин. Я ждал свистка. Я ждал петли или тюрьмы! Но Раффлс прилежно следовал моим сигналам, и сторож пошел себе дальше, ничего не заподозрив. В конце концов и мне был подан условный сигнал. Освещая путь спичками, я спустился по широкой лестнице, затем по узенькой каменной, пересек дворик и поднялся в комнату, где Раффлс встретил меня крепким рукопожатием.

— Прекрасно, дружок! — сказал он. — В трудную минуту вы все так же надежны и заслужили награду. Я взял на тысячу фунтов, ни на пенни меньше — все у меня в карманах. А в этом шкафчике я обнаружил кое-что еще — приличный портвейн и сигары, предназначенные для коллег бедняги Дэнби. Глотните, вам сразу полегчает. Я также выяснил, где туалет; перед уходом нужно умыться и почиститься, а то я черен как трубочист.

Железная штора была опущена, но он настоял на своем и поднял ее, чтобы я смог через стеклянную дверь по другую ее сторону полюбоваться на его работу. В магазине всю ночь горели две электрические лампы; в их холодном белом свете я сперва ничего не заметил. Передо мной открылась правильная перспектива: пустые витрины прилавка — слева, ряд нетронутых стеклянных шкафчиков с серебром — справа, а прямо напротив — туманный черный зрачок смотрового «глазка», который со стороны улицы сиял, как луна на театральной декорации. Витрины опустошил не Раффлс, их содержимое было упрятано в массивный сейф, который Раффлс, раз на него взглянув, решил оставить в покое. Серебром он тоже пренебрег, только выбрал для меня портсигар. Он ограничился оконной витриной из трех отделений, закрытых изнутри на ночь съемными щитами, каждый со своим замком. Раффлс снял их на несколько часов раньше положенного, и в электрическом свете изнанка гофрированной наружной шторы напоминала ребра обглоданного остова. Все сколько-нибудь ценное исчезло с единственного участка витрины, который нельзя было увидеть сквозь смотровой «глазок»; прочее пребывало в том виде, в каком было оставлено на ночь. Цепочка взломанных дверей за железной шторой, початая бутылка вина и вскрытая коробка сигар, довольно грязное полотенце в уборной, несколько сгоревших спичек и отпечатки на пыльных перилах — других следов мы после себя не оставили.

— Долго ли я обдумывал? — повторил Раффлс, когда мы неспешно шли предрассветными улицами с таким видом, будто возвращаемся с танцев — Нет, Кролик, мне это и в голову не приходило, пока я с месяц тому назад не увидел, что верхний этаж сдается внаем. Тогда я купил в магазине пару вещиц — чтобы разведать на месте что и как. Кстати, я ведь за них так и не заплатил. Клянусь Юпитером, завтра же непременно рассчитаюсь, и если это не идеальная справедливость, значит, ее вообще не существует на свете. Первая вылазка продемонстрировала мне возможности магазина, вторая — невозможность взять его в одиночку. Так что я, можно сказать, поставил крест на своих планах — и тут появляетесь вы, из всех вечеров именно в этот, да еще в самом подходящем состоянии! Но вот мы и в Олбани. Надеюсь, камин не успел догореть; не знаю, Кролик, как вы, а я продрог не хуже Китсовой совы.

Возвращаясь с преступления, он еще мог думать о Китсе! Он был способен мечтать об очаге, как любой смертный. Во мне словно что-то прорвалось, и понимание того, как именуется на простом английском языке наше приключение, окатило меня ледяной волною. Раффлс был взломщиком-грабителем. Я помог ему провести одно ограбление, значит, я тоже взломщик. Однако же я мог греться у его огня и смотреть, как он освобождает карманы, словно мы с ним не совершили ничего чудесного или чудовищного!

Кровь застыла у меня в жилах. Мне стало тошно. В голове у меня помутилось. Как любил я этого мерзавца! Как я им восхищался! И вот теперь эти любовь и восхищение должны обратиться в ненависть и отвращение Я ждал перемены. Я надеялся ощутить ее в своем сердце. Но ждал и надеялся я напрасно!

Я смотрел, как он выгребает из карманов награбленное; столешница переливалась блеском сокровищ. Кольца — дюжинами, бриллианты — десятками; браслеты, кулоны, эгретки, ожерелья; жемчуга, рубины, аметисты, сапфиры; и бриллианты везде, на всем — бриллианты, испускающие разящие лучи; они ослепляли меня — слепили — заставляли отрицать очевидное, потому что забыть я уже не мог. Последним он извлек из внутреннего кармана не драгоценный камень, но мой собственный револьвер. Это ударило мне по нервам. Я, вероятно, что-то сказал — и протянул руку. Как сейчас вижу Раффлса — он снова глядит на меня своим ясным взором из-под дуги высоких бровей. Как сейчас вижу — вот он со своей спокойной циничной усмешкой извлекает патроны, прежде чем вернуть мне оружие.

— Вы можете мне не поверить, Кролик, — произнес он, — но я первый раз имел при себе заряженный револьвер. В общем и целом, думаю, это придает уверенности. Но случись что не так — легко оказаться в неприятном положении, даже пустить его в ход, а ведь это совсем не игрушка. Мне, правда, частенько приходило в голову, что человек, только что совершивший убийство, должен испытывать потрясающее ощущение — пока его не взяли в оборот. Да не переживайте вы так, дружище, мне это ощущение незнакомо, и, полагаю, я его никогда не изведаю.

— Но такие дела, как сегодня, вы ведь и раньше обделывали? — спросил я хриплым голосом.

— Раньше? Милый мой Кролик, вы меня обижаете! Разве я работал как новичок? Разумеется, я их и раньше обделывал.

— Часто?

— Часто ли? Ну, во всяком случае, не столь часто, чтобы это утратило для меня привлекательность; честно говоря, лишь тогда, когда позарез нужны были деньги. Вы слыхали про бриллианты Тимблби? Так вот, это было мое последнее дело — и немного же я на нем выручил. Можно еще припомнить маленькое дельце на яхте Дормера в Хенли. Это тоже моя работа, какая уж ни на есть. Пока что мне ни разу не удавалось сорвать по-настоящему крупный куш; когда сорву — завяжу.

Я прекрасно помнил оба дела — и подумать только, их совершил он! Невероятно, непостижимо, в голове не укладывалось. Но тут мой взгляд возвращался к столу, к бесконечному искрометному блеску, и неверию приходил конец.

— Как случилось, что вы взялись за это? — спросил я; любопытство перебороло во мне изумление, а жгучий интерес к его промыслу постепенно перешел в столь же жгучий интерес к самому Раффлсу.

— А! Долго рассказывать, — ответил он. — Это случилось в колониях, я выезжал туда играть в крикет. Сейчас нет времени подробно все излагать, но я тогда очутился в таких же клещах, как вы — сегодня, а другого выхода не было. Я искренне верил, что это в первый и последний раз, но я отведал крови, и со мною все было кончено. К чему работать, когда можно красть? К чему тянуть однообразную противную лямку, когда можно иметь острые ощущения, приключения, риск и обеспеченное существование — все разом? Разумеется, это очень дурно, но не всем же быть добродетельными, а распределение богатства порочно уже само по себе. Кроме того, промыслом занимаешься лишь время от времени. Мне надоело повторять это самому себе, но в этом — глубокая правда. Придется ли такая жизнь по вкусу вам, как пришлась мне, — вот вопрос.

— Мне по вкусу?! — вскричал я. — Только не мне! Для меня это не жизнь. Одного раза достаточно!

— Значит, в другой раз вы не согласитесь мне помочь?

— И не просите, Раффлс. Ради всего святого, не просите!

— Однако же вы заявляли, что для меня готовы на все? Вы сами предлагали мне выбрать преступление! Но я еще тогда понял, что в вас говорила запальчивость; сегодня вы меня выручили, большего мне грех требовать, видит бог. Допускаю, я неблагодарен, неразумен и все прочее. Мне следовало бы поставить на этом точку. Но из всех людей, Кролик, мне подходите только вы — и никто другой! Вспомните, как ладно мы все сегодня обделали. Без сучка без задоринки! Не так уж это, сами видите, и страшно — и не будет, если мы станем напарниками.

Он стоял передо мной, положив руки мне на плечи; он улыбался своей неотразимой сердечной улыбкой. Я отвернулся, оперся локтями о каминную полку и прижал ладони к пылающим вискам. В ту же секунду он еще сердечнее хлопнул меня по спине:

— Ладно, дружище! Вы совершенно правы, а я не прав и даже хуже того. Больше я вас никогда просить не стану. Ступайте, если угодно, а к полудню приходите за наличными. Мы не оговаривали с вами условий, но я, понятно, вытащу вас из беды, тем более что сегодня вы меня так здорово выручили.

Охваченный невероятным возбуждением, я повернулся и процедил сквозь зубы:

— Я снова это сделаю.

Он покачал головой и, добродушно усмехнувшись моей безумной горячности, возразил:

— Только не вы.

— Нет, я! — воскликнул я с проклятием. — Я буду помогать вам сколько угодно! Какое теперь это может иметь значение? Побывал в деле раз — побываю в другой. В любом случае я человек конченый. Я не могу вернуться к прошлой жизни, да если б и мог — не захотел. Мне теперь на все наплевать! Когда понадоблюсь — я к вашим услугам.

Так в мартовские иды мы с Раффлсом вступили в преступный сговор.