— Знаешь, он ведь тебе завидует.

— Он вроде бы успел намекнуть об этом.

— В самом деле. «Зависть» — не то слово. Он говорит, его восхищает практически всё, что ты делаешь.

— И не восхищает практически всё, что делает он сам.

— Он ужасно не уверен в себе. В глубине души.

Я промолчал.

— Все они такие. Ты даже не представляешь, как им всем себя жалко. И приходится всё это нытьё выслушивать. Нам, секретаршам. А соперничество! Знаешь, всё это так мелко: если «А» получает на полколонки больше, чем «Б», а «В» приглашён на деловой завтрак с начальством, а то ещё фотографию «Г» поместили над подписанной им статьёй… Если б они не встречались каждый день в «Эль Вино» да не грызлись там между собой, они бы все с ума посходили. Фактически Бернард лучше многих из них. Он по крайней мере способен над всем этим смеяться.

В опубликованных им статьях Барни всегда писал своё имя полностью. Сейчас я заключил, что отныне и мне придётся при встречах именовать его так же.

А Каро продолжала:

— Знаешь, это до абсурда похоже на деревню у нас дома. Сплошные сплетни, подглядыванье, и все всё про всех знают.

Я не мог не усмехнуться про себя: эта новая уверенность в праве судить, в собственной объективности… когда-то я старался уберечь Каро от обсуждения блестящих — или тех, что считаются блестящими, — сторон моей собственной жизни. Даже если в Оксфорде я и был подвержен самолюбованию, позднее мне удалось избежать той его отвратительной разновидности, что так свойственна миру кино. Дома, в моём кабинете, на стенах — полки с книгами и даже висит парочка зеркал, но совершенно отсутствуют награды и грамоты в рамках, золочёные статуэтки, афиши и кадры из фильмов — эти вечно лгущие зеркала успеха; точно так же я всегда держал дочь подальше от знаменитостей. Теперь я заподозрил, что в этом не было необходимости.

Потом мы поговорили о семейных делах, о дяде Энтони, о планах Джейн, об их детях. Каро стала больше похожей на себя прежнюю, какой я оставил её прошлым летом. Мы приехали домой, я отнёс чемоданы наверх, Каро шла впереди. Я чувствовал себя безнадёжно проснувшимся, разрыв во времени начинал брать своё. Дженни сейчас уже у себя дома и принимает душ после целого дня съёмок; в перспективе — свободный вечер. А может, она поторопилась и уже переговорила с Милдред. Я ясно видел, как она собирает вещички, готовясь к переезду в «Хижину»; возникло острое желание позвонить в Калифорнию, но я убил его в зародыше. Пора отвыкать друг от друга.

У камина в гостиной стояли свежие цветы и непочатая бутылка виски, бутылка минеральной воды, бокал. Каро, в роли любящей дочери, включила электрокамин, убедилась, что я заметил все эти знаки внимания, это «добро пожаловать к родным пенатам». Я поцеловал её в щёчку.

— А теперь — в постель. Ты в десять раз лучше, чем я того заслуживаю.

— Когда ты предполагаешь завтракать?

— А когда тебе на работу?

— Это не важно. Бернард ведь официально ещё не приехал. Нормально, если я к полудню буду на месте.

— Вряд ли я долго смогу проспать. Разбуди меня, когда сама встанешь.

— Я постель приготовила и всё, что надо.

— Спасибо огромное. И за то, что встретила. А теперь — марш отсюда.

Она ушла, а я налил себе виски и оглядел комнату. На одной из кушеток — новая подушка. Больше ничего нового; если не считать груды конвертов, с которыми я не собирался иметь дела до утра, комната выглядела точно так, как я оставил её много месяцев назад; это меня разочаровало. Я надеялся, что Каро будет чувствовать себя здесь свободно, как дома, хоть и знал, что «домом» для неё навсегда останется Комптон. Это как Версальский дворец и домик в деревне… никакого сравнения.

Я побывал в Комптоне только раз, задолго до того, как Нэлл стала женой его владельца. Эндрю устроил потрясающий бал в честь своего совершеннолетия107, и весь фешенебельный Оксфорд — студенты, разумеется, — явился туда в полном составе: без конца подъезжали машины, автобусы, даже экипажи… одна группа гостей, связанных с клубом «Буллингдон», приехала даже в карете, запряжённой четвёркой, причём кто-то трубил в почтовый рожок. Комптонская усадьба «Девять акров» (акров в те дни там насчитывалось не менее девяти тысяч) была не такой уж большой по сравнению с другими помещичьими усадьбами, но достаточно внушительной: сад и огороды, парк вокруг дома, комнаты — казалось, им несть числа, весь этот простор и изящество… Всё это было неизмеримо далеко от тех областей жизни, от тех миров, какие были мне хоть как-то знакомы. Я полагаю, что даже тогда эти праздничные два дня явились анахронизмом, неявным прощанием с прошлым; а для отца Эндрю это был последний всплеск протеста против послевоенного социалистического настоящего. Празднество, по всей вероятности, было одним из последних традиционных празднеств такого рода: дело не ограничилось балом: накануне в деревне, на общинной лужайке, устроили вечеринку для арендаторов и всех остальных жителей. Теннис, крикет, крокет, верховая езда, шампанское рекой и превосходная еда, и всё это в период строгих ограничений и распределения продуктов по карточкам. Какой-то местный оркестрик в алой униформе, серебряные трубы поблёскивают в тени огромного бука; на флагштоке трепещут надутые ветром брюки; Эндрю не просыхает с начала и до конца. Даже Энтони понравилось, хотя он едва был знаком с Эндрю в университете; мы попали в Комптон главным образом из-за девушек; не то чтобы тогда Эндрю проявлял к той или другой особый интерес. Вообще личная жизнь Эндрю в Оксфорде была вроде бы тайной для всех. Его порой видели с какой-нибудь девушкой, поговаривали, что он частый гость в мэйферском публичном доме; однако он в наших умах гораздо больше ассоциировался с охотой, гончими и пьянством. Мы даже подозревали, что он не совсем ортодоксален в своих сексуальных пристрастиях; и я чётко помню, как Нэлл сказала, что уверена — он безнадёжен в постели.

От Каро я знал, что дом и его прежний facons de vivre108 постигла общая для страны судьба: налог на наследство значительно сократил размеры имения, часть парка пришлось пустить под плуг; Нэлл приходится довольствоваться (на что она не устаёт жаловаться) услугами итальянской пары и ещё одной женщины, ежедневно приходящей из деревни. Но точно так же, как я тогда, взглянув одним глазком, позавидовал Эндрю — обладателю уходящего в прошлое мира, я теперь завидовал Каро — ей довелось воспользоваться тем, что от этого мира осталось. Хорошо метать политические громы и молнии в этот мир — ничего не может быть легче. Но он — как поэзия Эзры Паунда109. Можно разнести в пух и прах его философию, но его строки, его образы остаются с тобой навсегда.

Я сидел в гостиной, потягивал виски и, снова испытывая соблазн винить во всём Нэлл, думал о том, что ждёт меня в ближайшем будущем. Наверняка она скоро вернётся в Оксфорд побыть с Джейн; и каким бы ни было грядущее примирение с её родственниками, я сомневался, что наши с ней отношения могут быть хоть сколько-нибудь искренними. Хоть я и был — технически и юридически — виновником развода, истинной причиной разрыва, на мой взгляд, была она. Несомненно, все разводы повторяют историю Адама и Евы. «Бытие» хранит гробовое молчание о том, что произошло после изгнания их из Эдема, сообщая лишь, что они произвели на свет того, кто был убит, и того, кто убил. Порождённые нами Каин и Авель обрели форму абсолютного непрощения.

Почти три года после бракоразводного процесса мы с Нэлл совершенно не разговаривали. Время от времени она привозила в Лондон Каро, а я в тот же день отвозил дочь в Оксфорд. И в Лондоне, и потом в Оксфорде мы ледяным тоном произносили какие-то ничего не значащие слова над головой девочки, передавая её из рук в руки. Через некоторое время, просто из вежливости, я был готов несколько оттаять, но только не Нэлл. В один прекрасный день она написала, что ей нужно повидать меня в Лондоне без Каро. Нужно кое-что обсудить. Я предположил, что речь пойдёт об алиментах. Я уже мог позволить себе выплачивать ей более крупную сумму, но решил без боя не сдаваться. Нэлл была далеко не бедна и знала, что я знаю об этом. Мы договорились о деловом завтраке. Но она явилась вовсе не за тем, чтобы урвать побольше. Она собралась замуж. За Эндрю.

Я до того удивился, что поначалу мог лишь недоверчиво повторить его имя. Я читал о смерти его отца — это было как раз во время нашего развода — и понимал, что Эндрю унаследовал его титул; однако со студенческих дней он так и остался в моей памяти высокомерным молодым выпивохой, позёром, с отвратительно манерной речью, этаким гибридом Тони Лампкина110 с повесой периода регентства… не говоря уж о том, что для нас четверых он был воплощением всего, что мы презирали (или тщились презирать). Единственной достойной чертой в нём мы считали его способность «скандализовать» окружающих, за что его и терпели. Моей инстинктивной реакции так и не простили, и я был наказан молчанием о том, как они встретились; мне было сообщено лишь, что это произошло примерно полгода назад, в Оксфорде, совершенно случайно. А теперь оказалось, что он по уши в неё влюблён, — «просто фантастика какая-то». Я отметил, что про себя она ничего подобного не сказала. Держалась той линии, что ей следует подумать о Кэролайн, которая вроде бы его просто «обожает». Они некоторое время гостили в Комптоне.

Пришлось принять всё это как свершившийся факт, каким бы невероятным он ни казался; единственное, чего я не мог понять, — зачем ей понадобилось беседовать со мной об этом вот так, лицом к лицу. Нэлл произнесла небольшую речь о том, что Каро — моя дочь, и что я «предположительно» интересуюсь «хотя бы немного» её будущим, и что нам придётся обсудить новые финансовые проблемы. Меня не обманул этот неожиданный переход от враждебности к стремлению посоветоваться; подозреваю, что Нэлл полунадеялась, что меня охватит злобная ярость или я попытаюсь ставить ей палки в колёса; а может быть, это Энтони и Джейн, хоть и навсегда порвавшие со мной, не пожелали поступиться принципами и уговорили Нэлл. Я абсолютно уверен — она вовсе не пыталась найти хоть какой-то путь к примирению; скорей, похоже, ей хотелось показать мне, до чего я её довёл… что было совершенно абсурдно. Эндрю богат, у него прекрасный дом и титул баронета; я даже мог поверить, что он в неё влюблён: ведь у него, по всей видимости, был весьма широкий выбор среди подходящих девиц его собственного круга. А Нэлл… скорее всего она и сама не знала, зачем приехала. Она очень нервничала; это было первое в её жизни самостоятельное решение такого масштаба, и я мог бы отнестись к ней подобрее.

Итак, она вскоре стала леди Рэндалл. С тех пор мы с ней встречались раза три-четыре, не больше, и ненадолго. И всегда, кроме одного раза, в присутствии Каро; и всегда мы вели себя самым лучшим образом. А в тот, другой раз, сравнительно недавно, с нами был Эндрю, поскольку следовало обсудить будущее Каро: она заканчивала школу. Встреча получилась довольно комичной: после первоначальной неловкой скованности (ведь двое мужчин не виделись со студенческих времён) мы с Эндрю обнаружили, что, если не говорить о разделявшей нас существенной разнице в образе жизни и политических убеждениях, мы оба интересны друг другу и нам вовсе не скучно вместе. Я вырос в деревне, и мне понравился умный и ухватистый сквайр, которого я распознал в бывшем повесе; он же, сохранив вкус к эпатажу, с удовольствием слушал байки о мире шоу-бизнеса, которыми я потчевал его со своей стороны. Поговорили мы и о студенческих днях в Оксфорде. Нэлл становилась всё молчаливее и молчаливее. А мы радостно пьянели. Я чувствовал — ему было бы приятно пригласить меня в Комптон, но отважиться на такую святость он не мог. Нэлл заявила бы: «Только через мой труп!» Я был страшно рад, что она теперь его жена, а не моя, когда мы вышли от Уиллера и распрощались.

Всё это прошло и быльём поросло; и теперь, сидя в своей квартире с очередной порцией виски, я вернулся мыслями к Дженни. Мне хотелось услышать её голос: голос — как напоминание о более простом, не обременённом никакими приговорами настоящем. Возможно, Нэлл была права: эту квартиру действительно обволакивала аура отчаяния, преходящести, ложного выбора. Я не сводил глаз с телефона, уже готовый сдаться. И тут вдруг реальное настоящее опять возникло передо мной: Каро, в длинном, до пят, халате, стояла в дверях. Я сразу понял — что-то случилось. Она должна была лечь уже минут двадцать назад и вот стоит в дверях с видом непослушного и обиженного ребёнка.

— Не могу заснуть.

— Тогда выпей со мной.

Она отрицательно покачала головой, но в комнату всё-таки вошла. Направилась к окну — шторы не были задёрнуты — и уставилась в ночь.

Я произнёс:

— Каро?

Несколько секунд она молчала.

— У меня роман с Бернардом, пап. — Она не сводила глаз с улицы за окном. — Прости, пожалуйста. Не знала, как тебе сказать об этом пораньше.

Её слова меня потрясли, но недоверия не вызвали, скорее недоумение, мог ведь и сам, дурак, догадаться. Они, разумеется, старались отвести мне глаза, но улик было предостаточно.

Она прошептала:

— Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь.

— Да как это произошло, Господи ты Боже мой?

Она пожала плечами, по-прежнему глядя в окно: как такое вообще происходит? А мне хотелось спросить, что же она в нём нашла. Он выглядел ничуть не моложе своих лет — во всяком случае, так мне показалось, я даже поздравил себя с тем, что у меня нет ни таких мешков под глазами, ни животика, что я не так изношен физически, не так обрюзг…

— Я не знала, что вы вместе летите. В последнем разговоре он сказал — пробудет ещё дня два. Я, когда его… жену увидела, чуть не убежала. Но она заметила меня раньше.

— Она знает?

Каро покачала головой:

— Думаю, подозревает. Но их брак уже много лет просто пустая скорлупа.

— Ты его любишь?

— Мне его жалко. Не знаю.

— Ты поэтому не писала?

Она кивнула, и на миг мне показалось, что она вот-вот расплачется. Я встал, принёс ещё бокал, плеснул туда немного виски и подошёл к ней.

— Пойдём посидим.

Она послушно пошла со мной к кушетке, примостилась у меня под боком.

— А мама твоя знает об этом?

— Нет, я не хотела бы… Не говори ей, ладно? Пока.

Мы не смотрели друг на друга, разглядывали каждый свой бокал.

— А почему ты решила мне сказать?

— Потому что почти всю жизнь не могла говорить тебе правду. Потому что… — Она снова пожала плечами.

— Ты, кажется, чувствуешь себя несчастной из-за всего этого.

— Только потому, что приходится на тебя всё это выплёскивать.

— Только-то?

— Ещё и с женой его вдруг встретилась. — И добавила, совсем тихо: — И прилетел, не предупредив.

— Ты что же, думаешь, он до тебя жене не изменял?

— Я не настолько наивна.

— Тогда ты представляешь себе перспективу. Маргарет… Он её не бросит. — Я помолчал. — Бог знает почему. — Каро не ответила. — Ты из-за него рассталась с Ричардом?

Она покачала головой:

— Да нет. Это назревало давным-давно.

— Но секретарём у него ты поэтому стала?

— Между прочим, работник я хороший. Хоть это и может показаться невероятным. — Она бросила на меня быстрый взгляд: — Что тут смешного?

— Твоя матушка как-то швырнула в меня точно такую же незаслуженно саркастическую фразу. Правда, в ином контексте.

— Извини.

— Моя дорогая, меня волнуют вовсе не твои успехи в стенографии.

— А то, что я связана с кем-то, кого ты презираешь?

Она пристально рассматривала ковёр. Я сказал — очень ровным тоном:

— Я не презираю его лично, Каро. Во всяком случае, не больше, чем любого другого в газетном мире.

— В мире, куда я попала по твоему совету.

— Вину признаю. Но я надеялся, ты оценишь этот мир по достоинству.

— Как оценивает его Бернард. И гораздо точнее, чем тебе представляется.

— И продолжает в этом мире существовать?

— Ему не так повезло, как некоторым другим. Помимо всего прочего, на его попечении жена и трое детей.

— Ну ладно. Ты права. — Каро упрямо рассматривала ковёр: она снова брала препятствия, только на этот раз похоже было, что наездник забыл, какое именно препятствие нужно брать следующим. — Скажи мне, что тебе в нём нравится?

— Он печальный. И добрый. Сам по себе. И такой благодарный.

— Ещё бы.

Она помолчала.

— А ещё — с ним можно поговорить.

— Это упрёк? — Она потрясла головой, но не очень убедительно. — Давай выкладывай начистоту.

— Серьёзно поговорить.

— О чём?

— О чём угодно. О том, о чём с тобой я говорить не могу. И с мамой тоже.

— Например?

— Ты, кажется, никак не можешь понять, что можно любить вас обоих. При всех ваших недостатках и ошибках. — Прежде чем я успел рот раскрыть, она продолжала: — Я прекрасно знаю, какой она может быть стервой. Но знаю и то, что у неё есть основания — пусть и вполовину не такие значительные, как она сама полагает, — считать тебя самовлюблённым эгоистом. Дело не только в вас двоих. Это всей семьи касается. Мы, кажется, столько всего предали анафеме, столько всего похоронили…

— Ты же знаешь, что произошло.

— Да я же не о прошлом. О том, что я чувствую по отношению к вам обоим. Сейчас.

— А он — слушает? — Она кивнула. — И у него это серьёзно? — Она ничего не ответила, и мне пришлось подыграть ей: — Если это не слишком старомодно звучит.

— Он чувствует себя виноватым… Перед женой.

Я не очень-то поверил в это, поскольку подозреваю, что чувство вины, как и порядочность, — слишком привлекательный и удобный предлог, чтобы не воспользоваться им к своей выгоде.

— А если в один прекрасный день он решит, что ни в чём перед ней не виноват?

— Ну, голову я пока не потеряла. Об этом речи нет.

Мы долго молчали. Я допил оставшееся в моём бокале виски; Каро так и не притронулась к своему.

— Он об этом должен был мне позвонить?

— Мы с ним обсуждали такую возможность. Он прекрасно понимает, что ты должен чувствовать.

— А ты?