Насколько я помню, на двенадцатом-а и двенадцатом-б было написано просто «ДОМА» и номера и на тринадцатом то же самое, хотя к тому времени я уже так устал карабкаться, что не обращал особого внимания, заметил только, что ступеньки тут куда более истертые и грязные и лампы под потолком тусклее. Но на тринадцатом-б я очнулся. Указатель налево гласил «СЕКС», направо – «НАРКОТИКИ».

– По крайней мере, все честно! – пропыхтел я.

Я хотел было остановиться и взглянуть, что там слева и справа, но к этому времени мне уже казалось, что подъем длится целую вечность, и я умирал от голода. С моим здешним везением вполне могло случиться, что этот самый «один стандартный обед» подадут мне ровно в тот момент, как раздастся гудок, и я даже пожрать не успею. Так что я ускорил шаг и стал подниматься по самым раздолбанным ступенькам, потрескавшимся, перекошенным, грязным, заваленным мусором, и вот наконец выбрался на четырнадцатый уровень.

Первое, на что я обратил внимание, – это красно-белая эмалированная табличка. «ОСТОРОЖНО! – предупреждала она. – ДАЛЬШЕ ЭТОГО МЕСТА – ВЫСОКИЙ УРОВЕНЬ РАДИАЦИИ!»

– Ну ни фига себе! – сказал я.

Хорошо хоть мне туда не надо! В табличках, указывающих в обе стороны вдоль четырнадцатого уровня, был перечислен целый список фабрик, а справа, в самом низу, значилось: «КАНЦЕЛЯРИЯ ОБЩЕСТВЕННЫХ РАБОТ. Открыто с восхода до заката».

– Ладно, – сказал я и пошел в ту сторону.

Оттуда еще и пахло едой.

Галерея здесь была куда теснее и ниже, и держалась она на тяжелых квадратных столбах, единственным предназначением которых было поддерживать радиоактивный пятнадцатый и прочие уровни, а о красоте речи не шло. Пол был черный и вроде как заасфальтированный. Но первое, что я увидел, – это целый ряд мелких забегаловок, теснившихся под столбами, а это было единственное, что меня на тот момент интересовало. С тех пор как я съел давешнюю «омлетку», прошло много часов. Я пошел вдоль ряда, присматриваясь.

Полицейский мне соврал. В окнах некоторых забегаловок висели меню, гласящие: «Жареные скоппины, 3 жетона» или «5 биндалов, 4 жетона», а в некоторых висели ряды цветных наклеек, показывающих, жетоны каких фабрик тут принимают, и только в одной висело объявление «Принимаются жетоны ОР». Пришлось пойти туда.

Это оказалась жутко тоскливая дыра под называнием «Сальная ложка», одно из тех мест, где окна запотели от готовки, а под потолком горят голые белесые лампы, почти не дающие света. К стеклянному прилавку в дальнем конце тянулась очередь. Жуткая, толстая тетка в грязном переднике раскладывала еду по тарелкам и выкрикивала что-то вроде «На биндалы одного жетона не хватает!» или «Пизлов кончился!». Взяв свои тарелки, люди устало садились за исцарапанные пластмассовые столы. Единственное, что тут было бесплатным, – это какой-то напиток, который люди наливали себе из крана в стене. Напиток был желтоватый и слегка пенился.

Я немного постоял, пытаясь разобраться в обстановке. Тут все тоже носили вышитые одежды, только вышивка была потертая, во все стороны торчали нитки, один узор накладывался на другой. Даже на переднике толстой тетки виднелись следы вышивки.

Тетка уставилась на меня и дернула подбородком. Я протянул жетон.

– За это ты получишь порцию ниплинга и колли либо клаптик. И все, – сказала она, указав на баки с едой большим деревянным половником. – Чего тебе? Выбирай живей!

Клаптик выглядел скользким, серым и сальным. Ниплинг был белый и смахивал на картофельное пюре. На вид он казался сытным, поэтому я выбрал его. Тетка залила его оранжевым колли, потом выхватила у меня жетон и шлепнула на него огромную черную печать.

– Так что не думай, будто сумеешь использовать его дважды! – сказала она, воткнув жетон в ниплинг, как вафлю в мороженое. И вручила мне тарелку вместе с жетоном и всем прочим. – Копье и лжицу возьмешь на подносе.

Здешние столовые приборы выглядели как нечто вроде спицы и маленькой лопатки. Я взял то и другое и отнес тарелку на свободный стол. Когда я подошел, все прочие, кто сидел за столом, вроде как отодвинулись от меня. Потом они отодвинулись еще раз, когда я сходил налить себе напитка. «Ну да, – думал я, подходя к крану, – бродяга я. Если бы вы только знали, где я побывал!»

Напиток меня всерьез озадачил. На вкус он оказался ржавый и чуть сладковатый.

– А что это такое? – спросил я у женщины за соседним столиком, стараясь говорить как можно вежливее.

Она уставилась на меня, как на сумасшедшего.

– Это вода!

– А-а! – сказал я.

Я склонился над своей тарелкой и огляделся вокруг, пытаясь понять, как же пользоваться этими столовыми приборами. Спицей кололи, лопаткой ковыряли. Я тоже принялся колоть и ковырять. Положив в рот первую лопатку, я подумал, что лучше бы я взял клаптик. Ниплинг оказался острый, как хрен, а колли – тоже острый, но другой, как соленый чили. Мне пришлось еще несколько раз налить себе этой странной воды, каждый раз гадая, не отравлюсь ли я. Но я был такой голодный, что съел все до крошки. Честное слово, у меня потом сутки стоял во рту вкус этого ниплинга!

Я положил свою тарелку и стакан в баки рядом со стойкой и с радостью удалился оттуда. Мне стало куда лучше, только в животе малость пекло. Я побрел вдоль черной колоннады и наконец вышел к длинному бурому зданию почти без окон и с большой дверью, увешанной бело-синими эмалированными табличками: «КАНЦЕЛЯРИЯ ОБЩЕСТВЕННЫХ РАБОТ». «ОТКРЫТО С 8.00 ДО 16.00». «НОЧНУЮ СМЕНУ НЕ БЕСПОКОИТЬ, КРОМЕ КАК ПО СРОЧНОМУ ДЕЛУ!» «БЕЗ ДЕЛА НЕ ВХОДИТЬ!» «ЖЕТОНЫ НА ДЕНЬГИ НЕ МЕНЯЕМ!», и так далее, и тому подобное. Я некоторое время стоял и читал таблички, пока не увидел одну, которая висела отдельно, у косяка. Она гласила: «ЧТОБЫ ОТКРЫТЬ ДВЕРЬ, ВСТАВЬТЕ ЖЕТОН ОР», и под ней была щель, похожая на щель почтового ящика.

«Не хочу я туда ходить!» – подумал я. Но потом мне пришло в голову, что Важный наверняка позвонил в эту контору и предупредил их, что я приду. Вспомнив о тюрьме под железнодорожными путями, я достал свой жетон с печатью и сунул его в щель.

Раздался громкий лязг. Я вздрогнул.

Вздрогнул так сильно, что до меня дошло: ведь до сих пор я был как во сне! И делал все, что мне говорили, точно зомби. А теперь я вдруг проснулся – и меня охватила дрожь. И я ужасно разозлился. С чего это я должен, точно раб, пахать на ткацкой фабрике, когда я всего-то-навсего принял незнакомого человека за Романова? А ведь Романова я так и не нашел! Мне надо было помочь еще двум людям, прежде чем я смогу его найти, а потом я еще обещал помочь той девочке, Родди. Я осознал, что должен всерьез хотеть ей помочь, а иначе она не будет считаться одним из тех людей, кому я помог. А я вместо этого позволил себе застрять в этом гнусном месте. А это глупо. Я веду себя как последний тюфяк!

Я отвернулся прочь от двери, увешанной табличками, и бросился бежать по галерее, мимо забегаловок, к лестнице. Я знал, что меня будут искать на лестницах, ведущих вниз. Поэтому я побежал наверх, под табличку, на которой было написано про радиацию.

Глава 2

План у меня был простой. Я собирался подняться по лестнице так, чтобы меня было не видно с четырнадцатого уровня, и посидеть там, пока я не услышу, как идет полиция. А когда они начнут спускаться вниз, разыскивая меня, я пойду следом за ними, и они будут думать, что я впереди, а я буду сзади.

Но из этого ничего не вышло. Лестница оказалась совсем короткой. Ламп над ней не было, а ступеньки были выложены скользкой и разбитой белой плиткой. В отличие от всех прочих лестниц она оказалась винтовой, и, как только я свернул за поворот и обрадовался, что меня уже не видно, я увидел впереди свет заката. Я понял, что, по-видимому, вышел к самому краю ущелья.

После этого мне стало слишком интересно, чтобы останавливаться на полпути. Я хотел посмотреть, откуда тут опасная радиация. И полез дальше.

Первое, что я увидел, еще до того, как вышел на самый верх, – это высокую проволочную изгородь довольно далеко вверху, а на ней – еще одну белую эмалированную табличку, красиво освещенную заходящим солнцем. «ЛЕТНОЕ ПОЛЕ. ПРОХОДА НЕТ!» Когда я стал медленно, с опаской подниматься по последним ступенькам, мне сделалось видно, что изгородь возвышается над рядами хижин, расположенных вдоль самого края ущелья. Хижины были все разные и очень маленькие. По сравнению со зданиями нижних уровней они смахивали на кукольные домики или собачьи конуры. Краска на них шелушилась и осыпалась.

«Наверное, тут живут бедняки», – подумал я. Я миновал последние несколько ступенек – и увидел этих бедняков.

Их были толпы. Все они сидели прямо на камне перед своими хижинами. Все взрослые работали над вышивкой, так что повсюду, в какую сторону ни глянь, все сверкало и переливалось, мелькали руки, поблескивали на солнце иголки. Вокруг взрослых шныряли дети. Время от времени кто-нибудь из вышивальщиков произносил: «Мне нужен красный номер девять» или «Принеси-ка мне цветочный узор сто двадцать пять», и ребенок убегал с поручением. Вся улочка была занята вышивальщиками, пройти между них было никак нельзя, так что детишки в основном носились по самому краю утеса. Никаких стен и перил тут не было. Выглядело это довольно жутко.

Я стоял на месте, иначе бы я на кого-нибудь наступил или поставил бы свой огромный грязный башмак прямо на яркий цветочный узор с одной стороны или причудливый, зеленый с золотом орнамент с другой. Не прошло и пары секунд, как с летного поля с жутким жестяным грохотом взмыл самолет. Я увидел, что он летает на основании каких-то других принципов, в отличие от самолетов, которые я знаю. Он прошел прямо у нас над головами. Я попытался пригнуться и едва не свалился назад, на лестницу. Босоногий мальчишка, который стоял, держась пальцами ног за край скалы, даже глазом не моргнул и посмотрел на меня с насмешкой.

Я сделал вид, что не замечаю его, и проводил взглядом самолет, уходящий вдаль над плоскими песочными вершинами скал. Отсюда казалось, что вокруг простирается ровная голая пустыня, рассеченная лишь несколькими черными извилис тыми трещинами – то были каньоны, где находился город. Вдалеке, где уже начиналась настоящая пустыня, что-то блестело оранжевым в лучах солнца. Именно к этой блестящей штуке, похоже, и направлялся самолет.

– Извините, можно спросить? – обратился я к мужчине, сидевшему у моей правой ноги.

Мужчина был стар, и мне было не очень приятно на него смотреть, потому что у него на щеке был какой-то огромный нарост. Нарост закрывал ему один глаз, а нижняя часть его лица была скрыта лохматой бородой.

Мужчина выглядел вполне дружелюбным. Не переставая вышивать, он ответил:

– Валяй, малый, спрашивай! – с густым деревенским выговором.

– Откуда тут радиация? От самолетов с летного поля? – спросил я.

– Да нет, от солнца, – сказал мужчина.

Он перекусил сине-зеленую нитку и вдел в иголку другую, все это одним быстрым плавным движением, точно фокусник.

Он снова склонился над вышивкой, а женщина, которая сидела рядом и работала над той же вышивкой – только она шила золотисто-зеленым, – сказала:

– Вообще-то, тебе не стоит находиться тут до заката, милый.

На руке, которой она шила, тоже был нарост, да еще и гноящийся.

– Да, но меня ведь арестовали за бродяжничество, – возразил я.

– А-а, они все время кого-нибудь арестовывают! – сказал кто-то еще, работавший над цветочным узором по другую сторону от меня. – Им все время нужны рабочие, чтобы снабжать нас тканью.

К этому времени все сделались вполне дружелюбны. Многие ребятишки, которые не были заняты тем, что что-то приносили, подбежали поближе по краю утеса и балансировали на краю лестницы, глазея на меня.

– А ты откуда? – спросила одна девочка.

– С Земли, – ответил я.

Все засмеялись.

– Глупый! – сказала девочка. – Земля – вот она, а ты не здешний!

– Ну да, – сказал я, – но Земель же много. Я за последние два дня побывал как минимум на трех.

– Ух ты! – сказал малыш, стоявший у меня за спиной. – Это, в смысле, как Романов?

Я вздрогнул. По спине у меня поползли мурашки от возбуждения.

– Романов? – переспросил я. – А что, Романов тут был?

– Да, он тут бывает, – сказал старик, сидевший у моей ноги. – Вот только сегодня был. А так он сюда частенько захаживает – говорит, чтобы набрать высоту. В других мирах, где он бывает, почва выше одиннадцатого уровня, так что сюда он приходит на одиннадцатый, а уходит отсюда.

– Романов был очень добр к нам, – сказала женщина с наростом на руке.

– Это точно, – согласился старик. – Каждый раз, как заходит, он приносит нам свежее заклятие для защиты от солнца. Так что мои внучата могут расти без таких вот штук. – Он на миг оторвался от работы и похлопал себя по наросту на щеке. Звук был такой, как будто кто-то постучал по корке неразрезанной буханки. – Хороший мужик этот Романов. А ты его давно знаешь?

– Я с ним познакомился только сегодня утром, – сказал я. – По крайней мере, мне кажется, что это было сегодня утром, хотя, возможно, это было вчера. Я пытаюсь найти его. Вы не знаете, куда он пошел?

Старик пожал плечами, не переставая шить.

– Наверное, он уже дома. Тебе придется вернуться на одиннадцатый уровень и отправиться оттуда.

– Тебе все равно стоит спуститься вниз, милый, – сказала женщина с гноящейся рукой. – Тебе вредно быть на солнце, хотя оно и низко.

– Здесь можно находиться не больше десяти минут! – сообщила девочка, балансировавшая рядом со мной. – Мне Романов говорил.

«Десять минут! – подумал я. – За эти десять минут надо разузнать как можно больше». Я указал на проволочную изгородь.

– А как же они выходят на летное поле, если радиация настолько опасна?

Все, кто сидел вокруг, захихикали.

– Они вылезают через люки в толстых белых костюмах! – крикнул кто-то за три вышивки от меня.

– И летают в основном по ночам, – произнес еще кто-то. – Люди из Лоджии многое делают по ночам. Так безопаснее.

Я проводил взглядом сверкающую точку – удаляющийся самолет. Он уже снижался у блестящей штуковины.

– Отважный пилот! – сказал я.

– Да нет. Самолеты все защищены, – возразил старик. – Мастера молитв налагают на них заклятия.

– А-а! – протянул я. – А что это за блестящая штука, к которой полетел самолет?

– Они называются ксанаду, – сообщил мальчишка, стоявший у меня за спиной.

– Почему – не спрашивай, – добавил старик. – Это такие купола, в которых выращивают все овощи и тому подобное.

– Ниплинг? – спросил я.

Все засмеялись и застонали одновременно.

– Ох уж эта гадость!

Пока мы смеялись, солнце село. И сразу спустилась синяя тьма. В следующую секунду зажглись фонари на домах. К моему изумлению, все склонились над вышивкой и продолжали шить как ни в чем не бывало, включая старика, который хохотал так сильно, что нарост у него на лице затрясся. Нарост выглядел как крыса, вцепившаяся в щеку.

Через секунду или около того внизу взревели гудки, по всему городу, множество громких завывающих гудков, как будто стадо обиженных коров. «Ну все! – подумал я. – Теперь я нелегал!»

– Ох уж этот ниплинг! – сказал старик так громко, что перекрыл гудки. Я видел, что он настолько к ним привык, что даже не замечал. – Скажу тебе по правде: на самом деле им приходится прилагать массу усилий, чтобы его не выращивать! Он прорастает повсюду, даже в цветочных горшках, сколько с ним ни борись. Они все пытаются его раздавать. Но мы его не едим, и даже рабочие к нему не притрагиваются. Я слышал, теперь им кормят заключенных.

Я содрогнулся. Вкус этой дряни до сих пор стоял у меня во рту. Я подумал о тюрьме под железнодорожными путями, о ниплинге на завтрак, на обед и на ужин, и мне действительно стало очень не по себе.

– Как вы думаете, что мне делать? – спросил я. – Вы сказали, что мне надо на одиннадцатый уровень, но теперь, после гудка, меня сразу арестуют!

– Так у тебя же еще полчаса в запасе! – сказала женщина с гноящейся рукой.

Старик снова хихикнул.

– А, тебе этого не сказали, верно? Да, в Общественных Работах любят запугивать людей! Но ты удивишься, как много поднадзорных задерживается на лестницах, возвращаясь в свои работные дома! Я знаю кое-кого, кто застревал аж до самого утра!

Он на миг приподнял голову. Кажется, он даже подмигнул, но наверняка сказать трудно: это был тот глаз, что закрыт наростом.

– Спасибо, – поблагодарил я. – Спасибо, что сказали.

– Пожалуйста, – ответил старик. – Но прежде чем ты убежишь, нельзя ли нам спросить у тебя одну вещь – мне, моим сыновьям и дочерям?

Он вытянул вперед руку с иголкой и, о чудо, на миг перестал шить: он указывал еще на шестерых людей, сидевших вокруг зеленой вышивки, в том числе на женщину с гноящейся рукой.

– Конечно! – сказал я. – Спрашивайте.

Я думал, он спросит, что я тут делаю. Говорю же вам, я ужасно эгоцентричный. Но он спросил:

– Вот этот большой квадрат, что мы сейчас вышиваем, – это мой новый замысел. Он, конечно, еще не окончен, но все-таки посмотри на него. Представь себе, что ты очень богатый человек, и скажи мне, согласился бы ты заплатить за него много денег и почему.

На самом деле я и вправду богатый человек. Даже очень богатый. Но мне было неудобно это говорить, и потом, наверное, старик бы мне все равно не поверил. Я посмотрел на квадрат. На самом деле я исподтишка любовался им, еще когда солнце не село. А теперь, в свете фонарей, он сделался как живой: зеленые с золотом извивы как будто двигались и росли на глазах. На нем еще оставались белые участки, которые мастера не успели покрыть вышивкой, но основной замысел был уже ясен. Он был сказочно красив.

– Это сказочно красиво! – сказал я им. – Я бы заплатил за это большие деньги. Это одна из самых прекрасных вещей, которые я видел в своей жизни.

Мне пришло в голову, что эта вещь, наверное, понравилась бы папе. Он давно уже поговаривал о том, как хорошо было бы украсить чем-нибудь стены его кабинета. Он говорил, ему надоело пялиться на голые стенки. Если бы можно было придумать, как заплатить за эту вещь и как переправить ее отсюда к нам домой, я бы сразу же оставил заказ.

Старик сказал:

– Так вот о чем мы хотели спросить. Если бы ты был богат и купил эту вещь, что бы ты с ней сделал?