— А почему нельзя? — возразила Линайна. — Как, по-твоему, мы будем жить без менестреля, который зарабатывал бы нам деньги?

— Мы справимся, ответил Морил. — Я могу петь. Дагнер может… Дагнер…

Он замолчал, попытавшись представить себе, как они с Дагнером дают представление так, как это делал Кленнен. Не получилось. Не знал, что сказать, он замолчал, не желал обидеть Дагнера. Однако Дагнер, похоже, их вовсе не слушал.

— Отец не захотел бы, чтобы мы ехали в Маркинд, — предпринял последнюю попытку Морил. В этом он, по крайней мере, был уверен.

— Не вижу, как твой отец теперь может что-то решать, — сухо отозвалась Линайна. — Уясни вот что, Морил. Я достаточно хорошо знаю, что твой отец был хорошим человеком и лучшим менестрелем Дейлмарка, и я исполняла долг по отношению к нему в течение семнадцати лет. Это — половина моей жизни, Морил, Я ходила босая, научилась готовить и исполнять песни. Я жила в повозке в любую погоду и никогда не жаловалась, Я штопала, убиралась и заботилась обо всех вас. Ваш отец делал такие вещи, с которыми я была совершенно не согласна, но я никогда с ним не спорила и не пыталась идти против него. Мне не в чем себя упрекнуть. Но теперь Кленнен умер, и я свободна поступать так, как сочту нужным. А я считаю нужным выбрать иную судьбу — и для тебя тоже. Понимаешь?

— Наверное, — пробормотал Морил.

Он еще никогда не слышал, чтобы Линайна говорила нечто подобное. Он был испуган и поражен, поняв, что мать не говорила этого уже давно дольше, чем он живет на свете. Ему казалось, что она поступает неправильно, что она ошибается, но не мог найти слов, чтобы ей возразить. Он смог только обменяться с Брид испуганным, беспомощным взглядом. Брид тоже ничего не сказала.

Заговорил Киалан, и голос его звучал довольно смущенно.

— Не мне вам возражать, — сказал он, — но мне все-таки надо в Ханнарт, Линайна.

— Знаю, — ответила она. — Я об этом подумала. Пока ты можешь выдавать себя за моего сына, а потом я найду кого-нибудь, кто отвезет тебя на Север. Я обещаю, что сделаю это, как только смогу. Я знаю, что Хестеван сейчас на Юге. Может быть, Фредлан тоже.

Вид у Киалана был не только смущенный, но и раздосадованный.

— Но Ганнер же должен знать, сколько у вас детей!

— Не думаю, — спокойно ответила Линайна. — Люди, у которых детей нет, никогда не утруждаются пересчитывать чужих. А если он спросит, я скажу, что ты был болен и мы оставили тебя во Фледдене, а теперь забрали.

Киалан вздохнул:

— Ну, ладно. Спасибо, конечно.

— Запомните, — сказала мать, обращаясь к Морилу, Брид и Дагнеру, и Морилу стало очень по себе, потому что «запомни вот что» было любимым присловьем Кленнена. — Киалан — ваш брат. Если кто-то вас спросит, то он лежал больной во Фледдене.

Олоб брел к Маркинду. Морилу показалось, что конек тоже не выглядит счастливым: голова у него была опущена. Самому Морилу было так тошно, что ему чудилось, будто он слышит собственную тоску, будто она жужжит у него в ушах. И как он ни пытался, ему не удалось спрятаться в туманные грезы. Он ярко и с отвратительной четкостью воспринимал все, начиная с листвы живых изгородей и кончал формой носа Киалана. Орлиный нос Киалана был так не похож на носы Дагнера, Брид и Морила, что каждый с первого взгляда должен понять, что он им не родственник. И вообще, зачем выдавать его за родню? И знал ли Кленнен, что Киалану нужно именно в Ханнарт? Кленнен туда не поехал бы, потому что он никогда не ездил в Ханнарт. И почему те шестеро убили Кленнена? Кто они были и что искали в лесу? И почему, ну почему Кленнен отдал Морилу квиддеру, которую ему вовсе не хотелось иметь?

«Я никогда не стану на ней играть, — подумал Морил. — Я буду ее полировать и натягивать на ней струны и, может быть, время от времени стану настраивать, но играть на ней я не буду. Я знаю, что мне надо было бы радоваться, потому что она, должно быть, очень дорогая… Только она не может быть настолько старинной, чтобы принадлежать Осфамерону. Он — слишком давняя история… Но она мне не нравится, и она мне не нужна».

В дальнем конце долины показался Маркинд. Морил невольно пригляделся к нему так, как всегда оценивал незнакомый город. Сонный и благопристойный, решил он. Много не заработаешь. А потом он вспомнил, что едет туда жить, а не петь, и постарался взглянуть на ряды желтовато-серых домов с дружеским интересом. Но вскоре обнаружил, что его больше заинтересовали жутковато крапчатые коровы, которые паслись на зеленых лужках за городом. Линайна поглядывала на коров с удовольствием.

— Помню, мне всегда нравились эти крапинки, — сказала она и пустила Олоба рысью.

Желтые дома быстро приближались. У Морила упало настроение — а ему-то казалось, что оно и так хуже некуда.

Вскоре они уже ехали по усыпанной гравием улице между тихих старинных домов. Дома были высокие, холодные, с закрытыми дверями и ставнями. Народа на улицах было мало. Даже на базарной площади, где под высокими платанами шла торговля, людей оказалось совсем немного, да и те были серьезными горожанами, которые с осуждением смотрели на яркую повозку. Линайна проехала мимо прилавков, не глядя по сторонам, и остановила Олоба у округлой арки ворот в толстой желтой стене. Двое мужчин, охранявших ворота, вышли из-за них и с явным изумлением воззрились на повозку.

— У тебя здесь дело? — спросил один из них у Линайны.

— Конечно, — высокомерно ответила она. — Иди и передай Ганнеру Сажерсону, что приехала Линайна Торнсдотер.

Услышав такое, стражники оглядели ее с еще большим изумлением, однако один из них скрылся за толстой желтой стеной. Второй остался, хмурясь и исподлобья посматривая на повозку и детей, так что Морил совсем смутился и не знал, куда деть глаза.

— А спорим, что нам принесут ответ: «Спасибо, не сегодня»? — прошептала Брид.

— Помолчи, Брид! — велела мать. — Веди себя как полагается, будь добра.

Брид проиграла бы спор. Стражник, ушедший с сообщением, вернулся бегом. Было слышно, что за воротами бегут еще несколько человек. Обе створки широко распахнулись.

— Заезжайте, пожалуйста, — сказал прибежавший стражник.

Линайна милостиво улыбнулась и тряхнула вожжами. Олоб побрел вперед, неодобрительно прядая ушами и качая головой. Они оказались в узком длинном дворе — и к ним с интересом повернулись собравшиеся там люди. Ганнер стоял в самом центре и радостно улыбался.

— Добро пожаловать домой, Линайна! — сказал он. — Я не надеялся, что так скоро тебя увижу. Что случилось?

— Сегодня утром какие-то люди убили Кленнена, — ответила Линайна. — Мне показалось, что они чьи-то дружинники.

— Да что ты говоришь! — воскликнул Ганнер. — Что же это творится на моей земле?

— Да, — подтвердила Линайна. — У Срединного озера.

— Позже пошлю туда людей, чтобы они все проверили, — решил Ганнер. — Ну, спускайся и заходи в дом. Это — твои дети?

— Трое моих сыновей и дочь.

— Как их много! — проговорил Ганнер с несколько испуганным видом, но отважно им улыбнулся. — Я позабочусь о вас, сделаю все, что в моих силах, — пообещал он.

Морил не смог почувствовать к Ганнеру неприязни, хотя и собирался его невзлюбить. Было совершенно ясно, что намерения у него самые добрые. И Морил решил, что если человеку, привыкшему к Кленнену, Ганнер кажется совершенно неинтересным типом, то винить в этом Ганнера было бы несправедливо.

— Он не слишком похож на гуся, — с некоторым разочарованием прошептала Брид.

Киалан невольно закусил губу. Морил смотрел, как Ганнер галантно помогает Линайне слезть с повозки и при этом с обожанием ей улыбается.

— О боже, боже! — воскликнул Ганнер, когда они все спустились на землю. — Туфли! Сапоги! Неужели вы могли купить всего одну пару сапог?

Линайна посмотрела на ряд босых ног, прерванный парой истоптанных сапог Киалана.

— Мы обычно ими не пользуемся, — объяснила она. — Но у Коллена ноги нежные.

— Я позабочусь, чтобы вы немедленно получили башмаки! — озабоченно воскликнул Ганнер.

— Знаешь, по-моему, он все-таки гусак, — с немалым удовлетворением прошептала Брид.

5

К концу дня Морилу уже не верилось, что они оставили Кленнена в могиле у озера только утром. Ему казалось, что это произошло век назад. С тех пор все так изменилось! После сытного завтрака к ним явились портной, сапожник и старая нянюшка Ганнера, затем был удивительно вкусный обед — и Морил перестал сам себя узнавать. Он посмотрел в зеркало (что ему редко удавалось сделать, так что смотрел он долго и внимательно) и увидел там гладко причесанного рыжеволосого мальчика в костюме из добротной синей материи и мягких сапожках цвета ржавого железа. Сказать по правде, сапожки ему удивительно понравились. Но в целом отражение в зеркале совершенно не соответствовало представлению Морила о себе. Дагнер и Киалан превратились в молодых щеголей, одетых в изящные костюмы, а Брид — в юную барышню в ярко-вишневом платье. Все четверо держались очень серьезно и вежливо — и не потому, что этого потребовал Ганнер, он вообще ничего не требовал. Просто Маркинд оказался таким местом, где держаться иначе было невозможно.

Самая большая перемена произошла с Линайной. Она тоже была великолепно одета и уложила волосы так, как это делают знатные дамы. Щеки у нее стали румянее обычного, и она смеялась, болтала и суетилась вместе с Ганнером, спеша сделать сотню дел. Морил редко видел, чтобы мать смеялась, и никогда не видел ее такой разговорчивой. Казалось, она стала другим человеком. Это его тревожило. Это встревожило его гораздо сильнее, чем известие о том, что она в тот же вечер намерена выйти замуж за Ганнера.

Морилу Ганнер понравился. Барон разрешил детям делать все, что они хотят, и ходить, куда захотят, и он явно говорил искренне. Он оказался очень добродушным человеком, и другие обитатели дома Морилу понравились. Особенно старая нянюшка Ганнера, которая все хлопотала вокруг Морила и повторяла, что никогда не сомневалась в том, что Линайна Торнсдотер к ним вернется. Еще она называла Морила «утеночек мой» и «сокровище». И одевая мальчика, она рассказала ему историю о бароне Маркинда, которого объявили вне закона. Морил не знал этой истории, так что был рад послушать ее. Но на душе у него было… странно. И все вокруг было странное.

Морил принял слова Ганнера всерьез и обследовал весь дом. Он обнаружил два сада и кухню. Заглянул в чуланы и тесные комнатки под крышей, но между вылазками почему-то выходил на конюшенный двор. Повозку поставили там в каретный сарай в том виде, в каком она приехала, с винной бутылью, квиддерами и прочим, вплоть до связки лука под козлами. Повозка ничуть не изменилась, но почему-то казалась теперь маленькой, запыленной и немного поблекшей. Морил долго разговаривал с Олобом, который понуро стоял в стойле поблизости и, похоже, был рад компании. Морил стащил для него на кухне сахару. Это оказалось нетрудно, потому что там стояла ужасная суета — готовился свадебный пир. Олоб вежливо съел сахар, но радостнее не стал.

— Бедняга, — печально проговорил Морил. — Тебе тоже невесело.

К вечеру дом Морилу так наскучил, что он уже готов был выйти и погулять по городу. Но Маркинд не внушил ему желания познакомиться с ним поближе. Мальчик побродил по двору конюшни, а потом ушел в один из садов. Там он нашел Брид. Похоже, на душе у нее творилось то же, что и у него, поскольку она сидела, сняв свои вишневые сапожки и свесив ноги в пруд с золотыми рыбками.

Они обменялись печальными вежливыми улыбками, и Морил ушел во второй сад. У себя за спиной он услышал голос Ганнера:

— Милая моя девочка! Ты так до смерти простудишься. Пожалуйста, вытри ноги и надень свои сапожки. Твоя мама будет беспокоиться.

Морилу было жаль Брид. А потом ему стало еще жальче — очень-очень жалко самого себя. Этот дом был клеткой, из которой Морилу отчаянно хотелось вырваться. Он принялся озираться по сторонам, наверх — всюду. И крепкий плющ, вросший в толстую желтую стену, подсказал ему, что делать. Морил ухватился за него и начал карабкаться наверх.

Это оказалось удивительно легко — не считая самого последнего участка, где пришлось использовать в качестве опоры для ноги довольно далеко отстоящую выбоину в крошащейся стене и подтянуться на руках. А потом Морил оказался на просторной освинцованной крыше. Тут было великолепно! Он окинул взглядом город, долину и другие долины, расстилавшиеся за ней. Повернулся на север и посмотрел на туманные синие вершины, которые там виднелись, — куда ему так хотелось отправиться и куда должен был вскоре уехать Киалан. Счастливец Киалан! Морил принялся расхаживать по крыше и вокруг дымовых труб. Он обошел внутренний двор и заглянул в сады. А потом перебежал по узкому переходу на другое крыло дома и заглянул в другой внутренний двор.

И там оказался Ганнер, перепуганный и размахивающий руками.

— Слезай! Немедленно слезай вниз!

Морил посмотрел вниз. Там оказались водосточная труба и удобный ряд окон. Он послушно свесил ноги с края крыши.

Ганнер остановил его хриплым криком:

— Нет! Стой! Хочешь сломать шею? Подожди!

Он убежал и вскоре вернулся в сопровождении целой толпы людей, которые несли лестницу. За ними бежали несколько перепуганных горничных и старая нянюшка, заламывающая руки.

— Утеночек мой! Ах, мой утеночек!

Морил печально сидел на краю крыши, болтал ногами и глядел, как они возятся с лестницей. Теперь он понял, что с Ганнером не так. Барон был суматошный.

Лестница наконец стукнула по стене рядом с тем местом, где он сидел.

— Теперь можешь слезать! — крикнул Ганнер. — Спускайся очень осторожно!

Морил вздохнул и перелез на лестницу. Он спускался довольно медленно — из чистой вредности. Он решил, что когда слезет достаточно низко, то скажет: «Вы же разрешили мне ходить, куда я захочу!» Когда ему показалось, что он спустился достаточно низко, и уже повернулся, собираясь заговорить, во внутреннем дворе появился какой-то мужчина — светловолосый с голубыми, холодными глазами. Увидев Морила в двадцати футах над землей, на длинной лестнице, он на секунду остановился, пристально на него глядя. Потом пожал плечами, подошел к Ганнеру и что-то ему сказал. Ганнер ответил. Мужчина снова пожал плечами, сказал еще пару слов и неспешно ушел со двора.

Морил забыл, что собирался сказать. Вместо этого он быстро спустился и сразу же спросил:

— Кто был тот человек? Светловолосый, который разговаривал с вами?

Ганнер беспокойно отвел глаза — так беспокойно, что Морил задохнулся и почувствовал тошноту.

— О… э-э… Просто один из моих гостей, — ответил он. — И больше никогда, никогда не забирайся на крышу. Она очень высокая, а кровля скользкая. Ты же мог разбиться!

— Насмерть, утеночек мой! — охнула нянюшка.

Морил пропустил долгий выговор Ганнера и его нянюшки мимо ушей. Они в любом случае стали бы ему выговаривать, но Морил был почти уверен в том, что Ганнер ругает его главным образом для того, чтобы не обсуждать светловолосого мужчину. Морилу и не хотелось его обсуждать. Единственное, что ему хотелось, — это пойти и разыскать Линайну.

Мать оказалась в большом зале. Предположительно на этом самом месте Кленнен пел, а потом сыграл свою шутку над Ганнером семнадцать лет тому назад. Линайна весело распоряжалась установкой столов для свадебного пира — и делала это так, будто всю жизнь только этим и занималась. Морилу пришлось дернуть ее за рукав, чтобы она его выслушала.

— Мама! Один из людей, которые убили отца! Он здесь гостит.

— Ах, Морил, не отвлекай меня глупыми россказнями! — нетерпеливо сказала Линайна.

— Но я же его видел, — возразил Морил.

— Ты наверняка ошибся, — ответила мать.

Она высвободила свой рукав и снова занялась столами.

Морил остался стоять в центре зала, потрясенный и встревоженный. Он ясно видел, что мать не хочет ему верить. Она оставила Кленнена и всю ту часть своей жизни позади и не желала, чтобы ей об этом напоминали. Однако если Ганнер имел отношение к убийству Кленнена, ей… нет, им всем ни в коем случае не следовало здесь находиться. Морил посмотрел на радостно хлопочущую Линайну, безнадежно покачал головой и поспешно пошел искать Брид.

Брид быстро шла через сад в противоположном направлении.

— Морил!

— Один из тех, что убили отца, — сказал Морил. — Он здесь.

— Знаю. Я его видела, — ответила Брид. — Ты попробовал сказать матери?

— Да. Она не стала слушать.

— Меня она тоже не стала слушать, — подтвердила Брид. — Думаю, она просто не хочет этого знать. Что же нам делать? Мы ведь не можем здесь остаться, правда? Как ты думаешь, это Ганнер приказал убить отца?

Морил задумался над этим. Он вспомнил, что хотя Ганнер был явно рад видеть Линайну, ее приезд не стал для него полной неожиданностью. Мысль эта нисколько Морила не успокоила.

— Не знаю. Мог. Только он немного слишком квелый, чтобы такое устроить, правда?

— И если ему было до того обидно, что отец украл у него мать, то почему было не отомстить давным-давно? — поддержала его Брид. — Но мне не интересно, сделал он это или нет. Я здесь не останусь, и это решено!

— Мать останется, — отозвался Морил. — Боюсь, что это тоже решено.

— Значит, нам придется уехать без нее. Я могу готовить, и теперь мы хорошо одеты. Вот только… я плохо играю на ручном органе.

У Морила не было такого ощущения, будто они приняли какое-то решение. Казалось, он с самого начала знал, что они уедут.

— Но мы справимся? — спросил он. — Сможем давать представления даже без Дагнера?

— Дагнер тоже должен уехать, — заявила Брид. — Ему придется. Он — наследник отца, так что он обязан. И потом, ему, даже больше чем нам, не следует здесь оставаться. В былые времена ему пришлось бы мстить за отца.

Морил засомневался. Что бы Брид ни думала о долге Дагнера, он чувствовал: брат захочет остаться с Линайной. Морил знал — хотя сам не понимал, откуда он это знает, что Дагнеру всегда была ближе мать, а не Кленнен. И как Дагнер сможет взять на себя роль менестреля когда он на каждом представлении так нервничает и боится?

— Но Дагнер это сделает., сам? Я хочу сказать…

— Я знаю, что ты хочешь сказать, — отозвалась Брид. — Но с Дагнером я справлюсь. Я всегда могу с ним справиться, когда мне родители не мешают.

— Пойдем его поищем, — предложил Морил.

Они оба довольно давно не видели Дагнера. Поскольку они не имели понятия о том, откуда начать поиски, как-то так получилось, что сначала отправились на конюшню, чтобы взглянуть на Олоба и повозку.

Дагнер оказался на конюшне: он чистил упряжь Олоба, и Киалан ему помогал. При виде Морила и Брид оба немного растерялись.