– Не знаю, так сложилось, – столь же откровенно сказал Питер. – Я уже давно с этим смирился и не считаю, что они в каком-то заговоре против меня. Но это означает, что временами я просто не могу поделиться с ней всем, что меня волнует. Они чрезмерно привязаны друг к другу.

Оливия вдруг решила перевести разговор на другую тему, щадя его чувства. У нее и в мыслях не было снимать этот защитный слой или причинять ему боль, указывая на то, насколько недопустимым было поведение его жены. В конце концов, она совершенно его не знала и не имела на это никакого права.

– Наверное, сегодня, когда вы весь день волновались, как пройдут ваши тесты, и не имели возможности поделиться своими тревогами с кем бы то ни было, вам было очень одиноко?

Она смотрела на него с сочувствием. И те слова, которые она говорила, проникали Питеру прямо в сердце. Они обменялись теплыми, понимающими улыбками – ведь каждый из них нес на своих плечах тяжкое бремя.

– Я пытался занять себя целый день, – тихо сказал он. – Я отправился в Булонский лес и наблюдал там за играющими детьми, прогулялся вдоль Сены, побывал в Лувре, потом вернулся в отель и работал, пока не началась тревога. – Питер усмехнулся: – А теперь-то уж я точно могу сказать, что день прожит не зря.

Между тем начинался новый день. Было почти пять часов утра, и оба понимали, что уже давно должны были вернуться в отель. После этого они проговорили еще полчаса и лишь в полшестого неохотно поднялись из-за столика и отправились искать такси. Взявшись за руки, словно подростки на первом свидании, они брели по Монмартру: она – в своем спортивном джемпере, он – в рубашке с короткими рукавами. Им было удивительно хорошо друг с другом.

– Как странно иногда складывается жизнь, правда? – сказала Оливия, и счастье играло у нее в глазах, когда она посмотрела на него, думая об Агате Кристи и спрашивая себя, совершала ли та подобные или даже еще более смелые поступки во время своего исчезновения. После своего возвращения знаменитая писательница не дала никаких объяснений. – Ты думаешь, что совершенно одинок, а потом вдруг из тумана неожиданно выходит кто-то, и одиночеству приходит конец.

Она никогда даже и не мечтала о том, чтобы встретить такого человека, как Питер. А он, в свою очередь, чувствовал, как она нуждается в понимании и тоскует по простой человеческой дружбе.

– Как хорошо будет вспоминать это в трудные моменты! Никогда не знаешь, что ждет тебя за углом, – сказал Питер, улыбаясь ей.

Я больше всего боюсь, что за углом окажутся президентские выборы или, хуже того, еще одна пуля маньяка. – Это была ее самая тайная мысль, связанная с мрачными воспоминаниями об убийстве ее деверя. Было ясно, что в свое время она очень любила Энди Тэтчера, а теперь ее чрезвычайно угнетало то, что жизнь так жестоко обошлась с ними, заставив их испытать столько ужасных потрясений. В какой-то степени Питеру было жалко их обоих, но особенно Оливию. Он никогда не видел, чтобы кто-нибудь игнорировал другого человека так, как Энди Тэтчер игнорировал свою жену. Он был совершенно равнодушен к ней, как будто ее вообще не существовало. И еще он, казалось, заражал этим безразличием своих помощников. Может быть, она и на самом деле была для них всего лишь украшением.

– А вы? – спросила она Питера, вспомнив все, что он ей рассказал. – Что будет, если в ходе тестирования выяснится, что ваш продукт не оправдал себя? Что с вами сделают в Нью-Йорке?

– Повесят за ноги и освежуют, – мрачно усмехнулся Питер, а потом снова посерьезнел: – Да, мне будет нелегко. Мой тесть собирается в этом году оставить свой пост – отчасти из-за того, что он мне очень доверяет, – но я не думаю, что он сделает это, если мы вынуждены будем отказаться от разработки этого препарата. Будет тяжело, но я знаю, что должен это выдержать.

Он не договаривал, что больше всего ему хотелось спасти людей, которые умирали той же смертью, что его мать и сестра много лет назад. И именно это, а не прибыль и не реакция Фрэнка Донована было для Питера самым важным. А теперь они могли потерять все. Его убивала одна мысль об этом.

– Хотела бы я иметь вашу смелость, – печально произнесла Оливия, и выражение ее глаз было таким же, как в день их первой встречи, – это была скорбь, которой не было предела.

– Нельзя убежать от того, что вы должны пережить, Оливия.

– А что, если ваше выживание будет зависеть от того, сможете ли вы убежать? – спросила она, серьезно глядя на него, и Питер положил ей руку на плечо.

– Вы должны все как следует взвесить, прежде чем пойти на такое, – столь же серьезно ответил он, изо всех сил желая ей помочь. Она явно отчаянно нуждалась в друге, и Питеру очень хотелось бы стать ей другом больше, чем на несколько часов. Но он прекрасно сознавал, что, как только они расстанутся у отеля, он никогда не сможет позвонить ей, не говоря уже о том, чтобы увидеть ее.

– Я думаю, что уже все взвесила, – тихо произнесла она. – Но я еще не готова.

Это было болезненно честное заявление. Но она должна была принять решение.

– И куда вы направитесь? – спросил Питер, останавливая такси. Он решил ехать в отель окружным путем, через рю Кастильоне, потому что никто не знал, вошли ли люди внутрь или они все еще ожидают на площади.

Для Оливии последний вопрос ее спутника оказался на удивление простым. Она знала место, где ей всегда будет хорошо.

– Много лет назад я в течение года училась в колледже рядом с небольшой рыбацкой деревушкой на юге Франции. Я обнаружила ее в первый же свой приезд, а потом неоднократно уезжала туда на выходные. Там нет никакой роскоши, там все очень просто, но это именно то место, где я всегда чувствую себя собой. После того как умер Алекс, я провела там целую неделю, но страх быть обнаруженной журналистами заставил меня уехать оттуда. Я бы очень не хотела терять эту возможность. Если бы можно было туда сбежать и некоторое время пожить там – может быть, осуществить свою давнюю мечту и написать книгу! Это – волшебное место, Питер. И мне хочется вам его показать.

– Может быть, когда-нибудь это и произойдет, – откликнулся он, обнимая ее за плечи жестом друга. Питер и не пытался как-то приблизить ее к себе или поцеловать. Конечно, он не отказался бы от этого, но из уважения к Оливии и своей жене он запретил себе даже думать об этом. В какой-то степени Оливия была для него фантазией, и он прекрасно понимал, что даже этот ночной разговор станет для него событием, которое он будет носить в себе в течение долгого времени. У него было такое ощущение, как будто это кино. – И как называется это место? – спросил он, и Оливия с улыбкой сказала ему название, словно даря свою величайшую тайну, свой секретный пароль.

– Ла-Фавьер. Это на юге Франции, недалеко от Ка-Бена. Съездите туда, если почувствуете в этом необходимость. Это самое лучшее, что я могу дать кому бы то ни было, – прошептала она, откидывая голову ему на плечо.

Они провели так остаток пути, и Питер без всяких слов понимал, что именно это ей сейчас и нужно. Ему хотелось сказать Оливии, что он всегда будет ее другом, что в любой момент придет ей на помощь, если она будет в нем нуждаться, что она всегда может позвонить ему, но у него не хватало на это смелости, и вместо этого он просто нежно обнимал ее. В какой-то момент его вдруг охватило что-то вроде безумия, и он чуть было не сказал ей, что любит ее. Интересно, когда она в последний раз слышала эти слова? Когда с ней в последний раз обращались с такой же заботой и интересом, какие проявлял сейчас Питер?

– Вы счастливый человек, – тихо произнесла Оливия, когда такси остановилось на рю Кастильоне, в квартале пути от Вандомской площади.

– Почему вы так думаете? – удивленно спросил Питер. Конечно, это было счастье, что он провел с ней почти всю ночь, выслушав ее исповедь и раскрыв свою душу.

– Потому что вы довольны своей жизнью, вы верите в то, что вы сделали, и не сомневаетесь в том, что человек – это достойное создание. Я бы тоже хотела так думать, но у меня уже давно совсем другое мнение на этот счет.

И действительно: ей никогда не везло. Питера сопровождала в жизни удача, Оливию Тэтчер жизнь нещадно била. Впрочем, она поняла, что его брак далеко не такой успешный, как он пытался ей внушить, – может быть, он и сам этого не осознавал. Счастливы слепцы, которые не замечают очевидного, но у ее нового друга нельзя было отнять того, что он был искренним, душевно щедрым человеком, что много и самоотверженно работал, что пытался закрыть глаза на то равнодушие, которое питала к нему его жена, и на недопустимое вмешательство в их жизнь его тестя. В глазах Оливии он был везучим человеком, потому что не видел той пустоты, которая его окружала. Возможно, он чувствовал какую-то неудовлетворенность, но не более того. И он был очень добрым и порядочным. От него исходило столько тепла, что даже сейчас, когда над Парижем вот-вот должно было взойти солнце, она не хотела расставаться с ним.

– Мне совершенно не хочется возвращаться, – сонно прошептала она, уткнувшись носом в его белоснежную рубашку. Только сейчас они почувствовали, что их обоих клонит в сон.

А мне совершенно не хочется с вами расставаться, – честно признался Питер, заставляя себя вспомнить о Кейт. Однако сейчас он хотел быть вместе с этой женщиной, а вовсе не с Кейт. Он никогда не разговаривал ни с кем так откровенно, как сейчас с Оливией: она была такая милая и так хорошо все понимала. Одинокая, израненная, изголодавшаяся по душевному теплу… Как он сможет оставить ее одну? Питер с трудом вспомнил, почему он должен это сделать.

– Я знаю, что должна вернуться, но я не помню почему. – Оливия сонно улыбнулась, думая о том, как повезло бы репортерам, если бы они застали ее с Питером. Трудно было поверить в то, что они столько времени провели вдвоем на Монмартре. Теперь вернуться в прошлую жизнь было трудно, почти невозможно, но оба понимали, что обязаны это сделать. Питер вдруг понял, что никогда не говорил с Кейт так, как с Оливией. Хуже того, он готов был влюбиться в нее, хотя ни разу пока не поцеловал.

– Нам обоим нужно вернуться, – печально сказал он. – Там, наверное, все сходят с ума и ищут вас. А я должен ждать результатов тестирования по «Викотеку».

Если бы это было не так, он с радостью убежал бы вместе с ней.

– И что дальше? – спросила Оливия. – Ваш мир и мой мир – они пересеклись только на мгновение, и мы должны идти дальше – каждый своим путем. Зачем же строить из себя храбрецов? – Она выглядела и говорила как обиженный ребенок, и Питер не смог сдержать улыбку.

– Я думаю, потому, что мы не можем сойти с пути. И знаете, Оливия, вы гораздо сильнее, чем я.

Питер действительно почувствовал это сегодня ночью, и в глубине его души зародилось глубочайшее уважение к этой хрупкой женщине.

– Нет, – просто сказала она. – Я же не сама себе все это выбрала – просто все сложилось так, как сложилось. Это не храбрость, а просто судьба. – Оливия подняла на него глаза, желая, чтобы он был ее мужем, и сознавая, что этого не будет никогда. – Спасибо, что сегодня пошли за мной… и за чашку кофе.

Она улыбнулась, и Питер коснулся пальцами ее губ.

– Запомните это, Оливия… Всегда, когда вам захочется кофе, я буду с вами. В Нью-Йорке… Вашингтоне… Париже… – Так он предлагал ей свою дружбу, и она это понимала. К сожалению для обоих, это было единственное, на что они могли рассчитывать.

Я желаю вам удачи с вашим «Викотеком», – сказала Оливия, когда они наконец вышли из машины. – Знаете, если вам суждено помочь всем страдающим от этой болезни, то у вас все получится. Я верю в это.

– Я тоже, – печально откликнулся он, чувствуя, что уже теряет ее. – Берегите себя, Оливия.

Ему хотелось сказать ей столько всего, пожелать ей добра, обнять ее, сбежать с ней в ее рыбацкую деревушку около Ка-Бена. Почему жизнь иногда бывает так несправедлива? Почему она не может просто исчезнуть, как это сделала Агата Кристи?

Они долго стояли на углу, не в силах расстаться, но потом Питер в конце концов сжал ее руку. Оливия свернула к отелю и быстро пересекла площадь – маленькая фигурка в белом джемпере и голубых джинсах. Интересно, встретит ли он ее еще когда-нибудь, думал Питер, следя за ней взглядом. Вполне возможно, что даже в отеле им не суждено больше увидеться. Он медленно пошел за ней и увидел, как Оливия, задержавшись в дверях «Ритца», в последний раз махнула ему рукой. Питер готов был проклинать себя за то, что так и не поцеловал ее.

Глава 4

К своему немалому удивлению, Питер в этот день проспал до полудня, совершенно обессилев после прихода домой в шесть утра. Проснувшись, он мог думать только об одном – об Оливии. Без нее было как-то грустно и тихо. Выглянув в окно, Питер обнаружил, что на улице идет дождь. Ему принесли круассаны с кофе, и он долго не мог все это съесть, гадая, что произошло с ней сегодня утром, когда она вернулась в номер. Интересно, как отреагировал ее муж: разозлился, ужаснулся, извелся от беспокойства или просто переволновался? Он не мог представить себе, чтобы Кэти сделала что-нибудь подобное. Но если бы ему два дня назад сказали, что он проведет ночь в кафе с незнакомой женщиной, он бы рассмеялся этому человеку в лицо.

Как бы ему хотелось снова поболтать с Оливией! Она была так откровенна с ним. Допив наконец кофе, он стал думать о тех словах, которые она говорила о его и своей жизни. Глядя на свой брак ее глазами, Питер вдруг увидел совсем другую перспективу, и смутное недовольство отношениями Кейт с собственным отцом снова зародилось в нем. Они были так близки друг другу, что Питер чувствовал себя отрезанным от них, и его очень больно укололо то, что он не мог сказать Кэти о Сушаре и истинной причине его задержки в Париже.

Странно было думать, что прошлой ночью, разговаривая с совершенно незнакомой ему женщиной.

он был способен рассказать ей все. Оливия отнеслась к его словам так сочувственно и была так добра, так легко поняла, насколько мучительно для него это вынужденное ожидание. Ему очень хотелось бы еще раз с ней поговорить. Он долго стоял под душем, потом оделся и понял, что может думать только о ней… о ее глазах… о ее лице… о том задумчивом взгляде, который она бросила в его сторону на прощание, и о той боли, которую он испытал, когда смотрел ей вслед. Все это было так нереально! Когда через час раздался звонок, Питер вздохнул с облегчением. Это была Кэти. Внезапно ему захотелось оказаться рядом с ней, прижать ее к себе, убедиться в том, что она его действительно любит.

– Привет, – сказала жена. У них было семь утра, и голос ее был полон сил и жизни. Она явно уже куда-то торопилась. – Как тебе Париж?

Питер мгновение колебался, не зная, что он вправе ей сказать.

– Прекрасно. Я по тебе очень скучаю, – ответил наконец он, и внезапно это ожидание звонка Сушара показалось ему тяжелейшей ношей, а прошедшая ночь – всего лишь иллюзией. А может быть, теперь Оливия стала реальной, а Кэти превратилась в мечту? Он чувствовал усталость, и это его очень смущало.

– Когда ты возвращаешься? – спросила Кейт, делая очередной глоток кофе. Она должна была успеть на восьмичасовой поезд в Нью-Йорк и уже опаздывала.

– Через несколько дней, я надеюсь, – задумчиво ответил Питер. – К концу недели – точно. Сушар задерживается со своими тестами, и я решил подождать. Может быть, это заставит его закончить чуть-чуть побыстрее.

– А в чем дело: что-то важное или просто какая-то техническая заминка? – спросила его жена, и Питеру вдруг показалось, что рядом с ней сидит Фрэнк, ожидая его ответа. Он был уверен в том, что его тесть уже рассказал Кэти о содержании их вчерашнего разговора. Как всегда, Питер знал, насколько осторожен он должен быть во всем, что ей сообщает. Все сказанное немедленно станет известно ее отцу.

– Так, какие-то мелочи. Ты же знаешь, как скрупулезен Сушар, – беспечно откликнулся он.

Он настоящий зануда, скажу я тебе. Он найдет проблему там, где ее нет и быть не может. Папа сказал, что в Женеве все было хорошо. – Ее голос прозвучал с гордостью и некоторой прохладцей. За последние годы их отношения претерпели странные изменения. Кэти стала менее нежной и более сдержанной с ним, за исключением тех случаев, когда они оказывались наедине и у нее было игривое настроение. И сегодня утром она разговаривала с ним не слишком-то тепло.

– Да, он прав. – Питер улыбнулся, пытаясь представить себе лицо жены, но, к полной неожиданности для себя, мысленно увидел Оливию сидящей на кухне в Гринвиче. Что за странная галлюцинация? Его жизнью была Кэти, а не Оливия Тэтчер. Он вытаращил глаза и уставился на дождь, барабанивший в стекло, пытаясь вернуться, в реальность. – Как ты вчера пообедала с отцом? – Он пытался сменить тему, потому что совершенно не хотел говорить с ней о «Викотеке».

– Замечательно! Мы обсуждали предстоящий отдых. Папа попытается прожить с нами все два месяца. – У его жены был очень довольный голос, и Питер заставил себя не думать о том, что сказала ему Оливия о его постоянных компромиссах. Он вел такую жизнь вот уже двадцать лет, и ему ничего не оставалось, как продолжать ее.

– Я так и знал, что вы меня бросите в городе. – Он снова улыбнулся и подумал о детях. – Как там мальчики? – По его тону легко можно было понять, как сильно он к ним привязан.

– Они очень заняты, и я их совершенно не вижу. Пэт уже закончил учиться, Пол и Майк приехали домой в тот день, когда ты улетел в Европу, и наш дом опять стал похож на зоопарк. Я все время нахожу там и сям носки и джинсы и пытаюсь подобрать их кеды по парам.

Они оба знали, что им очень повезло и дети у них замечательные. Питеру всегда нравилось проводить с ними время. Услышав о них от Кэти, он внезапно понял, как соскучился.

– Что ты сегодня делаешь? – с грустью в голосе спросил он. Ему предстоял еще один день ожидания звонка от Сушара – у себя в номере, сидя за компьютером.

– Утром я поеду в город на заседание, потом пообедаю с папой и что-нибудь куплю для отдыха. Нужны простыни, полотенца, всякие прочие мелочи…

Она казалась озабоченной и равнодушной одновременно. Питера кольнуло, что она снова встречалась со своим отцом.

– А разве ты уже не обедала с Фрэнком вчера? – нахмурившись, спросил он.

– Да, но сегодня я сказала ему, что еду в город, и он пригласил меня на ленч в своем кабинете.

Интересно, о чем еще они говорили?

– А ты? – перебила его мысли Кейт, переводя разговор на него. Питер бездумно рассматривал мокрые парижские крыши. Он любил этот город даже в такую погоду.

– Я поработаю прямо в номере, потому что захватил с собой компьютер.

– Да, жалко мне тебя. Может быть, ты хоть пообедаешь с Сушаром?

Питеру нужно было от него нечто большее, чем просто обед, и ему совершенно не хотелось отвлекать Поля-Луи от его занятий.

– Я думаю, что он очень занят, – рассеянно ответил Питер.

– Ага. Знаешь, я побегу, а то опоздаю на поезд. Папе что-нибудь передать?

Питер покачал головой, думая о том, что он сам бы позвонил ему или отправил факс, если бы было нужно. Он никогда ничего не передавал Фрэнку через Кэти.

– Не надо. Не скучай там, я скоро вернусь, – сказал он, и в голосе его не было никакого намека на то, что предыдущую ночь он провел, раскрывая свою душу перед совершенно незнакомой женщиной.

– Смотри не перетрудись! – торопливо крикнула в трубку Кэти и дала отбой.

Питер долго сидел на месте, думая о ней. Беседа с женой его совершенно не удовлетворила, что, впрочем, случалось не в первый раз.

Ей было интересно то, что он делает, потому что она вообще была создана для бизнеса. Но во всем остальном у нее совершенно не было на него времени – они никогда не делились друг с другом своими сокровенными мыслями и чувствами.

Иногда Питер спрашивал себя, отчего это происходит: не потому ли, что ей страшно приблизить кого-то к себе больше, чем своего отца? Утратив мать в раннем детстве, она как огня боялась потерь и разлук, поэтому и не могла привязаться ни к кому сильнее, чем к Фрэнку, который, естественно, казался ей идеалом. Питера она тоже очень ценила, но отец все равно был первым. И он ждал от Кэти отдачи, претендуя на ее время, интерес и внимание. Отдавая ей всего себя, он вполне мог рассчитывать на благодарность за такую щедрость. Конечно, Кэти в жизни нужно было многое другое – в первую очередь ее муж и сыновья. И тем не менее Питер подозревал, что она никогда не любила никого так сильно, как своего отца, – даже его и мальчиков, – хотя сама, конечно же, никогда бы в этом не призналась. Когда Кэти казалось, что Фрэнку что-то угрожает, она готова была драться за него как львица. Так надо было относиться к своей семье, а не к отцу, и именно этот неестественный оттенок их отношений всегда раздражал Питера. Привязанность его жены к отцу воистину не знала границ.

Питер просидел за своим компьютером несколько часов и в четыре часа наконец решился позвонить Сушару, сознавая, насколько это глупый поступок. На этот раз Поль-Луи все-таки подошел к телефону, но был с Питером очень краток и сказал, что никаких новостей у него нет. Ведь он же пообещал позвонить тогда, когда будут готовы результаты тестов.

– Я знаю, простите меня… Я просто подумал… – Питер чувствовал, насколько идиотски выглядела эта его нетерпеливость, но «Викотек» значил для него слишком много – больше, чем для кого бы то ни было, и он просто не мог не думать о нем постоянно. О нем – и об Оливии Тэтчер. В конце концов Питер понял, что работать больше не в состоянии, и решил отправиться в бассейн, чтобы хоть немного прийти в себя.

Он искал Оливию в лифте и в самом бассейне. Он пытался найти ее везде, но не видел. Интересно, где она сейчас, что она думает о прошедшей ночи?

Для нее это могло стать редким событием, своего рода поворотом судьбы. Питер вдруг обнаружил, что помнит каждое ее слово, каждый ее взгляд, что скрытый смысл того, что она говорила, глубоко захватил его сознание. Огромные карие глаза, невинное лицо, серьезный взгляд – все это не выходило у него из головы. Тоненькая фигурка в белом джемпере… Сеанс плавания не помог избавиться от мыслей о ней, и Питер все в таком же рассеянном и мрачном настроении в конце концов поднялся к себе и включил телевизор. Нужно мысленно переключиться на что-то другое, помимо этой женщины, которую он едва знал, и беспокойства о том, что все его труды, связанные с «Викотеком», пропадут даром из-за испытаний Сушара. Питер нашел Си-эн-эн и понял, что в мире все идет своим чередом. На Ближнем Востоке опять было неспокойно, в Японии произошло небольшое землетрясение, анонимный звонок о заложенной в Эмпайр-стейт-билдинг в Нью-Йорке бомбе выгнал тысячи перепуганных людей на улицы. Последнее сообщение живо напомнило ему прошедшую ночь, и он снова мысленно увидел Оливию, медленно уходящую с Вандомской площади. Неужели он сходит с ума? Диктор Си-эн-эн только что произнес ее имя, и на экране возникла расплывчатая фотография женщины в белом джемпере, снятой со спины и уходящей прочь, и мужчины, следующего за ней на довольно большом расстоянии. Узнать мужчину по одному затылку было трудно.

«Прошедшей ночью, когда в отель «Ритц» в Париже поступил звонок о заложенной бомбе, исчезла жена сенатора Эндерсена Тэтчера. Последний раз ее видели, когда она уходила с Вандомской площади, а изображенный на фотографии мужчина следовал за ней. О нем, однако, ничего больше не известно, и никто не знает, что это было – злой умысел, план или просто совпадение. Он не был из числа ее телохранителей».

Питер внезапно понял, что на фотографии изображен именно он как раз в тот момент, когда сделал первые шаги вслед за Оливией, но, к счастью, его никто не узнал и опознать его по фотографии было невозможно.

«В последний раз миссис Тэтчер видели примерно в полночь, и больше никаких сообщений о ней не поступало. Ночной портье говорит, что, кажется, видел ее рано утром, но, по другим сведениям, она не возвращалась в отель после того, как была сделана эта фотография. В настоящее время невозможно сказать, что это было – дурная игра или что-то другое. Возможно, чтобы снять психологическое напряжение, она просто уехала куда-нибудь, например навестить своих друзей или в пригороды Парижа. Однако чем больше времени проходит, тем труднее становится что-либо утверждать. Единственное, что мы знаем наверняка, – это то, что Оливия Дуглас Тэтчер исчезла. Телекомпания Си-эн-эн, Париж».

Питер уставился в экран, не веря собственным ушам. Теперь по телевизору показывали фотографии Оливии, а потом перед камерой возник ее муж, и местный журналист взял у него интервью для англоязычного канала, который смотрел Питер. Репортер предположил, что в течение последних двух лет она находилась в состоянии депрессии из-за смерти своего ребенка. Но Энди Тэтчер отклонил эту мысль. Он совершенно уверен, добавил сенатор, что его жена жива и здорова, а если ее и похитили, то сделавшие это очень скоро свяжутся с ним. Тэтчер казался очень искренним и на удивление спокойным. Глаза были совершенно сухими, и никаких следов паники на его лице не было. Потом корреспондент сообщил, что утром в отель прибыла полиция, чтобы прослушивать телефонные звонки. Глядя на Энди Тэтчера, Питер вдруг подумал о том, что он явно совершенно не беспокоится о том, где его жена. Пытаясь угадать, что же произошло с ней после того, как они расстались, Питер внезапно пришел в ужас.

Около шести утра Оливия на его глазах вошла в отель. Что же произошло с ней потом? Он чувствовал некоторую ответственность за нее и спрашивал себя, не схватили ли ее на пути к номеру. Еще и еще раз проигрывая в уме все возможные варианты, Питер постепенно начал понимать, что стоит на месте. Его очень беспокоил вариант похищения, но он чувствовал, что ошибается. Их разговор об Агате Кристи не выходил у него из головы. Если с ней случилось что-то плохое, он этого не перенесет. Однако чем больше он думал об этом, тем сильнее убеждался в том, что все хорошо. Прошлой ночью Оливия спокойным шагом ушла от всего своего окружения. Что мешало ей поступить так еще раз? Возможно, она просто не смогла снова вернуться к своей жизни, хотя и чувствовала, что обязана это сделать. Но ведь она сама сказала ему, что больше не в состоянии так жить.

Питер стал мерить комнату шагами, раздумывая о ней, и через несколько минут он уже знал, что ему делать. Конечно, это было странно, но если он отвечал за ее безопасность, ему стоило совершить такой шаг. Он должен был сказать сенатору, что он был с ней всю ночь и утром отвел ее в отель. Кроме того, он хотел упомянуть Ла-Фавьер, потому что чем больше Питер думал об этом, тем сильнее убеждался, что она уехала туда, в то место, где, как он инстинктивно чувствовал, она может найти убежище. И хотя он знал Оливию совсем мало, это казалось ему очевидным. Наверняка Энди Тэтчер прекрасно знал, как много значил для его жены Ла-Фавьер, но сейчас он просто забыл об этом. Питер собирался напомнить ему о рыбацкой деревушке и предложить направить туда полицию в поисках пропавшей. И уж если ее там не окажется, тогда не останется никаких сомнений в том, что она попала в беду.

Он не стал терять время на ожидание лифта и ринулся вверх по лестнице до того этажа, где, как ему было известно, обитал сенатор Тэтчер. Прошлой ночью она сказала ему, в каком номере живет, и Питер немедленно заметил полицейских и сотрудников безопасности в коридорах. Они казались подавленными, но не особенно. Даже те из них, кто стоял в непосредственной близости от ее номера, явно не были встревожены. И они тоже заметили приближающегося к ним Питера, респектабельного мужчину в хорошем костюме. Интересно, примет ли его Эндерсен Тэтчер, вдруг подумал он. Ему совершенно не хотелось обсуждать это с кем бы то ни было другим. Странно было признаваться в том, что он в течение шести часов пил с его женой кофе на Монмартре, но Питеру казалось крайне важным быть с ним честным.

Подойдя к двери, Питер спросил, может ли он видеть сенатора. Дежурный телохранитель поинтересовался, знаком ли он с господином Тэтчером, и Питер вынужден был признаться, что нет. Он назвал свое имя, проклиная себя за то, что предварительно не позвонил, но в ту минуту, когда выяснилось, что Оливия сбежала, он так заторопился поскорее поделиться с сенатором своими соображениями о ее местонахождении, что позабыл обо всем остальном.

Телохранитель вошел в номер, и через открытую дверь Питер услышал смех, шум, почувствовал запах дыма. В комнате явно шла оживленная беседа, при желании это можно было принять за вечеринку. Что обсуждали эти люди: где искать Оливию или, как уже заподозрил Питер, предвыборную кампанию и иные политические вопросы?

Через мгновение телохранитель снова возник на пороге и вежливо извинился. К сожалению, у сенатора Тэтчера переговоры, и не будет ли мистер Хаскелл так любезен, чтобы позвонить позже и обсудить свой вопрос по телефону. Он уверен в том, что мистер Хаскелл его поймет в свете всего того, что произошло. Конечно, поймет, мрачно подумал Питер. Он не мог лишь понять, почему они смеются, почему не суетятся и не паникуют из-за того, что пропала женщина. Неужели она часто так поступает? Или им просто на нее наплевать? Или же они, как и Питер, считают, что она немного устала и решила побыть в одиночестве пару дней, чтобы собраться с мыслями и привести себя в порядок?

Питер чуть было не поддался искушению сказать телохранителю, что у него есть соображения по поводу того, где именно скрывается жена сенатора, но он понимал, что, во-первых, может ошибаться, а во-вторых, с точки зрения постороннего человека, их ночные бдения на площади Согласия будут выглядеть крайне странными.

И почему он вдруг пошел за ней? При желании все это можно было раздуть в грандиозный скандал, как для нее, так и для него. И Питер понял, что не должен был сюда приходить. Ему надо было сначала позвонить, и он вернулся в свою комнату, чтобы сделать это.

Однако на экране телевизора снова были новости Си-эн-эн, и Питер опять увидел ее фотографию.

На этот раз журналист говорил о том, что Оливия скорее покончила с собой, чем была похищена, сопровождая свой комментарий фотографиями ее покойного сына и ее самой, плачущей на похоронах. Ее глаза загнанной лошади, смотревшие на него с экрана, заклинали Питера не предавать ее.

Корреспондент уже разговаривал со специалистом по депрессиям, который сообщил о том, что потерявшие надежду люди иногда совершают безумные поступки и что с Оливией Тэтчер могло произойти именно это, когда умер ее ребенок.

Питеру захотелось запустить чем-нибудь тяжелым в этих людей. Что они могли знать о ее боли, ее жизни, ее печали? Какое право они имели разбирать ее по косточкам? На экране между тем мелькали ее свадебные фотографии, а также репортаж о похоронах брата Энди, убитого через полгода после свадьбы будущего сенатора с Оливией.