Снаружи стояла великолепная погода, жаркая и успокаивающая нервы. В такой день нужно было лежать под деревом где-нибудь на опушке и смотреть в небо на клубящиеся облака. Заниматься делами сегодня было кощунством. Но Питер в любом случае намерен был позвонить Полю-Луи Сушару, чтобы выяснить, может ли он встретиться с ним раньше назначенного времени.

– Всю неделю стоит жара, – охотно откликнулся портье.

Казалось, у всех кругом было отменное настроение из-за наступившего тепла. Поскольку во всех помещениях отеля стояли кондиционеры, от духоты никто не страдал.

Мимо них прошла американка с тремя йоркширскими терьерами, и мужчины улыбнулись. Собаки были разодеты в пух и прах и украшены бантиками, так что Питеру и портье ничего не оставалось, как обменяться насмешливыми взглядами.

И вдруг за его спиной возникло какое-то движение, и Питер ощутил, что сама атмосфера словно наэлектризовалась. Даже женщина с собаками с удивлением подняла глаза. Что это – снова араб со своими телохранителями или какая-нибудь кинозвезда? Оглянувшись, он увидел нескольких мужчин в темных костюмах, которые шли в их сторону. Кого они закрывали собой – а то, что они телохранители, можно было понять по их рациям, – видно не было. Если бы не было так жарко, они, наверное, надели бы плащи.

Почти в ногу они подошли к тому месту, где стояли Питер и портье, и в образовавшемся просвете Питер увидел горстку мужчин в светлых летних костюмах, которых и охраняли вышколенные стражи. У них был вид американцев, один из них был выше остальных. Он действительно был похож на кинозвезду, и его взгляд почему-то притягивал людей. Окружавшая его свита, казалось, ловила каждое его слово и с готовностью смеялась, когда он шутил.

Питер всерьез заинтересовался этим человеком и принялся напряженно его разглядывать, уверенный, что он где-то его видел. Внезапно он вспомнил, что это был сенатор из Виргинии Эндерсен Тэтчер, очень неоднозначный и динамичный политик. Ему было сорок восемь лет, несколько раз его коснулись обычные для таких людей скандалы, но угрожавшая его карьере молва всякий раз быстро рассеивалась. Более того – его имя было связано с серьезными трагедиями. Его брат Том шесть лет назад баллотировался в президенты и был убит перед самыми выборами. Он был самым перспективным кандидатом, и у следствия возникло множество версий по поводу того, кто мог это сделать; про его гибель даже было снято два очень плохих фильма. Но в конце концов оказалось, что его застрелил одинокий сумасшедший. В течение последующих лет Эндерсен Тэтчер, или Энди, как его называли приверженцы, стал видным политиком, поднялся вверх по шаткой лестнице рейтинга, приобретая как друзей, так и врагов, и теперь был серьезным претендентом на пост президента страны. Он еще не объявил о своем желании баллотироваться, но знающие люди говорили, что он сделает это с недели на неделю. В последнее время Питер внимательно следил за ним. Несмотря на некоторые малоприятные подробности его личной жизни, о которых ему приходилось слышать, он был достаточно интересным кандидатом на следующий срок. И, с некоторой долей восхищения глядя на этого окруженного советниками и телохранителями человека, Питер подумал, что в нем определенно есть какая-то харизма.

Во второй раз сенатора постигла трагедия, когда его двухлетний сын умер от рака. Об этом Питер знал меньше, но хорошо запомнил душераздирающие фоторепортажи с похорон в «Тайм». На одной из фотографий была запечатлена его жена, которая шла с кладбища в одиночестве, – ее муж поддерживал под руку собственную мать. Боль, застывшая на лице молодой женщины, навсегда отпечаталась в памяти Питера. Пережитое ими горе окончательно расположило сердца людей к Тэтчеру.

Лифт так и не пришел; группа телохранителей подалась немного в сторону, и только в этот момент Питер заметил еще одного человека – ту женщину с фотографии, чье лицо ему так запомнилось. Ее глаза были опущены, она производила впечатление невероятной утонченности. Маленькая, хрупкая, словно готовая вот-вот улететь, очень худая, с огромными глазами… В ней было что-то, что заставляло разглядывать ее с восхищением. В небесно-голубом костюме от Шанель, она казалась чрезвычайно мягкой и самодостаточной. Никто из свиты ее мужа, казалось, не замечал ее, даже телохранители; она тихо стояла за их спинами, ожидая лифта. Женщина подняла глаза на рассматривавшего ее Питера, и их взгляды встретились. Он подумал, что никогда еще не видел таких печальных глаз; тем не менее ничего патетичного в ней не было. Жена сенатора была одета очень просто. Когда она убрала в свою сумочку темные очки, Питер заметил, какие у нее тонкие и изящные руки. Даже когда лифт приехал, никто из окружавших ее мужчин не заговорил с ней и не обратил на нее внимания. Все они рванулись в лифт, и женщине ничего не оставалось, как тихо войти туда вслед за ними. Несмотря на все это, в ней словно сверкало чувство собственного достоинства; она жила в своем мире и была леди до кончиков ногтей.

Питер восторженно разглядывал ее, прекрасно сознавая, кто это. Ему не раз попадались ее фотографии – более счастливых времен, когда она только вышла замуж, и даже раньше, с ее отцом. Это была Оливия Дуглас Тэтчер, жена Энди Тэтчера. Как и ее супруг, она родилась в семье политиков. Ее отец был губернатором Массачусетса, пользовавшимся в своем штате большим уважением, а брат – младшим конгрессменом от Бостона. Кажется, ей было около тридцати четырех лет; она была одной из тех, кого преследует пресса, не оставляя в одиночестве ни на секунду, хотя она никогда и не давала повода интересоваться ею. Разумеется, Питер не раз читал интервью с Энди, но не мог вспомнить ни одной беседы с Оливией Тэтчер. Казалось, она стремится оставаться на заднем плане. Завороженный ее обликом, Питер вошел в лифт вслед за ней. Оливия стояла, повернувшись к нему спиной, но так близко, что он мог бы без труда обнять ее. Одна мысль об этом заставила его вздрогнуть. У Оливии были очень красивые волосы – темно-русые с отливом. Словно почувствовав, что Питер думает о ней, она повернулась и посмотрела на него, и когда их глаза снова встретились – всего лишь на мгновение, – ему показалось, что время остановилось. Печаль в ее взгляде снова поразила его; она словно бы говорила ему о чем-то, не произнося ни слова. Это были самые выразительные глаза, которые он когда-либо видел, а потом Питер внезапно спросил себя, не выдумал ли он все это. Так же неожиданно Оливия отвернулась и больше не смотрела на него, пока он не вышел из лифта, потрясенный и взволнованный.

Портье уже отнес его чемодан в номер, а горничная осмотрела комнату, чтобы проверить, все ли готово. Питер вошел внутрь, чувствуя себя так, как будто он умер и вознесся на небеса. Стены были оклеены тканью цвета персика, мебель – антикварная, камин – из абрикосового мрамора. Окно и кровать были убраны шелком и атласом подходящих оттенков. В номере была мраморная ванна и все необходимое для усталого путника. Это выглядело как ожившая мечта, и Питер, провалившись в удобное кресло, обитое атласом, посмотрел в окно на безупречно ухоженный сад. Да, это было само совершенство.

Дав на чай портье, Питер медленно обошел свой номер и облокотился о подоконник, наслаждаясь видом цветущего сада и думая об Оливии Тэтчер. В ее лице и глазах было что-то пленительное; такое впечатление сложилось у него еще от ее фотографий, но сейчас, после этого обмена взглядами, он понял, что никогда не видел в глазах женщины такой духовной мощи, такой боли – и одновременно силы. Словно она хотела сказать ему – или любому, кто заглядывал ей в глаза, – что-то очень важное. Она была гораздо сильнее и неотразимее своего мужа – в своем роде, разумеется. Питер не мог избавиться от мысли о том, что она не похожа на человека, который будет вести какую-нибудь политическую игру. И действительно, она этого никогда не делала, насколько он знал; даже сейчас, когда ее муж вот-вот должен был стать кандидатом в президенты.

Интересно, какие тайны скрывает она под непроницаемой пеленой своего взгляда? Или он все это придумал? Может быть, никакая она не печальная, а просто очень спокойная? В конце концов, никто с ней не разговаривал. Но почему она на него так посмотрела? О чем она думала?

Все эти мысли преследовали его, когда он умывался и набирал номер Сушара. Ему не терпелось встретиться с ним. Было воскресенье, и Сушар без особого энтузиазма отнесся к этой неожиданной перемене планов. Тем не менее он согласился встретиться с Питером через час. Питер стал нетерпеливо мерить шагами свой номер, позвонил Кейт, но ее, разумеется, дома не оказалось. В Америке было только девять часов утра, и Питер решил, что она гуляет или встречается с друзьями. После девяти и до половины шестого Кейт трудно было застать. Она всегда была занята. Теперь, когда у нее прибавилось еще несколько видов деятельности, когда она была членом совета школы, а дома жил только один из сыновей, она задерживалась все чаще.

Наконец час прошел, и Питер с радостным нетерпением устремился на встречу с Сушаром. Этого момента он ждал много лет. «Зеленая улица», которая позволит ему двинуть «Викотек» вперед. Он знал, что это всего лишь формальность, но формальность важная – более того, необходимая для ускорения процедуры одобрения препарата ФДА. Сушар был наиболее знающим и уважаемым человеком среди глав всех исследовательских команд и отделов фирмы. Его голос в пользу «Викотека» перевесит множество голосов других людей.

На этот раз лифт приехал гораздо быстрее, и Питер скорым шагом вошел в него. На нем был тот же темный костюм, но рубашку он сменил на свежую – голубую, с белыми манжетами и воротничком. Он выглядел безупречно. Спустя мгновение Питер увидел в углу лифта тоненькую фигурку. Это была женщина в черных льняных брюках и черном джемпере. На ней были темные очки. Волосы были зачесаны назад. Когда она повернулась и взглянула на него, Питер понял, что это Оливия Тэтчер.

После того как он в течение нескольких лет периодически читал о ней, он вдруг в течение часа дважды увидел ее. На этот раз она выглядела совсем иначе – еще тоньше и моложе, чем в костюме от Шанель. На мгновение Оливия сняла очки и взглянула на него. Питер был уверен в том, что она тоже его узнала; но никто из них не сказал ни слова, и он даже попытался не смотреть на нее. Однако в этой женщине было что-то такое, что притягивало его. Питер не мог понять, в чем дело. Глаза, конечно же, но не только. В том, как она двигалась и смотрела, были отзвуки всего того, что он о ней слышал. Оливия казалась очень гордой, очень уверенной в себе, спокойной и замкнутой. И Питер вдруг поймал себя на желании подойти к ней и задать ей тысячу глупейших вопросов, таких, какие обычно задают журналисты. «Почему вы выглядите такой уверенной? Такой далекой? Но и такой печальной. Вам грустно, миссис Тэтчер? Что вы чувствовали, когда умер ваш мальчик?» Именно такими вопросами ее всегда мучили, и она никогда не отвечала на них. Глядя на нее, Питер понял, что хочет услышать эти ответы, подойти к ней, дотронуться до нее, узнать, что она чувствует, почему от ее глаз к его глазам протянулись лучики понимания, словно она вложила свои ладони в его. Он хотел знать, какая она, хотя и понимал, что этого никогда не произойдет. Они были обречены на то, чтобы остаться чужими людьми, не сказав друг другу ни единого слова.

У Питера перехватывало дыхание от одного того, что она рядом. Он чувствовал аромат ее духов, видел, как свет отражается от ее волос, ощущал мягкость ее кожи. Наконец, к его облегчению – потому что он не мог заставить себя отвести от нее взгляд, – лифт приехал на первый этаж, и дверь отворилась. Ее ждал телохранитель. Оливия ничего не сказала, просто вышла из лифта и проследовала вперед в сопровождении широкоплечего стража. «Какая у нее странная жизнь!» – подумал Питер, провожая ее взглядом. Казалось, его притягивает к ней магнитом; ему пришлось напомнить себе, что у него дела, не оставляющие времени для мальчишеских фантазий. Но ему было совершенно очевидно, что в этой женщине было нечто волшебное; теперь он понимал, почему она превратилась в своего рода живую легенду. Более того – она была загадочна. Людей такого типа никогда не знаешь до конца, хотя и очень хочешь узнать. «Интересно, – подумал Питер, выходя на залитую солнцем площадь и ожидая, пока швейцар поймает ему такси, – а знает ли ее вообще кто-нибудь?» Из окна машины он увидел, как она свернула за угол и поспешила по рю де ла Пэ, опустив голову и надев темные очки. Телохранитель шел рядом. Питер невольно спросил себя, куда это она направилась. А потом, заставив себя отвлечься от заворожившей его женщины, он устремил свой взгляд вперед, на парижские улицы, разворачивавшиеся перед ним одна за другой.

Глава 2

Встреча с Сушаром была короткой и насыщенной, как и ожидал Питер. Однако оказалось, что он совершенно не готов услышать то, что Поль-Луи сказал об их продукте. Он даже предвидеть не мог, какой вердикт тот вынесет. По его словам, результаты всех проведенных испытаний, кроме одного, позволяли заключить, что «Викотек» может быть потенциально опасным, даже смертельным, в случае неправильного использования или хранения. Но если, несмотря на все изъяны, выявленные в ходе тестирования, его все же можно было применять, все равно требовались долгие годы доработки. Препарат не был также готов к испытаниям на людях, которые Питеру так хотелось начать.

Слушавший все это Питер уставился на своего собеседника в полном недоумении. Он не мог поверить в то, что ему говорили, даже в страшном сне не мог вообразить такую интерпретацию их продукта. Кроме того, Питеру были известны некоторые тонкости, касавшиеся химического состава препарата, которые позволили ему задать Сушару несколько очень конкретных и дельных вопросов. Сушар смог ответить только на некоторые из них, но в целом он чувствовал, что «Викотек» опасен и что от его дальнейшей разработки следует отказаться. Если же фирма Питера все же желает рискнуть и заниматься «Викотеком» еще несколько лет, от части проблем, конечно же, можно будет избавиться, но все равно никаких гарантий того, что он получит допуск к использованию, то есть будет полезным и безопасным одновременно, быть не могло. А если ученые не будут стремиться устранить эти недостатки, препарат неизбежно станет лекарством-убийцей. Питеру казалось, что его ударили под дых.

– Вы уверены в том, что ваше оборудование функционирует безупречно, Поль-Луи? – в отчаянии спросил он, уповая на то, что в их системах тестирования был какой-то сбой.

– Почти уверен, что все в порядке, – с сильным акцентом ответил по-английски Сушар.

Питер пришел в ужас. Поль-Луи выглядел угрюмым, но это была особенность его натуры. Как правило, именно он отыскивал недостатки в их продукции, именно он был приносящим плохие вести. Таково было его призвание.

– Один тест мы еще не завершили, – продолжал Сушар. – Он может повлиять на некоторые результаты, но в целом ничего не изменит.

Он объяснил, что этот незаконченный тест может свидетельствовать о том, что для проведения дополнительных испытаний препарата потребуется меньше времени, чем он предполагал сейчас, но все равно они займут несколько лет, а не месяцев и недель, то есть в промежуток времени, оставшийся до слушаний в ФДА, «Уилсон-Донован» явно не уложится.

– Когда эти испытания будут завершены? – спросил Питер, чувствуя, как кружится у него голова. Он не верил собственным ушам. Казалось, это был самый плохой день в его жизни. Даже во Вьетнаме ему не было так тяжело.

– Нам нужно еще несколько дней, но я уверен в том, что этот тест – всего лишь формальность. Я думаю, мы уже знаем, что может, а чего не может «Викотек». Мы прекрасно осведомлены о большинстве его слабых мест.

– Как вы считаете: положение можно исправить? – дрожащим голосом спросил Питер.

– Я лично в это верю… но некоторые из моих помощников думают иначе. Они считают, что он все равно останется очень опасным и в руках недостаточно хорошо подготовленного врача его применение может привести к очень серьезным последствиям. И еще одно можно сказать с полной уверенностью – он не будет делать того, чего вы от него ждете. Сейчас по крайней мере. И возможно, никогда.

Питер и его команда хотели разработать препарат для проведения химиотерапии, который было бы легче назначать и применять, даже для лежачих больных, в отдаленных районах сельской местности, где трудно получить квалифицированную медицинскую помощь. Но если верить тому, что говорил Поль-Луи, это было невозможно. Даже суровому французу было жаль своего собеседника, когда он смотрел на его вытянувшееся лицо. Казалось, Питер Хаскелл только что потерял свою семью и всех своих друзей. Лишь сейчас он начал понимать, какой вал сложностей это за собой повлечет.

– Мне очень жаль, – тихо добавил Сушар. – Я думаю, что со временем вы выиграете эту битву, но пока вы должны проявить терпение.

Питер почувствовал, как на глаза его наворачиваются слезы. Как близко они подошли к своей цели и как далеко от нее были! Это были не те ответы, которых он ожидал. Он-то думал, что их встреча будет чистой формальностью, а она вместо этого превратилась в кошмар.

– Когда у вас будут на руках результаты тестов, Поль-Луи? – Питеру было страшно возвращаться в Нью-Йорк к Фрэнку с этими известиями, особенно если информация будет неполной.

– Два-три дня, может быть, четыре. Я не могу вам сказать точно. Но к концу недели вы, безусловно, все получите.

– И если результаты окажутся хорошими, вы все равно не измените своей нынешней позиции? – Питер готов был его умолять, только бы получить хоть немного позитивной информации. Он прекрасно знал о том, насколько консервативен Сушар; может быть, он и в этот раз просто осторожничает. Трудно было понять, почему результаты его тестов настолько отличаются от всего того, что говорили другие эксперты. Хотя до этого он никогда не ошибался… Не поверить ему было невозможно. По крайней мере игнорировать мнение Сушара было нельзя.

Частично, только частично, не полностью, – ответил Сушар. – Возможно, если окончательные результаты будут положительными, вам потребуется только год дополнительной работы.

– А может, полгода? Если мы задействуем все наши лаборатории и сосредоточим на «Викотеке» все наши исследовательские возможности? – В данном случае цель стоила любых средств. Хотя для Фрэнка Донована имела значение только прибыль.

– Может быть. В таком случае вы возьмете на себя огромные обязательства.

– Разумеется, последнее слово останется за мистером Донованом. Я должен с ним посоветоваться.

В сложившейся ситуации Питеру необходимо было обсудить с ним множество вопросов, но ему не хотелось делать это по телефону. Нужно было дождаться результатов последних исследований, хотя они вряд ли могли что-нибудь изменить, и только потом, имея на руках точные данные тестов Сушара, говорить с Фрэнком.

– Я бы хотел подождать окончания вашего последнего испытания, Поль-Луи. Если вас это не затруднит, до этого момента держите наш разговор в тайне.

– Разумеется.

Они договорились встретиться вторично сразу же после завершения тестов. Поль-Луи пообещал позвонить ему в гостиницу.

Встреча закончилась на унылой ноте. Взяв такси до «Ритца», Питер чувствовал себя опустошенным. За несколько кварталов до Вандомской площади он вышел из машины и решил прогуляться. Более несчастного человека, чем он сейчас, отыскать было трудно. После столь тяжелого труда над препаратом, в который он так верил, как он мог оказаться не соответствующим требованиям безопасности? Каким образом «Викотек» мог стать убийцей? Почему это не было обнаружено раньше? Почему все должно было закончиться именно так? У него была такая возможность помочь человечеству, а вместо этого он разработал смертельно опасное лекарство. Ирония ситуации была очень горькой. Когда он вернулся в отель, его не могла отвлечь ни суматоха часа коктейлей, ни вереница хорошо одетых постояльцев, сновавших туда-сюда. Все было как всегда – арабы, японцы, французские кинозвезды, модели со всего мира. Питер пересек вестибюль и поднялся по лестнице в свой номер, размышляя о том, что делать дальше. Он знал, что должен позвонить своему тестю, однако хотел сначала дождаться получения остальной информации. Лучше всего было бы поговорить об этом с Кейт, но он знал, что все его слова, сказанные жене, дойдут до Фрэнка, не успеет настать утро. Это было одно из самых слабых мест в их взаимоотношениях. Кейт не могла и не хотела держать язык за зубами, и все их супружеские беседы становились известны ее отцу, словно в память об их прежних взаимоотношениях, когда он растил свою девочку один и она делилась с ним всеми своими бедами и радостями. Сколько бы Питер ни старался, он не мог этого изменить. Постепенно он смирился с этим и научился не обсуждать с ней то, что не должно было дойти до Фрэнка. На этот раз он заставил себя не звонить жене. В любом случае это было рано делать. Только после новой встречи с Полем-Луи он сможет смело посмотреть в лицо любым неприятностям.

Вечером Питер сидел в номере и бездумно смотрел в окно. Теплый ветерок обвевал его лицо. Он был не в состоянии поверить в то, что произошло. Это было просто невероятно. В десять часов он вышел на балкон, стараясь не думать о возможности провала. Ему вспоминались его мечты, то, как близко он и его сотрудники, казалось, подошли к их осуществлению. Сколько надежд могло вселиться в души людей, сколько жизней могло измениться! Теперь же Поль-Луи несколькими словами разрушил все это. Надежда все еще оставалась, но вероятность того, что им удастся в ближайшее время получить разрешение на досрочные клинические испытания, была мала. И участие в слушаниях ФДА в сентябре тоже оказывалось под вопросом, поскольку, как выяснилось, препарат требует дополнительной разработки. Боже мой, сколько всего ему теперь предстояло обдумать! Питеру было очень трудно избавиться от этих мыслей, и в конце концов в одиннадцать часов он решил позвонить Кэти. Если уж нельзя рассказать ей о том, что его угнетает, то он хотя бы просто услышит ее голос.

Он без труда соединился с домом, но трубку никто не брал. Там было пять часов вечера, даже Патрика не было дома. Наверное, Кэти пошла обедать с друзьями. Положив трубку, Питер вдруг почувствовал, как его переполнили депрессивные ощущения. Четыре года напряженной работы в один день ушли коту под хвост, а вместе с ними – почти все, о чем он так долго мечтал. И ему даже не с кем было это обсудить. Да, это действительно было уныло.

Он еще немного постоял на балконе, подумывая о том, что надо бы пойти прогуляться, но сама мысль о том, чтобы бродить по парижским улицам, внезапно показалась ему малопривлекательной. Вместо этого Питер решил заняться физическими упражнениями чтобы хоть немного унять этих демонов сомнения. Взглянув на маленькую карточку у себя на столе, он быстро спустился по лестнице в бассейн, располагавшийся двумя этажами ниже. Он всегда любил пользоваться бассейном «Ритца» и даже не мог себе представить, сколько времени он сможет потратить на плавание на этот раз. Как оказалось, в ожидании решения Сушара он может многим заняться, просто у него нет настроения.

Дежурная была немного удивлена появлением позднего посетителя. Дело близилось к полуночи, и в бассейне не было ни души. В пустынном помещении стояла тишина. Девушка, тихо читавшая книгу, выдала Питеру ключ от кабинки, и через минуту, миновав дезинфекционную ванну, он уже оказался в основном бассейне, большом и красивом. Питер внезапно порадовался тому, что сюда пришел. Именно это и было ему нужно. Может быть, плавание поможет ему прочистить мозги после всего, что произошло.

Он бесшумно нырнул в глубоком конце бассейна, рассекая воду своим длинным худощавым телом. Проплыв довольно солидное расстояние под водой, он в конце концов вынырнул на поверхность и, делая равномерные свободные гребки, направился в дальний конец – где и увидел ее. Она тихо плыла ему навстречу, большей частью под водой, периодически выныривая, чтобы сделать вдох. Она была такая маленькая и хрупкая, что заметить ее в большом бассейне было довольно трудно. На ней был простой черный купальник; намокшие темно-русые волосы казались черными, а во взгляде темных глаз отразилось смятение, когда она заметила Питера. Оливия тут же его узнала, но не подала виду, а снова нырнула в глубину и проплыла мимо на его глазах. Наблюдать за ней было странно. Она была так близко – и в то же время так далеко: тогда, в лифте, и сейчас. Казалось, она могла бы быть инопланетянкой.

Некоторое время они чинно плавали взад-вперед в разных концах бассейна, потом несколько раз встретились и разминулись в его середине, и в конце концов оба оказались в дальнем конце, словно подчиняясь какому-то неведомому сценарию. Оба задыхались. Не зная, что делать дальше, будучи не в состоянии отвести от нее глаза, Питер улыбнулся ей, и она улыбнулась в ответ. Потом так же внезапно Оливия уплыла прочь, прежде чем он успел заговорить с ней или задать хоть один вопрос. Правда, он скорее всего так и не решился бы на это – ведь за ней постоянно охотились люди, желающие закидать ее вопросами о том, что они не имели права знать, и Питеру не хотелось пополнять их число. Он с удивлением отметил про себя, что она пришла в бассейн одна, без телохранителя. Интересно, знает ли вообще кто-нибудь о том, что она здесь? Неужели они совсем не обращают на нее внимания? Когда Питер впервые встретил ее с сенатором, его свита вообще на нее не смотрела и не разговаривала с ней; сама же Оливия, казалось, чувствовала себя вполне уютно в своем собственном мире – так же, как сейчас, когда она как ни в чем не бывало продолжала плавать. Оливия достигла дальнего конца бассейна, и Питер, словно не осознавая, что делает, медленно поплыл по направлению к ней. Он совершенно не знал, как отреагирует, если она вдруг заговорит с ним. Но было ясно, что таинственная женщина не намерена этого делать. Она была существом, на которое можно было только смотреть, и смотреть с восторгом; чем-то вроде иконы. В ней не было ничего плотского. И словно для того чтобы подтвердить это, Оливия, стоило Питеру приблизиться к ней, грациозно вышла из воды и мгновенно завернулась в полотенце. Когда Питер спустя секунду вынырнул и взглянул в ее сторону, Оливии уже и след простыл. Итак, он оказался прав. Это была не женщина, а легенда.

Вскоре он вернулся в свою комнату и снова подумал о том, что надо бы позвонить Кейт. В Коннектикуте было около семи часов вечера. Наверное, она дома, обедает с Патриком – хотя, может быть, она куда-нибудь и вышла.

Но как ни странно, ему совершенно не хотелось разговаривать с женой. Он не желал врать ей и утверждать, что все прекрасно, – и не мог рассказать о том, что действительно произошло во время его встречи с Сушаром, ведь его жена немедленно поведает обо всем этом своему отцу. Лежа в постели в своем номере, он чувствовал себя ужасно одиноким оттого, что не мог поделиться с самым близким человеком тем, что его так волновало. Да, на этот раз Париж – место, которое должно было бы быть раем, – казался ему своего рода чистилищем. Ночной воздух был теплым, и Питеру стало лучше – физически по крайней мере. Плавание помогло ему. И встреча с Оливией Тэтчер. Она была такая красивая и сказочная – отмеченная какой-то тенью одиночества. Питер не мог понять, что именно заставляло его думать об Оливии так – то, что он читал о ней, или то, что он успел заметить в ее карих бархатных глазах, полных тайн и загадок. По крайней мере точно он мог сказать только одно – при виде этой женщины хотелось подойти поближе и прикоснуться к ней, как к редкой бабочке, – просто чтобы понять, может ли он это сделать и не исчезнет ли она от его прикосновения.

После этого он уснул, и ему снились экзотические бабочки и женщина, прятавшаяся от него за деревьями в жарком тропическом лесу. Питеру все время казалось, что он заблудился; он начинал паниковать и плакать, но тут женщина возникала снова и безмолвно вела его в безопасное место. Он не мог разобрать, кто была эта незнакомка, но был почти уверен в том, что это Оливия Тэтчер.

Проснувшись поутру, он все еще думал о ней. Это было странное чувство – скорее галлюцинация, чем сон. После того как Оливия снилась ему целую ночь, у него создалось ощущение, что он действительно знает ее.

И вдруг зазвонил телефон. Это был Фрэнк. В Америке в это время было четыре часа утра, в Париже – десять. Его тесть и начальник жаждал узнать, как прошла встреча с Сушаром.

– Откуда вы знаете, что я с ним вчера виделся? – спросил Питер, пытаясь проснуться и собраться с мыслями. Фрэнк Донован каждое утро вставал в четыре, а к половине седьмого или к семи оказывался в офисе. Даже сейчас, после того как он несколько месяцев назад начал передавать свои дела зятю (по крайней мере он так говорил), он не отказался от этой привычки.

– Я знаю, что ты уехал из Женевы в полдень, и без труда вычислил, что ты не будешь терять время. Ну, что хорошего скажешь? – Голос Фрэнка был на редкость бодрым, и Питер немедленно вспомнил, какой смертельный ужас охватил его вчера после разговора с Полем-Луи Сушаром.

– На самом деле испытания еще не закончены, – расплывчато ответил Питер. И зачем только Фрэнк позвонил ему? – Я должен подождать здесь несколько дней, пока все не будет завершено.

Фрэнк звонко рассмеялся, и его смех больно ударил Питера по нервам. Что же ему сказать своему тестю?

– Ты ни на мгновение не можешь оставить своего ребенка, да, сынок?

Впрочем, Фрэнк его понимал. Они слишком многое вложили в «Викотек» – как деньги, так и время, – а что до Питера, то новый продукт компании должен был стать воплощением его самой большой мечты. По крайней мере Сушар не сказал, что это вообще бесполезное дело, думал Питер, садясь в кровати. Проблемы – и ничего более. Серьезные проблемы, ничего не скажешь; но надежда на то, что его драгоценное дитя все же родится, по-прежнему оставалась.

– Ну что же, желаю тебе сполна насладиться Парижем. Без тебя тут все в порядке. На работе ничего особенного не происходит. Сегодня мы с Кэти обедаем в «21». Поскольку она не возражает против твоих поездок, я считаю, что могу ее тут немножко развлечь без тебя.

– Спасибо, Фрэнк. Когда испытания будут завершены, я с радостью обсужу с вами их результаты. – Нельзя было делать вид, что ситуация совершенно безоблачная. – По-моему, он обнаружил какие-то подводные камни.

– Ничего серьезного скорее всего, – не задумываясь ответил Фрэнк.

Результаты тестов, проведенных в Германии и Швейцарии, были слишком хороши для того, чтобы вызывать какое-либо беспокойство. Питер тоже так думал, пока Поль-Луи не предупредил его о том, что «Викотек» – потенциальный убийца. Теперь он надеялся только на то, что Сушар в чем-то ошибся и проблемы не так велики, как кажутся сейчас.

– И чем ты собираешься себя занять, томясь в ожидании? – беззаботным голосом спросил Фрэнк.

Фрэнк любил своего зятя; они всегда были хорошими друзьями. Питер был разумным и неглупым человеком – и идеальным мужем для Кэти. Он позволял своей жене делать то, что ей нравится, и не вмешивался в ее взгляд на вещи, когда она посылала детей в «правильные» школы – то есть в Эндовер и Принстон. Каждый год он посещал Мартас-Виньярд и уважал те отношения, которые еще в детстве сложились у Кэти с отцом. А помимо всего прочего, Питер был идеальным президентом для «Уилсон-Донован». И хорошим отцом для мальчиков. На самом деле раздражало Фрэнка в нем лишь немногое. Временами Питер был очень упрям в тех вещах, которые его совершенно не касались, – например, в вопросе насчет интерната и в семейных вопросах.

Его идеи по поводу маркетинга вошли в историю, и благодаря ему «Уилсон-Донован» была самой процветающей фармацевтической фирмой. Фрэнку в свое время удалось развить крупное семейное дело в гигантскую империю, но именно Питер сделал эту империю интернациональной. «Нью-Йорк тайме» писала о нем постоянно, а «Уолл-стрит джорнэл» называла его «чудо-парнем фармацевтики». Совсем недавно тамошние журналисты хотели взять у него интервью по поводу «Викотека», но Питер сказал, что компания еще не готова к нему. И еще его пригласили выступить на заседании одного из комитетов конгресса, посвященном этическим и экономическим аспектам формирования цен на фармацевтическую продукцию. Питер еще не решил, когда уделить им время.

– Я взял с собой работу, – ответил Питер, глядя на залитый солнцем балкон. Ему совершенно не хотелось делать то, о чем он говорил своему тестю, и тем не менее он продолжал: – Я поработаю на своем компьютере и пошлю сделанное в офис. А потом пойду прогуляюсь.

В конце концов, впереди у него был целый день.

– Не забудь как следует запастись шампанским, – игриво заметил Фрэнк. – Вам с Сушаром будет что отпраздновать. А когда ты вернешься, мы продолжим празднование уже здесь. Можно сегодня же позвонить в «Тайме»? – как ни в чем не бывало добавил он, но Питер нервно покачал головой и встал, длинный, худощавый и совершенно голый.

Я подожду. Мне кажется важным дождаться результатов последнего исследования, чтобы никаких сомнений уже не оставалось, – торжественно произнес он, спрашивая себя, не может ли кто-нибудь увидеть его сквозь открытое окно. Его черные волосы были взъерошены, а бедра он обмотал махровым гостиничным полотенцем.

– Не надо так нервничать, – упрекнул его Фрэнк. – Испытания должны пройти успешно. Позвони мне, как только что-нибудь разузнаешь, – торопливо закончил он, поняв, что опаздывает в офис.

– Хорошо. Спасибо за звонок, Фрэнк. Передайте Кейт привет, если я не дозвонюсь ей прежде, чем вы с ней увидитесь. Вчера ее целый день не было дома, а сегодня ей еще рано звонить, – сказал Питер, словно желая объясниться.

Да уж, она девушка занятая, – гордо сказал отец. Для него она все еще оставалась девочкой, ничуть не изменившейся со времен колледжа. Кэти до сих пор выглядела почти так же, как двадцать четыре года назад, когда Питер познакомился с ней. Маленькая симпатичная блондинка с хорошо натренированным телом. У нее была короткая прическа и голубые глаза, как у отца; казалось, в ней было что-то от эльфа – по крайней мере до тех пор, пока на ее пути не вставало какое-либо препятствие. Кейт была хорошей матерью и женой – и исключительной дочерью. Они оба это знали. – Я передам ей от тебя привет, – заверил его Фрэнк и положил трубку.

Так и не сняв с себя полотенце, Питер сел и уставился в окно. Что он скажет Фрэнку, если все полетит прахом? Как он ответит за те миллионы, которые они потратили, за миллиарды прибыли, на которую они рассчитывали, за то, сколько еще предстоит вложить в этот препарат, пока все недостатки не будут исправлены? Питер спрашивал себя, будет ли вообще Фрэнк этим заниматься. Вполне возможно, что он просто откажется от дальнейшей разработки «Викотека». Как председатель совета директоров, он оставил за собой право решающего голоса, но Питер был намерен бороться за свое детище до конца. Он всегда предпочитал большую победу в конце долгого пути, тогда как Фрэнк, наоборот, любил быстрые и эффектные триумфы. В течение четырех лет Питеру постоянно приходилось убеждать его в необходимости продолжать, но еще два года, да еще учитывая то, сколько это будет им стоить, – это слишком…

Он заказал себе кофе с круассанами в комнату и поднял телефонную трубку. Питер знал, что должен подождать звонка Сушара, но ничего не мог с собой поделать. Позвонив Полю-Луи, он выяснил, что тот в лаборатории и позвать его к телефону никак нельзя. У него была какая-то очень важная беседа. Питер извинился – а что ему еще оставалось делать? – и вновь окунулся в эту агонию ожидания, которая могла продлиться целую вечность. С момента их вчерашней встречи прошло меньше двадцати четырех часов, и Питер был уже готов из кожи вон выпрыгнуть – настолько устал он от этого непереносимого напряжения.

Перед завтраком он облачился в халат и подумал о том, что неплохо было бы опять пойти поплавать, но в рабочие часы заниматься чем-то подобным казалось ему кощунством. Вместо этого он достал свой компьютер и уселся за работу, жуя круассан и попивая кофе. Однако сосредоточиться было очень трудно, и к полудню он принял душ, оделся и оставил всякую надежду на то, что ему удастся поработать.

Он долго раздумывал над тем, чем бы ему заняться. Хотелось сделать что-нибудь очень фривольное – даром, что ли, он в Париже? Прогуляться вдоль Сены или по рю де Бак, поболтаться по Латинскому кварталу, иногда заходя в кафе, чтобы выпить, и разглядывая прохожих. Что угодно, только бы не работать и не думать о «Викотеке». Нужно выбраться из этого чертова номера и стать частью города.

Питер надел темный деловой костюм с безупречно накрахмаленной белой рубашкой. Больше он ничего с собой не взял, так что пришлось выглядеть официально. Пройдясь немного по Вандомской площади, он поймал такси и попросил водителя отвезти его в Булонский лес. Он совсем забыл, как ему в свое время нравилось здесь бывать. В этот день Питер провел в парке несколько часов, наслаждаясь солнцем, мороженым и глядя на сновавших вокруг него детей. Как далек он был сейчас от лабораторий, в которых его коллеги трудились над «Викотеком», а тем более от Гринвича, штат Коннектикут! Нежась под парижским солнышком, он совершенно потерялся в своих мыслях, и ему казалось, что даже загадочная молодая жена сенатора Тэтчера тоже где-то очень далеко.

Глава 3

Покинув Булонский лес в разгар дня, Питер доехал на такси до Лувра и побродил по нему. Экспозиция была замечательно организована; статуи во дворе были такими убедительными, что Питер долго стоял перед ними, завороженный их красотой, чувствуя молчаливую связь с ними. Он даже не заметил стеклянную пирамиду, возведенную прямо напротив Лувра и вызвавшую столько споров у иностранцев и самих парижан. Немного прогулявшись, Питер в конце концов отправился на такси в отель. Он провел в городе несколько часов и снова почувствовал себя человеком. Надежда возродилась в нем: даже если испытания будут неудачными, они все равно смогут как-то усвоить полученную информацию и снова двинутся вперед. Он не собирается хоронить такой важный проект только из-за того, что возникли некоторые проблемы. В конце концов, на слушаниях ФДА дело не кончится. Он пропускал их в течение многих лет, пропустит и сейчас. Что же, разработка займет пять лет, а то и все шесть, а не четыре – ничего страшного. Когда Питер добрался до отеля, у него было расслабленное философское настроение. День клонился к вечеру, никаких сообщений для него не было. Он купил газету и нашел продавщицу, которая сняла ему с витрины золотой браслет для Кэти. Это была красивая толстая цепочка с большим золотым сердцем, свисавшим с нее. Кейт любила сердечки, так что можно было не сомневаться в том, что браслет ей понравится. Отец обычно покупал ей очень дорогие вещи – например бриллиантовые ожерелья и кольца; поскольку Питер знал, что не может соперничать с ним, он обычно выбирал подарки, которые она наверняка будет носить или которые имеют особое значение.

Поднявшись и окинув взглядом пустую комнату, он внезапно вновь забеспокоился. Искушение еще раз позвонить Сушару было велико, но на этот раз он справился с ним. Вместо этого он снова набрал свой домашний номер, но услышал все то же – автоответчик. В Коннектикуте был полдень: наверное, она ушла куда-нибудь на ленч, и одному Богу известно, где их младший сын.

Майк и Пол должны были вскоре приехать из своих школ, Патрик никуда не отлучался, и на следующей неделе они вместе с Кэти собирались поехать отдыхать. Питер же планировал остаться в городе работать, приезжая к ним по выходным, как было всегда, а потом провести вместе с ними отпуск в августе. У Фрэнка отпуск в этом году продолжался два месяца – июль и август, – и Кэти собиралась устроить большой пикник на Четвертое июля3, чтобы открыть сезон.

– Жаль, что я тебя не застал, – сообщил он автоответчику, чувствуя себя полным идиотом. Он терпеть не мог разговаривать с электроникой. – Из-за разницы во времени это очень трудно. Я позвоню тебе еще, пока… О… я забыл сказать, что это Питер…

Повесив трубку со странной усмешкой, он мысленно пожалел, что его слова звучали так глупо. Разговор с автоответчиком всегда заставлял его чувствовать себя неловко.

– Один из заправил империи не может оставить сообщение на автоответчике, – сказал он вслух, чтобы посмеяться над собой.

Растянувшись на обтянутой персиковым шелком кушетке, Питер огляделся, пытаясь решить, что делать с обедом. Можно было отправиться в ближайшее бистро, или спуститься в ресторан, или заказать обед в номер и съесть его, смотря Си-эн-эн или сидя за компьютером. В конце концов он выбрал последнее – как наиболее простое.

Сняв пиджак и галстук, он закатал свои накрахмаленные манжеты. Питер принадлежал к тому типу людей, которые и в конце дня выглядят такими же свежими, как утром. Его сыновья посмеивались над ним, говоря, что он родился в галстуке, что заставляло его с улыбкой вспоминать свое детство в Висконсине. Но Висконсин был далеко-далеко позади. И хотя ему порой хотелось свозить туда сыновей, после смерти родителей и сестры никакого стимула ехать туда у него не было. Иногда он вспоминал о детях Мюриэл, которые жили в Монтане, но ему казалось, что пытаться связаться с ними уже поздно. Они выросли и не узнают своего дядю. Кэти была права. Он опоздал.

Ничего интересного в новостях не было, и Питер погрузился в свою работу. Он был приятно поражен качеством обеда, но, к разочарованию официантки, почти не обратил внимания на сервировку. Блюда были очень красиво сервированы, но Питер разложил перед собой свой ноутбук и принялся трудиться.

– Не выйти ли вам прогуляться, мсье? – по-французски сказала официантка.

Вечер был восхитительный, и город, освещенный полной луной, мог заворожить кого угодно, но Питер заставил себя не обращать на все это внимания.

В качестве награды он решил еще раз спуститься поплавать, когда совсем стемнеет. Однако в одиннадцать часов до него донесся непрекращающийся гудок. Что это – радио, телевизор? Или что-то случилось с компьютером рядом с его кроватью? Сигнал был двойным, сочетая в себе звон колокола и пронзительное завывание. В конце концов любопытство победило лень, и Питер выглянул в коридор, немедленно обнаружив, что звук стал громче, как только он открыл дверь. Другие постояльцы тоже выглядывали из своих дверей, испуганные и обеспокоенные.

– Feu? Пожар? – спросил он у пробегавшего мимо посыльного, который неуверенно посмотрел на Питера и едва остановился, чтобы ответить.

– C'est peut-etre un incendie, monsieur4, – ответил он.

Питер подумал, что, возможно, первое же его предположение было верным. Никто не знал этого наверняка, но и не сомневался, что сигнал объявлял о тревоге. Все больше и больше людей высыпало в коридор, а потом внезапно все вокруг зашевелились, словно весь персонал гостиницы занялся делам. Горничные, метрдотели, официантки, посыльные, уборщицы и gouvernante5 их этажа быстро и решительно проходили мимо, стуча в двери, звоня в колокольчики и призывая всех выйти на улицу как можно быстрее: «Non, non, madame6, не надо переодеваться, останьтесь в ночной рубашке». В руках gouvernante была одежда, посыльные несли маленькие сумочки и помогали дамам вывести их собак. Никаких объяснений происходящего пока не последовало, но всем велели покинуть помещение, не медля ни минуты.

Питер поколебался, не зная, брать ли ему с собой свой ноутбук, но потом принял решение оставить его в номере. В компьютере не было никакой секретной информации, только некоторые заметки и его деловая корреспонденция. В какой-то степени он даже почувствовал облегчение от того, что не взял его с собой. Он не стал надевать пиджак и просто положил бумажник и паспорт в карман брюк. Взяв ключ, Питер спустился по лестнице. Впереди шла группа японок в наспех наброшенных костюмах от Гуччи и Диора, позади – обширное американское семейство со второго этажа, несколько арабок, увешанных великолепными драгоценностями, трое красивых немцев, прорывавшихся вперед, и целая стая крохотных йоркширских терьеров и французских пуделей.

В этом торопливом исходе было что-то странно комическое, и Питер улыбался про себя, тихо спускаясь по лестнице и пытаясь не думать о том, как все это похоже на катастрофу с «Титаником». Едва ли, впрочем, отель «Ритц» мог утонуть.

На пути им постоянно попадались сотрудники отеля, которые успокаивали своих подопечных, предлагали помощь, подавали руку, если это было нужно, и приносили свои извинения за причиненные неудобства. Но никто не говорил ни слова о том, почему все это происходило, в чем дело – пожар ли это, или ложная тревога, или какая-либо иная серьезная угроза для постояльцев гостиницы. Но, пройдя мимо роскошных витрин по вестибюлю и выйдя на улицу, Питер увидел команду спасателей, соответствующим образом экипированных, с оружием и щитами. Король Халед и его свита уже усаживались в подоспевшие правительственные лимузины, и Питер решил, что скорее всего все дело в угрозе взрыва. В толпе были две известные французские актрисы с «друзьями», множество немолодых мужчин в компании молоденьких девушек, Клинт Иствуд в джинсах и футболке, только что покинувший тир. Когда все постояльцы отеля вышли на улицу, было около полуночи. На – Питера произвело впечатление, как быстро, профессионально и грамотно была проведена эвакуация. Теперь, когда все оказались на безопасном расстоянии от «Ритца», на Вандомской площади, служащие гостиницы принялись быстро расставлять прямо на газонах легкие столики, предлагая людям закуски и кофе, а также более крепкие напитки. Если бы не позднее время и явное неудобство, а также слабое ощущение опасности, в этом можно было бы найти даже своего рода удовольствие.