Военная конвенция послужила основой для периодических совещаний начальников штабов России и Франции. Потерпев поражение в войне с Японией, царское правительство стало уступчивее в этих переговорах – нужда во Франции как в союзнике возросла. К 1913 году Россия взяла на себя обременительное обязательство: в обмен на французское обещание выставить на 10-й день войны 1,5 млн. человек, т.е. на 200 тыс. больше, чем определялось конвенцией, русский генеральный штаб обязался ввести против Германии обусловленные 800 тыс. человек на 15-й день. Установив точный срок, нельзя было поступить более опрометчиво. Против врага можно было использовать только треть русской армии, ибо полное развертывание ее брало два месяца. Меньшие по размерам Германия и Франция, к тому же обладавшие более развитой системой путей сообщения, завершали мобилизацию значительно раньше.

Обязательство свинцовым грузом легло на русский план «А» (план войны в случае, если Германия направила главные силы против Франции, как и произошло в 1914 году). Силы русской армии были распылены – 52% ее направлялись (что было верно, но недостаточно) против Австро-Венгрии, 33%– против Германии, а 15% оставались на балтийском побережье и у румынской границы. В нелепой дислокации ясно прослеживалось стремление прикрыть все направления, растянув войска равночисленным кордоном на 2600 километрах границы. Конфигурация тогдашней западной границы России была такова, что она четырехугольником высотой в 400 км и основанием в 360 км выступала на запад.

Почти тридцать лет начертания границы определяли подготовку этого передового театра, рассматривавшегося как огневой клин, дававший возможность наступать в глубь Германии и Австро-Венгрии. Театр обеспечивал три сильные крепости –Новогеоргиевск при слиянии Вислы и Буго-Нарева, в центре –Варшава и на юге – Ивангород у впадения Вепржа в Вислу. Это было своего рода памятником способному военному министр} ДЛ. Милютину конца девятнадцатого века. Сооружение этих и других, менее значительных крепостей обошлось казне очень дорого. Ссылаясь на то,что нужно по-новому осмысливать обстановку, Сухомлинов в 1910 году ввел в действие свой вариант стратегического развертывания — оно относилось на линию Вильно, Белосток, Брест, Ровно, Каменец-Подольск. Он распорядился строить и укреплять крепости в районах Ковно, Гродно, Осовец, Брест.

Передовой театр бросался, и там оставалась только крепость Новогеоргиевск, которую уничтожать было «жалко». Как одинокий «Порт-Артур», Новогеоргиевск отстоял теперь на 200 км западнее основных районов сосредоточения. Задача крепости, сформулированная косноязычно, — «сохранить переправы на Нареве и Висле». Опытнейший военный инженер К Л. Величко подчеркивал, что крепость Новогеоргиевск «не только не уступала, но технически была сильнее французской крепости Верден и имела полные продовольственные запасы и огнестрельные на наличные 1680 орудий разного калибра». Сухомлинов постановил взорвать и уничтожить как «излишние» крепости Ивангород, Варшава, Зегрж и Ломжа, форты, соединявшие Зегрж с Варшавой по восточному фронту Висло-Наревского укрепрайона (Варшава — Новогеоргиевск – Зегрж). Подлежали уничтожению укрепленные мостовые переправы через Нарев (Пултуск, Рожаны, Остроленка). Русские военные на местах, выставив самые различные, порой хитроумные доводы, в том числе отсутствие средств, сохранили к 1914 году все крепостные сооружения, пожертвовав только доступными для обозрения начальства фортами и боевыми казематами крепости Варшава. Забытые патриоты не смогли, однако, воспрепятствовать разоружению этих крепостей и укрепленных районов.

Новый план в корне подорвал всю наступательную доктрину, превращал франко-русскую конвенцию в клочок бумаги. В штабах округов открыто заговорили о том, что военный министр нанес удар в спину «сердечному согласию» с Францией. Последовала бумажная волокита, и перед самой войной линия развертывания была снова выдвинута на запад, но эксцентричные стратегические упражнения новатора Сухомлинова дорого обошлись России. К войне новые крепости не поспели, а разоруженные привислинская и наревская оборонительные линии не были восстановлены. Западная граница была практически оголена, на обширной территории остались лишь три укрепленных района: Новогеоргиевск, Брест-Литовск, Осовец.

Впрочем, это не очень тревожило незадачливых стратегов —

нанеся поражение плану Сухомлинова 1910 года, они преисполнились решимости наступать и только наступать. С Францией договорено о боевых действиях против Германии: «Наступление будет наиболее выгодным с юга, т. е. от Нарева на Алленштейн, в случае сосредоточения германцев в Восточной Пруссии, или прямо на Берлин, если бы германцы сосредоточили свои главные силы Восточного фронта в районе Торн, Познань». В любом случае русская армия должна была заставить Германию направить на Восток как можно больше сил.

Домогательства французов привели к тому, что в канун войны русский генеральный штаб был занят исключительно Германией, на Австро-Венгрию внимания почти не обращалось, хотя против нее и выставлялись куда более крупные силы. Представлялось, что Юго-Западный фронт без больших хлопот покончит с хвастливой сенильной лоскутной империей. Порукой тому, помимо прочего, – детальное знание плана развертывания австро-венгерской армии против России.

… В 1905 году в развеселую Вену прибыл новый русский военный атташе, или, как тогда говорили, военный агент полковник М.К. Марченко, блестяще образованный офицер-разведчик. Он сумел завязать тесные отношения с одним из руководителей разведывательного бюро австрийского генерального штаба полковником Редлем. В 1907 году Марченко докладывал в Петербург о Редле, красе австрийской контрразведки: «Человек лукавый, замкнутый, сосредоточенный, работоспособный. Склад ума мелочный. Вся наружность слащавая. Речь сладкая, мягкая, угодливая. Движения рассчитанные, медленные. Более хитер и фальшив, нежели умен и талантлив. Циник. Женолюбив, любит повеселиться». Марченко с большим пониманием отнесся к страстям Редля, ссужая ему не бог весть какие суммы на грешные развлечения, а австрийский полковник, испытывая понятную благодарность, стал снабжать русского военного агента нужной информацией.

Где и что просочилось к австрийским контрразведчикам, сказать трудно, но они положительно возненавидели Марченко, не без оснований полагая, что блестящий русский офицер очень хорошо справляется со своими нелегкими обязанностями. Все полицейские ухищрения с целью выдворить Марченко из Вены разбились о его профессиональную осторожность. Для изгнания русского разведчика пришлось пойти на крайнюю меру — капризный старец император Франц-Иосиф на придворном балу, шамкая и запинаясь, оскорбил Марченко. В 1910 году он был отозван.

Тем временем Редль стал начальником штаба корпуса в Праге. В мае 1913 года небрежность Редля навела на его след австрийскую контрразведку. Арестовывать и, судить. Редля было бы слишком — разразился бы неслыханный скандал. Контрразведчики принудили Редля застрелиться в венском отеле. В некрологе в венских газетах 26 мая 1913 года говорилось: «Высокоодаренный офицер, которому, несомненно, предстояла блестящая карьера, в припадке нервного расстройства — в последнее время он страдал тяжелой формой бессонницы – покончил с собой в Вене, где он находился по служебным делам». Редлю устроили достойные похороны. Похоронное настроение царило и в австрийском генеральном штабе, хотя по другим причинам. Из Берлина начальник немецкого генерального штаба Мольтке, младший скорбно писал австрийскому коллеге Конраду фон Гетцендорфу: «Мои думы –часто направлялись к вам, и я остро почувствовал всю тяжесть того несчастного случая, который произошел у вас». В свою очередь Конрад,уныло признал на штабном совещании: « Военному могуществу Австрии на фронтах русском и итальянском и даже румынском рядом государственных измен, закончившихся разоблачением Редля, нанесен тяжелый удар, уничтоживший созидательную работу многих лет». Он даже считал, что в ближайшие пять лет после открытия измены Редля война против России невозможна. Признания признаниями, но Конрад все же решил проучить ловких покупателей австрийского плана стратегического развертывания. Без огласки (этим и объяснялись обстоятельства смерти и похорон Редля) план был изменен — полоса развертывания была отнесена на запад от границы на 100-200 километров, была произведена перегруппировка на левом фланге.

Расчет Конрада далеко не оправдался в войну – русские действительно со всего размаха ударили по пустому месту, но австрийцы не сумели этим воспользоваться. В предвоенный период русский генеральный штаб легкомысленно полагал, что сможет предвидеть события. На чем основывалась поразительная слепота, определять невозможно — как могли русские генштабисты верить в незыблемость австрийского плана стратегического развертывания, изменяя каждый год собственный. Последствием всего этого была подготовка к войне с Австрией спустя рукава. На оперативно-стратегической игре, проведенной Сухомлиновым в апреле 1914 года в Киеве, проигрывались только операции в Восточной Пруссии, Юго-Западного фронта как бы не существовало.

«Как будто по этому фронту для руководства игрой все уже было понятным и ясным, – писал советский исследователь проф. ВЛ. Меликов. – Мы полагаем, что в этом деле немаловажную роль играл факт покупки у полковника Редля плана стратегического развертывания австро-венгерской армии, твердая вера в его незыблемость и действительность. Это обстоятельство настраивало Сухомлинова, Янушкевича и Данилова на мысль, что, зная и имея план стратегического развертывания Австро-Венгрии, будет нетрудно с ней разделаться; к тому же русский генеральный штаб вообще не слишком уж высоко расценил австро-венгерскую армию как серьезного противника. Но, как известно, план стратегического развертывания австро-венгерской армии был коренным образом переделан Конрадом, который через свою агентуру узнал, что копия этого плана хранится в стальном сейфе в Петербурге. И в конце августа 1914 года Данилов в этом убедился, горько сетуя, что он напрасно слишком уж крепко верил в то, чему долго верить, как учит опыт истории, не полагается».

В свою очередь, умники в Берлине, убежденные в превосходстве тевтонского ума над славянским, решили спутать карты русского генерального штаба, подкинув фальшивый план германского стратегического развертывания – «Записку о распределении германских вооруженных сил в случае войны № 269 1908 г.» Для вящей убедительности фальшивку скрепили своими подписями Вильгельм II и Мольтке. Ее продали русской разведке, но надежды не оправдались — после некоторых колебаний в русском генеральном штабе распознали суть дела и истраченные деньги списали по статье убытков. Хитрость тевтонов была видна как на ладони – они пытались внушить, что на Востоке вместо одной армии будет три, а наступление на Западе пойдет не через Бельгию, а прямо через французскую границу. На планы русского генерального штаба усилия Вильгельма II и Ко, ввязавшихся в тайную войну, не оказали решительно никакого влияния.

Восточная Пруссия, август 1914 года

С началом –войны главнокомандующим русской армии был назначен великий князь Николай Николаевич, мужчина роста исполинского, внушительной внешности, большой внутренней пустоты, прозванный в армии «лукавым». Он устроил Ставку верховного главнокомандования в Барановичах. Сухомлинов, безуспешно домогавшийся этого поста, естественно, затаил великую злобу. Были образованы два фронта — Северо-Западный против Германии и Юго-Западный против Австро-Венгрии. Вся территория России разделялась на две части – театр военных действий и внутренние области государства, или глубокий тыл.

Верховный главнокомандующий получил неограниченные права на вверенном ему театре военных действий. Ему, подчиненному «исключительно и непосредственно царю», ни одно правительственное учреждение не имело права давать никаких указаний. В свою очередь, Сухомлинов был совершенно свободен; от указаний Николая Николаевича, т. к. войска в тылу подчинялись по-прежнему военному министру. Верховный Главнокомандующий не мог приказывать и Главному артиллерийскому управлению, следовательно, все боевое снабжение армии было вне его компетенции, не говоря уже об интендантском довольствии. Бескомпромиссное разделение на фронт и тыл, вопреки логике вооруженной борьбы и здравому смыслу, обернулось для России самыми тяжкими последствиями.

Мобилизация давала России 114 дивизий, 94 из которых направлялись против Германии и Австро-Венгрии. Им противостояли 20 немецких и 46 австрийских дивизий. Однако по совокупной огневой мощи вражеские дивизии очень немногим уступали русским. В первые два месяца войны до окончания сосредоточения русской армии противник обладал преимуществом. И при таком соотношении сил Россия, связанная военной конвенцией, открывала наступление.

Еще не подтянулись войска к границам (армия увеличивалась с 1,5 млн. до 5,5 млн. человек), а из Парижа уже сыпались настойчивые требования ни больше ни меньше как идти на Берлин. 1 августа, в день объявления Германией России войны, русский военный агент АЛ. Игнатьев телеграфирует из Парижа, что военный министр Франции «совершенно серьезно полагает возможным для нас вторжение в Германию и движение на Берлин со стороны Варшавы». Русское командование сопротивлялось домогательствам неделю, продолжая сосредоточение войск по предвоенным планам.

В Петрограде французский посол Палеолог обивает пороги, требуя скорейшего перехода в наступление. На приеме у царя 5 августа он говорит: «Я умоляю Ваше Величество приказать Вашим войскам немедленное наступление. Иначе французская армия рискует быть раздавленной». Посол, припадавший к стопам монарха, добился своего. 8 августа Северо-Западный фронт получает приказ: «Ввиду направления главных сил Германии против Франции и необходимости поддержать нашу союзницу, Верховный Главнокомандующий повелел: «Гвардейский и 1-й армейский корпуса в составе, указанном в боевом расписании, изъять из состава 1-й армии и направить в Варшаву».

На левом берегу Вислы у Варшавы начинается формирование 9-й армии для наступления на Берлин. В результате к двум расходившимся операционным направлениям – на Восточную Пруссию и в Галицию – прибавилось третье. Ради действий здесь растаскивались войска, назначенные для действий на первых двух. «При существовавшем в действительности соотношении сил, — замечает Головин, – подобная просьба была в полном смысле слова равносильна требованию от России самоубийства». А французские газеты, предвосхищая события, уже изображали на первых страницах широкую, в палец толщиной, стрелу, упиравшуюся с Востока в Берлин.

Еще на Западном фронте не был приведен в действие могучий механизм вторжения, еще никто не слышал о марше полчищ Клука, а в столице России домогательства, мольбы и внушения Палеолога сделали свое дело. Еще бы! Посол просил не о содействии союзнику, а о спасении прекрасной Франции.

10 августа Ставка приказывает главнокомандующему Северо-Западным фронтом Жилинскому: «Принимая во внимание, что война Германией была объявлена сначала нам и что Франция как союзница наша, считая долгом немедленно же поддержать нас и выступить против Германии, естественно, необходимо и нам в силу тех же союзнических обязательств поддержать французов ввиду готовящегося против них удара германцев… Верховный Главнокомандующий полагает, что армиям Северо-Западного фронта необходимо теперь же подготовиться к тому, чтобы в ближайшее время, осенив себя крестным знамением, перейти в спокойное и планомерное наступление». В ближайшие дни от последних слов ничего не осталось – русские войска, так и не закончившие сосредоточения, подталкивались к стремительному наступлению. В Ставке, как видно из приказа, несомненно верили, что русских офицеров вдохновит образ Франции, благородно ищущей реванша за 1871 год.

План операции состоял в том, что 1-я русская армия (Ренненкампфа), наступая с востока, а 2-я армия (Самсонова)-с юга, разбивают противостоящую 8-ю немецкую армию (Притвица) и перехватывают ее пути отступления к Висле. Хотя русские армии имели некоторое превосходство в людях над немцами (в 8-й армии было около 200 тыс. человек), противник был много сильнее в огневой мощи, действовал, опираясь на укрепленный район, каким была вся Восточная Пруссия, и располагал великолепной сетью путей сообщения, дававших возможность быстро маневрировать. К моменту вступления русских в Восточную Пруссию 8-я армия была полностью сосредоточена и готова к борьбе.

17 августа 1-я русская армия двинулась через германскую границу. Немецкий 1-й корпус (Франсуа), не имевший точных данных о русских, самоуверенно ввязался в бой, но был с чувствительными потерями отброшен. Суетливый генерал Франсуа, вероятно, опасаясь неприятностей за самочинные действия, послал Притвицу лживое донесение, соблазняя его устроить русской армии шлиффеновские клещи. Видный советский военачальник, проф. И.И. Вацетис в специальном исследовании боев в Восточной России в 1914 году, опубликованном в 1929 г., заметил: «Командование 8-й герм, армии шло на поводу у ген. Франсуа, который плохо разбирался в стратегической обстановке на прусском театре. Ген. Притвиц, поверив фантастическим оперативным затеям Франсуа, бросил войска в пропасть неизвестности. Главная роль принадлежала ген. Франсуа, а XVII корпус Макензена должен был своими действиями способствовать достижению ген. Франсуа какого-то военного успеха, вероятно, отыграться после постигших его неудач в споре с командармом. Прямым последствием такого легкомысленного отношения к подготовке операции получился тот сумбур, свидетелями которого мы были 20 августа. Операция кончилась, как следовало ожидать, общей паникой. Что касается русских, то они не только не были разбиты, но даже не были стронуты с места».

Гумбеннинская победа наших подняла дух Антанты. Чары непобедимости германцев, давившие поколения Запада (вспомним Францию), рассыпались. Под ударами русского оружия!

Как все это произошло? Ведь под Гумбинненом русские корпуса, имевшие 64 тыс. человек, столкнулись с немецкими силами в 75 тыс. человек, имевшими тяжелую артиллерию. Подогретые шнапсом и патриотическими воплями, выкатив водянистые белесые глаза, немцы под барабанный бой грудью двинулись в атаку — защищать имущество прусских юнкеров. Топали как на параде, выставив штыки-ножи, густыми цепями, за которыми следовали резервы в колоннах. На боевых лошадях гарцевали офицеры, били барабаны, заливались рожки, перекрывавшиеся ревом тысяч здоровых глоток. Последовавшее не поддается описанию. Третий русский корпус, на который легла тяжесть сражения, продемонстрировал великолепную дисциплину огня Стоило немцам подойти, как на пехоту обрушилась русская артиллерия — а по силе шрапнельного огня восьми орудийная батарея могла в несколько минут уничтожить неосторожно от крывшийся целый батальон в сомкнутом строю. Под Гумбинненом Франсуа и Макензен гнали в атаку в плотных построениях полк за полком. Цели не приходилось искать.

1-й дивизион русской 27-й артиллерийской бригады в этот день с 9 до 16 часов выпустил 10 тыс. снарядов, или почти по 400 снарядов на орудие! Значительная часть боя легла на 27-ю пехотную дивизию, которая успела окопаться только для стрельбы лежа. Пулеметы расположили повзводно за пехотой с тем, чтобы вести огонь через головы своих войск. Артиллерийским и ружейно-пулеметным огнем наступавших прижали к земле.

Залегшие, поредевшие немецкие цепи отчаянно взывали о поддержке своей артиллерии. Плохо обученные стрельбе с закрытых позиций, кайзеровские батареи браво, галопом выскакивали на открытые места. Стремительно разворачивали орудия, но успевали только пролаять команды и сделать несколько выстрелов, как их подавляли. На участке русской 27-й дивизии германский дивизион появился в каком-нибудь километре от наших цепей. Сосредоточенным ружейным, пулеметным и орудийным огнем наглецы были моментально уничтожены, все 12 орудий с передками стали трофеями.

Разгром своей артиллерии (в то время как русская, в основном стрелявшая с закрытых позиций, осталась неуязвимой), когда на глазах гибли дивизионы и батареи, до основания потряс немецкую пехоту. Еще три раза она поднималась в атаку. Безрезультатно. Уткнувшиеся в землю цепи попытались под толкнуть корпусным резервом. Это еще ухудшило дело: перемешавшиеся части несли тяжелые потери и отхлынули назад. Но нужно было еще выползти с поля боя под сильным ружейным и пулеметным огнем. Перед 27-й дивизией осталось свыше двух тысяч трупов немецких солдат, убитых в основном пулями в голову. Потери боевой 27-й не достигли и тысячи человек, а противник потерял свыше трех тысяч убитых, раненых и пленных. Оторвавшись от русских, XVII германский корпус побежал. Макензен, выехавший со штабом для водворения порядка, не смог остановить легконогих вояк. Разгромленный корпус, потерявший свыше 200 офицеров и 8000 солдат, откатился за день на двадцать километров. В несколько большем порядке отступил и корпус Франсуа. Общие потери немцев превысили 10 тыс. человек.

Полная победа – 1-я русская армия вышибла ворота в Восточную Пруссию. У Ренненкампфа были наготове шесть кавалерийских дивизий генерала Хана Нахичеванского, не принимавшие участия в сражении; боевой третий корпус был полон воодушевления. Оставалось немногое – отдать приказ на преследование. Его не последовало.

Ренненкампф и Жилинский рассудили, что 8-я немецкая армия уходит к Висле, и решила, что с ней справится подступавший с юга Самсонов. 1я армия пошла осаждать Кенигсберг, куда, по ее данным, отошли оба разбитых при Гумбиннене немецких корпуса. Тем самым на фронтовой операции русских армий в Восточной Пруссии была поставлена точка. Самсонов был предоставлен своей участи.

В штабе Притвица царило величайшее смятение – он уже отдал приказ об отступлений за Вислу. Чем дальше от фронта, тем безнадежнее представлялось положение. Паника захлестнула Берлин и Кобленц, где находилось верховное главнокомандование Германии. Прусская аристократия осаждает императора, слезно моля спасти родовые имения от казаков. Во весь исполинский рост встал призрак русского вторжения в Германию.

Начальник германского генерального штаба Мольтке предается мучительным раздумьям — что проку в блестящих победах на Западе: пусть пройдена Бельгия и уже маячит Париж, когда русские армии идут на запад. Итог раздумий – перебросить в Восточную Пруссию 6 корпусов и кавалерийскую дивизию. Дополнительные размышления, и на восток отправляются пока два корпуса — гвардейский резервный, XI армейский и 8-я саксонская кавдивизия. Вместо Притвица командующим в Восточной Пруссии назначается престарелый Гинденбург, начальником штаба при нем— Людендорф. Ослабление немецкого правого крыла, заходившего на Париж, отправкой войск против России имело фатальные последствии для Германии. В разгар гражданской войны в Советской Рос. сии в 1918 году в Москве увидел свет 1-й выпуск «краткой стратегического очерка войны 1914—1918 гг.» В нем была под. черкнута стратегическая важность победы под Гумбинненом «Ее влияние тотчас же сказалось на французском театре, еще не успели разбитые 7 (20) августа германские корпуса отойти от фронта 1-й армии, как 8 (20) августа германские корпуса отойти от фронта 1-й армии, как 8 (21) было решено ослабить наступавшую через Бельгию германскую армию… Эти корпуса как мы уже говорили, были взяты от 1-й армии Клука и 2-й Бюлова, на которые позже в сражении на Марне 27 августа (6 сентября) обрушился главный французский удар. Это обстоятельство усиливает значение нашей победы 7 (20) августа».

Гумбиннен, день русской славы на исходе третьей неделя войны – вызвал страшный психологический шок в Германии, сорвал немецкие планы молниеносной войны. То был первый шаг на пути к конечному поражению Германии.

Русская армия блестяще выполнила свой долг в коалиционной войне, но союзник не унимался. 21 августа, на следующий день после Гумбиннена, Палеолог записывает: «На Бельгийской фронте наши операции принимают дурной оборот. Я получил указание воздействовать на Императорское Правительство дабы ускорить насколько возможно начало наступления русских армий».

Посол обегает министерские кабинеты, жестикулируя и закатывая глаза, рисует самое бедственное положение любимой Франции. 26 августа у министра иностранных дел С Д. Сазонов) Палеолог декламирует: «Подумайте, какой тяжелый час насту пил для Франции». Сазонов попытался осадить разгорячившегося посла. Он осторожно заметил, что в высших русских штабах растет убеждение, что поспешное наступление в Восточной Пруссии осуждено на неизбежную неудачу, «так как наши войска еще слишком разбросаны и перевозка их встречает много препятствий». Посол всем видом изображает величайшую скорбь. Вздохнув, Сазонов заканчивает: «Но так как мы не имеем права дать погибнуть нашему союзнику, то, несмотря на неоспоримый риск предпринятой операции, наш долг немедленно наступать, что и приказал великий князь».

В тот же день, 26 августа, Палеологу приходит из Парижа телеграмма: «Из самого надежного источника получены сведения что два вражеских корпуса, находившиеся против русских армий, переводятся сейчас на французскую границу. На восточной границе Германии их заменили части ландвера. План войны Большого германского генерального штаба совершенно ясен и нужно настаивать на необходимости самого решительного наступления русских армий на Берлин. Срочно предупредите российское правительство и настаивайте». Итак, французскому правительству мало, что разгорелось сражение в Восточной Пруссии, нужно еще наступление на берлинском направлении!

Между тем, в эти дни происходит обратное сообщенному из Парижа – два корпуса спешат с французского фронта на Восток. Нажим союзника на русское высшее командование приобрел неприличный характер. Николай Николаевич с ложным рыцарством торопит Жилинского, а тот погоняет А. В. Самсонова, армия которого несет тяжкий крест наступления на северо-запад через Восточную Пруссию. Ободренный Гумбинненом, Самсонов гонит солдат по пескам, бездорожью, чтобы успеть преградить путь отхода, как представлялось, разбитой 8-й армии. Недавний кавалерийский генерал Самсонов, переведенный в пехоту для «омоложения» командного состава, меряет все мерками кавалерии и безжалостно понукает сырые корпуса, которые физически не в состоянии покрывать потребные в день версты. Тылы отстают, боевые порядки расстраиваются, кадровые офицеры с отвращением говорят: происходит не марш «строевых частей, а шествие богомольцев».

Командование непримиримо: оглядываясь на французов, оно верит, что солдат, неделями не видящих горячей пищи, а то и хлеба, воодушевит воззвание Николая Николаевича «К полякам»: «Идет вам навстречу великая Россия. Она верит, что не заржавел меч, разивший врага при Грюнвальде». Центральные корпуса 2-й армии Самсонова вышли в исторический район Грюнвальда, где в 1410 году славяне разбили тевтонов, носивший в 1914 г. немецкое название Танненберг. Здесь в конце августа 2-й армии A.В. Самсонова было суждено дать решительный бой и потерпеть поражение.

В том самом «Кратком стратегическом очерке войны 1914-1918 гг.» военные специалисты юной Красной Армии писали в 1918 году под свежим впечатлением от поражения A.В. Самсонова. «Исследующий эту катастрофу нашей 2-й армии, — предупреждали они, – должен стараться не подпасть под очень распространенный взгляд немецких военных писателей, стремящихся создать из этого события картину по рецепту германского генерала Шлиффена. Обыкновенно рисуется, что поражение Самсонова – не что иное, как воспроизведение на практике маневра, намеченного Шлиффеном в его теоретических «Каннах». Немецкая военная литература… неправильно старается придать самсоновскому поражению вид шлиффеновских рецептурных «Канн». В общее мнение Европы делается попытка вбить идею о всегда победоносном способе действий Гинденбурга, как некогда в нас вбили идею о победоносном «косвенном» боевом порядке Фридриха Великого… Ниже мы увидим, что между аннибаловскими Каннами н гинденбурговским Танненбергом нет никакого ни по форме, ни по идее сходства».

Людендорф, обнаруживший, что 1 –я русская армия практически не продвигается, решил обрушиться на 2-ю армию Самсонова без оглядки шедшую на северо-запад. К 26 августа немцы собрали против нее все войска восточнее Вислы, примерно 12 дивизий против 9 усталых русских. Противнику удалось создан двойное превосходство над армией Самсонова, перед ее фронтом появились приведенные в порядок 1-й и XVII-й немецкие корпуса. «Помня урок Гумбинненского боя, – замечает И.И. Вацетис, – Франсуа и Макензен под Зольдау и Бишофсбургом действую: крайне осторожно: Франсуа не ставил своему корпусу рискованных задач, а Макензен не послал в бой пехоты без артиллерийской поддержки». Гинденбург и Людендорф вознамерились раздавить Самсонова простым численным превосходством.

26-31 августа произошло сражение, в начале которого командование 2-й армии сыграло в поддавки врагу. Не зная, что против него собралась почти вся 8-я армия, Самсонов настоял на дальнейшем продвижении центральных – XV и ХШ русских корпусов. Последовали немецкие атаки, русские контратаки, Несмотря на превосходство в силах, Канны не удавались. Русской контратакой было разгромлено правое крыло корпуса Франсуа. «27 августа, – пишет И.И. Вацетис, – принесло командованию 8-й германской армии одно из самых горьких разочарований, а именно – провал плана окружения 2-й армии генерала Самсонова. Группа ген. Франсуа определенно выдохлась и должна была ограничиться занятием Уздау и небольшим продвижением к югу. Восточная же группа (ген. Макензен, Бюлов и Брехт) балансировала в районе боевых действий 26 августа, не проявляя должной энергии ни против правого фланга, ни против тыла ген. Самсонова. Группа ген. Шольца потерпела вторично неудачу. После неудавшегося фантастического плана окружения всей армии ген. Самсонова ген. Гинденбург решает ограничиться более скромной задачей, а именно: окружить XV и ХШ русские корпуса зарвавшиеся в направлении Алленштейн-Остероде».

Не удалось, полностью выполнить и этот план, немецкие войска терпели многочисленные поражения. Утром 28 августа при попытке охватить фланг XV корпуса была наголову разбита 41-я пехотная дивизия. Дивизия сама попала в окружение, и, констатируется в официальном немецком источнике, «войскам пришлось прорываться обратно через двух с половиной километровый широкий прорыв… было потеряно 13 орудий и 2400 человек… В последних боях 41-я дивизия потеряла треть своего состава, после этого последнего несчастного наступления остатки имели небольшое боевое значение». И.И. Вацетис комментирует: «Фактом разгрома 41-й германской дивизии у Ваплиц была ликвидирована единственная попытка командования 8-й немецкой армии окружить центральные корпуса ген. Самсонова». Так что же произошло в эти дни, были ли окружены крупные группировки армии Самсонова или нет? Советские военные историки дают категорический ответ – окружения не было, а шло очень беспорядочное сражение, частично с перевернутым фронтом. Осознав, наконец, превосходство сил противника, Самсонов утром 29 августа отдал приказ об отходе. Войска перемешались, и не все получили его, но сражение продолжалось с неослабевающей силой. Командир ХШ корпуса генерал Клюев писал: «Прикрывавший тыл 143-й пехотный Дорогобужский полк во главе с доблестным командиром полка, полковником Кабановым, имел славный бой с немецкой бригадой в 10-ти верстах к югу от Алленштейна. Целый день сдерживал он атаки немцев, три раза отбрасывая их штыками. Командир полка был убит, и остатки полка присоединились к корпусу лишь к ночи. На месте боя было похоронено 600 немцев, как значится на надгробном памятнике».

Немцы дрались отнюдь не согласовано, генералы часто теряли управление войсками. К вечеру 28 августа, свидетельствует официальный немецкий источник, на ряде участков, так называемого «окружения», германцы внезапно ударились в бегство. «Беспокойство, охватившее штаб 8-й армии, заставило ген. Гинденбурга отправиться на место паники и личным присутствием способствовать восстановлению порядка, но паника в районе Танненберга приняла уже стихийный характер. Навстречу автомобилю

ген. Гинденбурга неслись галопом транспорты,тяжелая артиллерия с криком: «Русские наступают!» Дороги были сильно запружены. Автомобиль командарма рисковал быть увлеченным потоком бегущих. Гинденбург при виде общей паники должен был свернуть на Остероде».

Не рассмотрел, В действительности шел отход 2-й армии, части которой огрызались огнем и часто переходили в контратаки. Потери с обеих сторон были велики, немцы шли по пятам за русскими. Вспыхивавшие схватки отличались крайней остротой. Участник боя Каширского полка, оставленного в арьергарде, рассказывает: «Около 5—6 утра из леса вышла большая немецкая колонна. Колонна шла без охранения. Это была 37-я пех. дивизия. Когда голова колонны подошла шагов на 600—800, по ней был открыт ураганный картечный, пулеметный и ружейный огонь, доведенный до стрельбы почти в упор. Немцы не выдержали и обратились в бегство, оставив на поле груды убитых и раненых. Через час то же повторилось с колонной, вышедшей из леса северо-западнее (дивизия ген. Гольца). После этого наступление затихло до 11 часов. За это время немцами был подготовлен артиллерийский огонь по Каширскому полку со всех сторон из легких и тяжелых пушек. Огонь был чрезвычайно сильный, стреляло не менее 100-150 орудий. Издали казалось, что каширцы вместе с землей приподняты в воздух. Спастись удалось немногим…»

Умирали с оружием в руках арьергарды, с отчаянной решимостью бросались на врага, выходившего на пути отхода авангарды. Генерал Клюев в мемуарах писал: «Приходилось отбиваться на все стороны». Капитан штаба XIII корпуса записывал: в ночь на 30 августа на опушке поляны отходившие части «встретил луч прожектора, а затем несколько очередей на картечь. Колонна остановилась, произошло замешательство, но вскоре части оправились. По частному почину бывших здесь офицеров выкатили 2 орудия на шоссе, 2 других поставили на соседнюю просеку, рассыпали по обеим сторонам шоссе пехоту, затем подняли и, когда вновь заблистал прожектор, встретили его ураганным огнем, а затем дружно перешли в атаку. Немцы поспешно бежали, оставив раненых и убитых. Пулеметы и орудия успели увезти. Путь был свободен».

К исходу 30 августа снова наткнулись на противника. «Немцы заняли артиллерией и пулеметами все просеки у поляны и нетерпеливо ждали подхода своей жертвы. Когда стало известно, что дальнейший путь прегражден, в колонне у всех от мала до велика явилось желание пробиться во что бы то ни стало. Быстро поданы на просеки орудия и пулеметы, был открыт беглый огонь, и части во главе с командиром Невского полка полк. Первушиным бросились в атаку. Прорыв был настолько силен и неожидан для неприятеля, что немецкая бригада здесь не выдержала и, бросив орудия и пулеметы, бежала. Около 20-ти орудий, некоторые с полной запряжкой, и большое количество пулеметов достались в руки атакующих».

Немецкое описание этого боя добавляет. «В 1-й бригаде завязалась краткая, но тяжелая схватка с русскими. В обширном лесу в сплошной пыли немецкие войска расстреливали друг друга. Ген. Тротта (командир бригады) и два батальонных командира были убиты. Потери были очень большие».

Героизм отдельных частей не мог обеспечить планомерного отхода. Штаб армии и даже штабы корпусов потеряли управление войсками. Потрясенный тем, что победоносный марш в два-три дня обернулся поражением, генерал А.В. Самсонов застрелился. В плен попали командиры XV и XIII корпусов и еще несколько генералов. Из 80 тыс. человек, входивших в эти корпуса и 2-ю пехотную дивизию, которым пришлось пробиваться с боем, вышло 20 тыс. человек, было убито 6 тыс. человек, 20 тыс. раненых остались на поле боя. В плен попало около 30 тыс. человек.

Потери немцев, за исключением, конечно, пленных были не ниже, чем во 2-й армии. Гинденбург докладывал в германскую главную квартиру: противник сражается «с невероятным упорством», Людендорф признавал, что опасения за «дурной исход операции» не покидали его до самого конца. Если бы Самсонов не утратил управления войсками 28 и 29 августа, то центральные корпуса его армии несомненно сумели бы в порядке отойти.

Немецкая военная пропаганда поторопилась раздуть «победу При Танненберге», утверждая, что только пленных было взято около 100 тыс. человек, а несметные массы русских утонули в болотах, которых в местах, где происходили бои, не было в помине. Вымыслы о случившемся имели точные адреса – подорвать веру союзников в Россию, попытаться убедить население Германии, что дела на Восточном фронте исправились Немецкие пропагандисты собрали дивиденды, на которые, видимо, не могли рассчитывать, — поражение Самсонова использовали буржуазные круги в России грезившие о власти. В местах где дрался

левофланговый корпус Самсонова, у Сольдау, случился зрителем напросившийся на фронт А.И. Гучков. В 1917 году он показал в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства: уже в августе 1914 года «он пришел к твердому убеждению, что война проиграна» на основе «первых впечатлений уже на самом театре военных действий, поражения у Солдау», которое ему довелось «одним крылом захватить»…

Исследовавший не эпизод, а всю Восточно-Прусскую операцию советский военный историк профессор А.М. Зайончковский недвусмысленен в своих выводах: «Германское командование не имело никаких оснований венчать себя лаврами Ганнибала провозглашать Танненберг «новыми Каннами», но дело не в форме, по которой были разбиты 5 русских дивизий, а в том что сами по себе «Канны» явились последним, случайным и при этом не главным этапом армейской операции 8-й германской ар ии. Русские войска в основном потерпели поражение не от германских войск, сколько от своих бездарных высших военачальников».

Как могло быть иначе, когда 1-я армия Ренненкампфа простояла без движения, в то время как решалась судьба самсоновской. Масса конницы Хана Нахичеванского жалась к пехоте,; не пошла в рейд чего смертельно боялись в немецких штабах. Только бездействие 1-й армии дало возможность Гинденбургу и Людендорфу собрать превосходящие силы против 2-й pyccкой армии. К этому нужно добавить небрежность русских штабов в пользовании радиосвязью: важнейшие сообщения шли либо oт крытым текстом, либо незамысловатым кодом, Людендорф без труда заглядывал в карты противника.

Что касается самой 2-й армии, то прав генерал Клюев: «Причины катастрофы: неготовность армии к наступлению, неустройство тыла и коммуникаций, несистематичность и чрезмерная форсированность марша, неосведомленность о противнике чрезмерная растянутость фронта, переполнение частей, брошенных в первую очередь против германцев, запасными, переутомлении от беспрерывного марша с боями, от бессонных ночей, недостатка продовольствия. Эти причины вызваны главным образом желанием спешно помочь союзникам в их тяжелом и безысходном положении, и спешка проходит красной нитью сквозь всю операцию, которую, повторяю, можно уподобить скорее кавалерийскому рейду, чем наступлению армии».

Армию А.В. Самсонова безоговорочно принесли в жертву, чтобы выправить положение на Западном фронте. Корпуса, снятые из ударной немецкой группировки, заходившей на Париж, не поспели к Танненбергу. Но их не было в сражении Марне.

Маршала Ф. Фоша никак нельзя отнести к числу любивших нашу страну. Размышляя в старости о событиях первой мировой войны, он тем не менее воздал должное России: «Большие вой

ны, особенно те, которые затрагивают несколько союзных государств, и большие сражения, разыгрывающиеся во время таких войн, нельзя рассматривать только с точки зрения каждой из участвующих в них групп сил… Мы не можем забывать о наших союзниках на Восточном фронте, о русской армии, которая своим активным вмешательством отвлекла на себя, значительную часть сил противника и тем позволила нам одержать победу на Марне». Ему, командующему 9-й французской армией, решившей исход битвы на Марне, это было ясно как день.

Победа в Галиции

Марна воспета на Западе. К этой саге ничего не добавить, –нельзя и буквы вставить между плотно пригнанными словами драгоценного национального эпоса Франции.

Составители того самого «Краткого стратегического очерка войны 1914-1918 гг.» видели это уже в 1918 г. Поэтому, приступая к описанию операций Юго-Западного фронта — Галицийской битвы, они сдержанно заметили: «10 (23) августа южнее Красника произошло столкновение нашей наступавшей 4-й армии с так же перешедшей в наступление австрийской армией. Этот бой, постепенно развиваясь, положил начало 21-дневному сражению на 500-верстном фронте от Вислы до Днестра, где участвовали 728 русских батальонов против 648 австро-германских, или 582000 русских штыков против 518000 штыков австро-германских. Это Галицийская битва совпала по времени с Марнской битвой 24-29 августа (6-11 сентября), в которой на 700-верстном фронте боролись 636 французких батальонов, или 508000 штыков против 480 немецких батальонов, или 390000 штыков». Написавшие эти строки по понятным соображениям не могли тогда точно подсчитать, сколько войск было по ту сторону русского фронта. Историки со временем установили – более 700 тыс. австрийцев и немцев.

Итак, в Галицийской битве с обеих сторон сражалось 1,5 миллиона человек, в то время как в Восточной Пруссии это число никак не превышало 300 тысяч человек.

Четыре армии Юго-Западного фронта сосредоточивались, имея в виду нанести концентрический удар в Галиции с севера и востока на правом фланге с линии Люблин-Холм на фронт Тарнов, Перемышль выступали 4-я и 5-я армии, а из района Ровно, Проскуров в направлении Львов—Станислав действовали 3-я и 8-я армии. Полагая, что противник придерживается плана, проданного Редлем, русское командование надеялось захватить основную группировку австро-германских войск в приграничной полосе, окружить и разгромить ее, не дав отойти к Карпатам. К сожалению, отнесение Конрадом линии развертывания внутрь не дало возможности ударить по флангам, и русские армии натолкнулись частично во встречном сражении на огневой фронт.

Пока сосредоточивались ударные русские группировки, вся граница полыхала — с обеих сторон выбрасывались разведывательные отрады, иногда до бригады. В некоторые приграничные русские города врывались немцы или австрийцы. Поведение их было неописуемо – массовый грабеж, расстрелы заложников, насилия над женщинами. В Ченстохове было расстреляно 18 человек, богатейший Ясногорский монастырь был разграблен и осквернен. Немецкая солдатня устроила там дикие оргии, куда сгоняли местных женщин.

Местом жуткой, кровавой бойни стал Калиш. В официальном сообщении главного управления генерального штаба России сухо перечислялись только считанные злодеяния, совершенные по приказу немецкого командования: «Когда президент города Буковинский, собрав с населения по приказу генерала Прейскера 50 тысяч рублей, вручил их немцам, то был тотчас же сбит с ног, подвергнут побоям ногами и истязанию, после чего лишился чувств. Когда же один из сторожей магистрата подложил ему под голову свое пальто, то был расстрелян тут же у стены. Губернский казначей Соколов был подвергнут расстрелу после того, как на вопрос – где деньги? – ответил, что уничтожил их по приказанию министра финансов, в удостоверении чего показал телеграмму». Местных жителей расстреливали на каждом шагу:. «трупы лежат неубранными на улицах и в канавах… За нарушение каждого постановления генерала Прейскера приказано расстреливать десятого».

Люди 1914 года были потрясены; вести о чудовищных зверствах потоком шли из Бельгии, Франции, России-отовсюду, куда вступал кованый сапог немецкого солдата. Мир еще не знал фашизма,Освенцима,Дахау гитлеровского геноцида,но разве не вещими, в свете узнанного нами в 1941 –1945 годах, звучат наивные слова предисловия к книге, составленной по документам и показаниям очевидцев, «Немецкие зверства», выпущенной в 1914 году в Петрограде :

«На поверку вышло, что немецкие офицеры, в особенности цвет их – пруссаки, лишены нравственных понятий культурного человека, потому что только нравственный урод или половой психопат способен на глазах родителей убить их ребенка или изнасиловать их дочь, или в присутствии оскорбленной и униженной девушки расстрелять ее отца только за то, что несчастный осмелился протестовать против наглого и циничного обыска, произведенного немецким лейтенантом. Пусть об этой предсмертной пощечине, полученной прусским наглецом, помнят наши внуки и правнуки, чтобы они знали, какой зверь, похотливый и кровожадный, таится в немце, выжидая лишь момента, когда ему позволено будет дать волю своим низменным инстинктам… Военная гроза пройдет, заживут раны, но память о зверских выходках швабов не должна глохнуть, и пусть всеобщее презрение будет возмездием рыцарям немецкой доблести».

Уже тогда, в августе 1914 года, хорошо знали, что враг систематически нарушает законы и обычаи войны. Пытки и убийство пленных в руках германцев и австрийцев были не исключением, а правилом. В первые недели войны немцы стали применять разрывные пули дум-дум, запрещенные Гаагской конвенцией. Мирные города беспощадно обстреливались из тяжелых орудий. Тот же Калиш перед уходом немцев был разгромлен артиллерийским огнем, сотни жителей погибли…

Русские командующие, зная о происходящем, сжав зубы, методично готовили. общее наступление, отклоняя настойчивые просьбы выгнать врага из того или иного города. Когда и верховный главнокомандующий попытался побудить командующего 8-ой армией А.А. Брусилова выбить австрийцев из захваченного Каменец-Подольска, то получил отказ. «Разбрасывать свои силы перед самым началом боевых действий я не считаю возможным, — телеграфировал Брусилов. — Когда я перейду в наступление и вступлю на австрийскую территорию, то эта колонна, боясь быть отрезанной, сама побежит назад без всякого понукания».

Так и случилось. Стоило Юго-Западному фронту прийти в движение, писал Брусилов, австрийцы «спешно покинули Каменец-Подольск и полностью вернули контрибуцию, которую собрали с жителей города. Это было совершенно естественно» потому что они хорошо знали, что если они возьмут контрибуцию с жителей Каменец-Подольска, то я, в свою очередь, заняв Тарнополь, Трембовлю и Чортков, не пощажу этих городов и обложу их такой же, если не большей контрибуцией». Впрочем это были в основном угрозы: не в обычае русской: армии предавать разграблению занятые города. Брусилов после занятия Львова заверил явившуюся к нему депутацию от городского управления: «Никакой контрибуции на город, накладывать не буду «.

Хотя облик врага вырисовывался достаточно четко, русские войска придерживались рыцарского кодекса ведения войны. В традициях соблюдения его и был воспитан офицерский корпус. Отступление от кодекса, помимо прочего, считалось вредным для успеха на поле боя. Нарушители немедленно призывались к порядку. Сплав этих соображений проявлялся даже по пустяковым поводам. Инспектор артиллерии Юго-Западного фронта во время Галицийской битвы делает замечание: «Командиру 3-го дивизиона 4-й арт. тяжелой бригады. Командир корпуса категорически запретил обстреливание города Ярослава. Вашу стрельбу по башне костела, где предполагался (?) неприятельский наблюдательный пункт, считаю бесцельным вандализмом и показывающую непонимание тактики, так как в Ярославе много крыш, могущих быть наблюдательными пунктами. Тратить на это дело 6 дм бомбы нельзя. Мне стыдно за эту стрельбу и за Вас». По понятиям русской армии, замечание генерала офицеру — серьезное взыскание.

Галицийская битва продолжалась месяц с небольшим (18 августа – 21 сентября 1914 года). Ставка требовала от Юго-Западного фронта вести не только «стремительное», но даже «непреклонное ураганное наступление». Терминология непривычная для штабных документов! «Такая спешка, – отмечал А А. Брусилов, — была вызвана необходимостью помочь англо-французам, которым приходилось плохо, чтобы нашими наступательными действиями оттянуть хотя бы часть вражеских сил с их Западного фронта на Восточный, против нас».

С потрясающей быстротой сражения в Галиции сменяли друг друга – у Красника и Томашува (Люблин– Холмская операция), на реках Золотой Липе и Гнилой Липе (Галич-Львовская операция) , бои у Городка. Русские войска с тяжелыми боями шли вперед, отбивая постоянные попытки австрийцев и немцев перейти в наступление. Поражение Самсонова побудило русские штабы быть осмотрительнее, и продвижение носило очень упорядоченный характер, даже с чрезмерной заботой о флангах. Но стратегически наступление было дерзким — командование фронтом презрительно игнорировало вполне реальную угрозу удара 8-й немецкой армии из Восточной Пруссии в свой тыл. Русские генералы признали тактическое умение немцев, но не верили в их стратегическое искусство. В этом они оказались правы.

В оперативно-стратегическом очерке советского военного историка Ф. Храмова «Восточно-Прусская операция 1914 г.», вышедшем в 1940 году, т. е. в самый канун Великой Отечественной, подчеркивалось: «До войны (1914 года – Н.Я.) германцы считали русские войска — в тактическом отношении слабо подготовленными. Однако ход всей операции показал обратное. Тактическая подготовка русских войск оказалась не ниже германской, а подготовленность русской артиллерии,бесспорно, стояла выше германской. Это подтверждается рядом замечательных тактических побед, одержанных русскими под Гумбинненом, у Орлау, в районе Ваплица и другие.

Германское, командование, ценою принесения в жертву своей союзницы Австро-Венгрии, оттеснило русских из Восточной Пруссии. Но это было достигнуто не столько мужеством и отвагой германских войск, сколько результатом ошибок, допущенных в этой операции русским командованием». Так отдались германские операции в Восточной Пруссии в Галиции.

Конрад 1 сентября умоляет Гинденбурга направить оба корпуса, прибывшие из Франции, в район сильнейшей австрийской крепости Перемышль. Несмотря на панику в Вене, тот отказался. Австрийское командование засыпало Мольтке просьбами бросить высвободившуюся 8-ю немецкую армию в тыл русского Юго-Западного фронта в направлении на Седлец. В телеграмме верховного главнокомандующего Австро-Венгрии эрцгерцога Фридриха Вильгельму II от 3 сентября просматривалась глубокая обида на Германию: «Исполняя верно наши союзные условия, мы пожертвовали Восточной Галицией во имя успеха наших операций между Бугом и Вислой с целью притянуть на себя главные силы России. Нас беспокоит, что немцы отмахиваются от общего наступления на Седлец. Для поставленной нами великой цели низвержения России наступление немецких сил на Седлец имеет решающее значение и является неотложным». Безрезультатно!

Перехваленные Гинденбург и Людендорф просто не были способны на смелый удар прямо в тыл Юго-Западного фронта. В те недели, когда Австро-Венгрия терпела унизительные и тяжкие поражения, они, бросив союзницу на произвол судьбы, выталкивали русскую 1-ю армию из Восточной Пруссии. В крайне бесцветной операции «победители при Танненберге» выдающимся образом продемонстрировали свое скудоумие. Вверенные им войска, много сильнее 1-й армии, совершили массу бесполезных переходов, «охватывая» пустые места — русские генералы после неудачи Самсонова стали много осторожнее.

Заплатив чрезмерную цену за пренебрежение к русской пехоте под Гумбинненом, германцы теперь крайне неохотно атаковали в лоб русские позиции. Героическая 43-я пехотная дивизия отбила врага, превосходившего ее в четыре раза! Людендорф потом жаловался на «неприступность» русских оборонительных сооружений. На деле обороняющиеся здесь имели всего-навсего окопы полного профиля без искусственных препятствий. Темпы отхода определяли русские, а не германские войска. Генерал Франсуа разочарованно обнаружил: «Главные силы русских от преследования ускользнули. Корпуса (германские) двигались скученно на Гумбиннен. На пути следования происходили задержки и даже имели место случаи взаимного обстреливания».

К середине сентября немцы, восстановив границу Восточной Пруссии, уткнулись в прочный русский фронт на Немане. В совокупности поражение Самсонова и потери войск Ренненкампфа ослабили русскую армию примерно на 8%.

Тем временем Юго-Западный фронт поставил австрийскую армию перед лицом катастрофы. Немцам нужно было принимать срочные меры для ее спасения. О согласованных действиях не могло быть и речи, в затяжной склоке «терялось дорогое время в тяжелой для австро-германского командования обстановке. Оказывается, когда дело касалось персонального престижа, такие требования были не только в русской, но и в хваленой германской армии», – писал Маршал Советского Союза Б.М. Шапошников, молодым офицером сражавшийся в Галицийской битве. Последовали неизбежные, безрезультатные импровизации, но положение осложнялось с каждым днем: русские шли к Верхней Силезии, району, куда более важному для Германии, чем Восточная Пруссия. Пришлось срочно тянуть германские резервы на австрийский фронт.

От вторжения русских войск Германию спасло не сопротивление австро-немецких войск, а нараставшая нехватка снарядов на Юго-Западном фронте, i С первых же дней боевых действий выяснилось, что артиллерия начинала бой, вела его и решала исход. Противник называл русскую артиллерию «волшебной», своя пехота боготворила ее, именуя «спасительницей». В отчете в русский генеральный штаб в период Галицийской битвы подчеркивалось: «Блестящие, выше всяких похвал, действия артиллерии в техническом (стрелковом) отношении заслужили полное одобрение и восхищение, наша артиллерия стрелять умела, она не забыла уроков полигонных, и каждый раз, когда надо, она давала то, что может дать современная артиллерия в умелых руках». Ужасающий урок был преподан австро-германской пехоте. В первое время войны она наступала густыми цепями с интервалами между пехотинцами в метр, двигавшимися на 100-200 метров друг за другом. Советский специалист Е.З. Барсуков отмечает: «Шрапнель 76 мм пушек русской артиллерии находила себе обильную жатву в скоплении 3000-4000 человек открыто наступавшего неприятельского пехотного полка на площади до 2 км по фронту и не более 1000 шагов в глубину; не исключением бывало, что наступавшая таким образом австро-германская пехота, попадая под убийственный огонь шрапнели 76 мм полевых пушек, уничтожалась почти до последнего человека».

Австро-германская артиллерия в ходе Галицийской битвы была жестоко наказана за промахи предвоенной подготовки — стрельбе только с открытых или полузакрытых позиций. Классический пример дала русская гаубичная батарея мортирного дивизиона в бою под Тарнавкой 26 августа, сумевшая, выпустив всего 200 гранат, прекратить огонь шести немецких батарей. На вражеской позиции было захвачено 34 орудия, вокруг них лежали перебитые расчеты и лошади. Немцы сунулись было вывезти орудия из-под огня, но тем лишь умножили свои потери…

Пехота Юго-Западного фронта шла вперед под оглушительный грохот своей артиллерии. Стрелковые начальники требовали вести огонь не только по видимым целям, но и для поддержания морального духа, звукового и зрительного эффекта. При таком темпе стрельбы «случайно падавшая на тело орудия шапка орудийной прислуги загоралась, как в печке». И было от чего — инспектора без восторга отмечали частые случаи, когда орудийные стволы от продолжительной и скорой стрельбы разогревались «до красного накаливания». Отсюда чудовищный расход нарядов — батареи Юго-Западного фронта (имевшего свыше 2000 орудий) расстреляли за три недели по 1000 снарядов на орудие, т.е. запас, заготовленный на всю войну. Во всяком случае, так считало командование (к обоснованности этих расчетов мы еще вернемся), атаковавшее тыл категорическими требованиями подвести снарядов.

На ближайших тыловых складах их не оказалось, и 21 сентября фронт приостановил операции, прося Ставку «местные парки довести до 100 патронов на орудие», ибо с 15 сентября их было «всего лишь 25». Сведения о снарядном голоде молниеносно разнеслись по фронту, просочились в тыл и произвели гнетущее впечатление. Пришедшие по пятам за поражением армии Самсонова, они ставили под сомнение способность страны вести войну. Доморощенные стратеги сокрушенно качали головами, молниеносно распространялись дикие слухи. Подхватив и усилив их, буржуазия открывает злобную кампанию против «бездарных царских генералов».

Осенью 1914 года тяжелая клевета еще не смогла подавить здравый смысл – Юго-Западный фронт одержал блистательные победы. Австро-венгерская армия лишилась 45% своего состава – 400 тыс. человек, из них 100 тыс. пленными. Было брошено свыше 400 орудий! Австрийские дивизии, потерявшие в среднем по 7,5 тыс. человек, были обескровлены. Перемышль попал в осаду, открывалась дорога на Венгерскую равнину.

Юго-Западный фронт добился внушительных успехов относительно умеренной ценой, потеряв 230 тыс. человек, или по 4,5 тыс. человек в среднем на дивизию.

За тридцать три дня Галицийской битвы русские войска продвинулись на 200 км, в сражении на Марне немцев удалось отогнать на 50 км. Бои на Юго-Западном фронте изобиловали примерами не только умения, но и выдающейся доблести русских воинов. 8 сентября 1914 года у города Жолква штабс-капитан П.Н. Нестеров в воздушном бою таранил вражеский самолет с тремя летчиками. Легендарный русский военный летчик при этом погиб, а г. Жолква ныне носит название Нестеров.

Из Галицийской битвы Австро-Венгрия вышла с подорванными силами, отныне, вплоть до самого конца войны, ее армия, на Восточном фронте могла держаться только при прямой немецкой поддержке. В сентябре 1914 года русские войска, оставив за собой Галицию, готовились нанести решающий удар по австрийцам, бежавшим за Карпаты и откатившимся к Кракову.

«Лодзинский слоеный пирог»

Германское командование, наконец, сообразило, что утрата времени смерти подобна: после оперативной паузы Юго-Западный фронт снова пойдет вперед. Последствия было нетрудно предвидеть — в Вене уже пошли разговоры о том, что нужно пойти на мир с Россией. Поступили еще более тревожные известия: русские собирают мощный кулак в районе Варшавы — Ивангорода определенно для наступления прямо на Запад, т.е. на Берлин. Хотя генерал Иванов, Главнокомандующий Юго-Западного фронта, и генерал Рузский, назначенный на Северо-Западный фронт вместо смещенного Жилинского, никак не могли договориться, куда именно бросить главные силы, русское командование стремилось перенести войну на территорию Германии.

Гинденбург, теперь командующий на Восточном фронте, решил упредить русское наступление, прикрыв границу Германии. Почти вся немецкая 8-я армия перебрасывается сюда из Восточной Пруссии, к ней добавляются новые войска, снятые с Западного фронта. Немцы вводят в заблуждение Конрада, заверяя, что явились помочь Австро-Венгрии, а на деле втягивают австрийцев в свою операцию — защищать Германию. Что бы не додумали позднее немецкие историки, точных планов у Гинденбурга не было. «В каком масштабе разовьется германское наступление, – писал Людендорф, – главным образом зависело от того, осведомлены или нет русские о новой перегруппировке германских сил».

28 сентября германо-австрийские армии перешли в наступление. Они имели неоспоримое превосходство в силах, бои охватили всю западную часть Польши. К десятым числам октября германцы вышли к Варшаве, а австрийцы к Ивангороду. Попытка взять их штурмом не удалась – «в дни боев под Варшавой и Ивангородом приходилось целые ночи не смыкать глаз, а уцелевшие солдаты вспоминают о них с ужасом», — припомнил Людендорф. К этому времени закаленные дивизии Юго-Западного фронта, совершив беспримерный марш в сотни километров, об– рушились на германско-австрийскую группировку. Сокрушенный в сражении враг бежал. Людендорф записывал: «27 октября был отдан приказ об отступлении, которое, можно сказать, висело уже в воздухе. Положение было исключительно критическое… Теперь, казалось, должно произойти то, чему помешало наше развертывание в Верхней Силезии и последовавшее за ним наступление: вторжение превосходных сил русских в Познань, Силезию и Моравию».

Чтобы задержать преследовавших, немцы прибегли к широкому разрушению железных дорог. В осеннюю распутицу это снизило темпы преследования, и разбитым германским войскам удалось убраться на свою территорию, очистив все районы, занятые во время злополучного похода к Висле. В Варшаво-Ивангородской операции с обеих сторон сражалось шесть армий, почти миллион человек. Потери были велики, жесточайшему избиению подверглась 1-я австрийская армия, потерявшая 75 тыс. человек из 150 тыс. своего состава.

Русское командование, окрыленное новой, после Галицийской битвы, победой рвалось вступить на землю Германии. Несмотря на усталость, обнаружившуюся нехватку боеприпасов (впрочем, это было и по ту сторону фронта), боевой дух русских войск был исключительно высок. Ореол «победителей при Танненберге» померк, спины немцев, бежавших от самой Варшавы до границы, запомнились. Горя желанием отомстить за павших с Самсоновым, русские войска глубокой осенью снова вторглись в Восточную Пруссию, загнав врага за укрепления у Мазурских озер, а 2-я и 5-я русские армии получили приказ идти на Познань.

Положение для немцев сложилось критическое, и неизвестно, как бы повернулись дальнейшие события, если бы не старая ошибка русских штабов – систематическая передача приказов по радио простым кодом. Уже 1 ноября Гинденбург узнал, что русские пехотные дивизии «после 120-верстного преследования» от Варшавы остановились, чтобы привести себя в порядок перед вторжением в Германию. Начальник германского генерального штаба Фалькенгайн (назначенный вместо Мольтке) писал, что перехват радиограмм «давал нам возможность с начала войны на Востоке до половины 1915 года точно следить за движением неприятеля с недели на неделю и даже зачастую со дня на день и принимать соответствующие противомеры».

На этот раз немцы вознамерились, учитывая конфигурацию

фронта. – русский клин, устремленный к Германии, – ударом во фланг из Западной Пруссии (района Торна) отрезать русские 2-ю и 5-ю армии. Войска, недавно убежавшие от Варшавы, скрытно перевели на 300 км северо-восточнее и 11 ноября внезапно двинули на русских. Генерал Макензен, руководивший операцией, самоуверенно приступил к ее первой части — «сбить в кучу» русскую армию. Не удалось! Хотя неожиданный удар от Торна создал громадные затруднения, русские войска, занимавшие исходное положение для наступления на запад, были вытянуты в линию и не имели фронтовых и армейских резервов, они без большого труда оправились. Лодзинская операция, в которой с обеих сторон сражалось 600 тыс. человек, быстро разгоралась. Клин, острием которого были пять дивизий генерала Шеффера, был, в свою очередь, охвачен русскими войсками в районе Лодзи. В мешке наступавшие!

В штабе Гинденбурга растерянность. Официальное немецкое описание войны говорит: «Командующий Восточным фронтом не имел никаких сил, чтобы помочь находившейся под Лодзью в тяжелом бою 9-ой армии, он был вынужден быть простым свидетелем готовившейся там драмы. Вряд ли можно было надеяться на освобождение отрезанных войск генерала Шеффера». Утром 24 ноября Людендорф пришел в неописуемый ужас. «В Познани, вдали от поля сражения, – писал он в мемуарах, —мы узнали из русских радиограмм, с какими надеждами они оценивали положение, как они готовились к решительному удару, как они радовались мысли о пленении нескольких корпусов. Были уже отданы приказы о сосредоточении железнодорожных эшелонов для отвоза немецких пленных. Я не могу передать, что перечувствовал, все повисло на волоске. Что угрожало? Вопрос шел не только о пленении стольких храбрых солдат и торжестве неприятеля, вопрос шел о проигрыше кампании. А каким был бы тогда конец 1914 года?»