И кто все-таки она, актриса по имени Юй Хуань, к которой с почтением относится придворная дама Лю? То есть, может быть, она и актриса — даже наверняка актриса, фамилия ее, может быть, и в самом деле Юй,- но с такой красотой и воспитанностью она вполне могла, чего доброго, оказаться даже какой-нибудь третьей или четвертой дочерью одного из множества принцев Ли из правящего дома Тан. Эти принцы так и кишат на столичных проспектах: неизменный ферганский рысак не хуже моего, обязательная свита, неизбежный наследственный живот, лежащий на луке седла… Неужели такая туша могла породить эту удивительную женщину, с этой нежной и плавной линией от уха до подбородка, по которой так и водил бы пальцем?

— Заехать бы в храм,- бурчал рядом голос Сангака. — Давно я не очищался у священного огня. Может, излечусь от трусости. Стыдно, хозяин, но дайте мне лучше сразиться с целой бандой уйгуров или карлуков среди голой пустыни на Пути, чем пережить такое — ночь, трясется земля, колдовство, бешеные кошки несутся прямо по ногам…

Кошки, кошки, думал я,- вот интересная загадка. И что-то непохоже, чтобы то были бесплотные тени. Просто кошки. Много кошек. Что делали они на могиле императрицы — пришли туда всей стаей ловить мышей? Почему они бросились все сразу вниз по склону?

Храм огня, вокруг которого в свое время сотнями лежали вповалку и слонялись без цели несчастные персы, покинувшие родину после все новых и новых вторжений «черных халатов» во главе с потомками пророка,- как же неожиданно обрушилась империя персов! — задержал нас надолго. И на нашем подворье на Восточном рынке, среди веселой толпы, кажется, на целую треть состоявшей из профессиональной рыночной пьяни без особых занятий, мы оказались чуть ли не к полудню.

Я раздраженно выслушал новости. Юкук погрузился еще поутру в повозку и поехал к караванщикам. К вечеру, максимум к завтрашнему утру следовало ожидать от него доклада насчет того, что за людей удалось спасти от праведного гнева судьи Сяо, что они нам рассказали и какая нам от этого будет польза.

Чийус уже был в дорожном халате, так что судье Сяо предстояла некоторая неожиданность — купец, подавший ему жалобу на колдунов, еще до вечера растворится в небесном эфире без следа. Впрочем, с утра Чийус уже успел нанести судье визит — в основном, чтобы убедиться, что подворье суда гудит от родственников арестованных ночью людей, среди которых оказалось немало чиновников высокого класса.

Были и другие новости, обычные, многочисленные. В наших лавках поблизости от ресторана почему-то мгновенно раскупили залежавшуюся бухарскую занданиджи — потрясающий синий шелк, украшенный золотыми медальонами с изображениями сказочных зверей. За новой партией уже послано на склад. Высокородный Чжоу-гун устроил у себя накануне пир, уходящим же с него гостям, которые по известным всей столице причинам были исключительно мужского пола, было подарено по штуке редкого тоха-ристанского шелка, светившегося золотом, как парча. Этот товар он закупил оптом у моего конкурента — торгового дома Ношфарна. Выводы были очевидны и неприятны… Еще: возлюбленная императора Ян Гуйфэй связалась с иноземным лекарем, который обещал омолодить ее на десять лет с помощью волшебных мазей, — и результат уже заметен всем, кто видел прекрасную женщину близко. Светлому императору посланцем халифа подарены отличные лошади редкой масти — черные от головы до хвоста… И так далее.

«Скорее бы получить новости от Юкука», — тоскливо размышлял я, оглядывая затененное провисающими полотнами пространство.

Меванча, величайшая из танцовщиц, скромно сидела в одиночестве на коврике под стеной лучшего из ресторанов Сангака, деликатно тыкая двузубой вилкой в миску с овощной шурпой, приготовленной по личному рецепту Сангака, время от времени отпивая, впрочем, и бульона. Сангак, мучаясь выпитым под утро дрянным рисовым вином, маячил неподалеку, но ледяные синие глаза Меванчи умело избегали его. Она уже высказала ему недовольство тем, что ее не взяли в нашу странную ночную поездку, где она рассчитывала позабавиться. И Сангак, который никак не мог этого сделать без моего согласия, страдал. Как этот гигант мог с таким трепетом относиться к женщине-тростинке, чья талия была не толще его мясистой руки?

Разгадка была проста: будучи начинающим воришкой на самаркандских рынках, он за недостижимое счастье полагал близость с какой-нибудь танцовщицей. А когда эта близость наконец случилась с ним наяву, Сангак смертельно испугался того дня, когда его счастье кончится так, как кончается все в этом мире.

Великая Меванча, завернутая в огромный кусок полупрозрачного газа поверх платья, впервые вошла в наш дворик полгода назад, уверенно покачивая бедрами. За ней почти бегом поспевало несколько человек с тюками и свертками.

— Она будет выступать перед моими клиентами целую неделю — и как же я бился с ней за цену! — с гордостью сообщил мне Сангак.

Мы отошли, чтобы дать этой компании расстелить на земле свой громадный ковер и настроить инструменты. Великая танцовщица злобно шипела на свою свиту, рыночный народ собирался жадной толпой, и кухня Сангака начала постепенно раскаляться от пара, огня и беготни.

— Гунсунь Ян? — уже не шипела, а рычала звезда на моего друга, сделавшего ей неудачный комплимент. — Да что может эта старая боевая лошадь? Махать над своей мятой меховой шапкой двумя тупыми мечами? Это, по-вашему, танец? Да вы бы, сударь, видели, как она два месяца назад спотыкалась под «Следя за месяцем в стране брахманов»! Гунсунь Ян — живой труп! Она чудовище! Хотя очень неплохо зарабатывающее чудовище, надо признать!

Никто и никогда, наверное, не сможет до конца завоевать эту невероятную страну, где только в столице-до двух миллионов жителей. Но то — воины и армии, а вот лютни и литофоны из Западного Лян, флейты из Бухары, мальчики-танцоры из Чача и целые труппы актеров из моего города — все это светловолосое воинство с синими и зелеными глазами победило империю всерьез и окончательно. В двух столичных кварталах, полностью отданных музыкальным и танцевальным училищам, педагогами служат, кажется, уже одни только согдийцы, в придачу к тюркам из Великой Степи и людям из Кашмира и Магадхи. Так что у великой Меванчи конкурентов было такое же великое множество — даже без учета «живого трупа» Гунсунь Ян, любимицы одних лишь сановных стариков.

И все же то ее выступление на нашем рынке запомнилось мне надолго. Может быть, я слишком давно не был дома и не видел, что сталось с нашими танцами.

Для начала я широко раскрыл глаза, увидев вдобавок к лакированному барабанчику из Кучи длинный литофон, большой барабан на красной станине и еще целую коллекцию гонгов. Три человека только для того, чтобы производить грохот? Кто услышит за ним голос флейты?

Но флейты тут не было вообще. Были рвущие, стонущие голоса скрипок из Ху, игравших с невероятной мощью. И была полураздетая Меванча, с волосами в жемчужной сетке; такая же сетка еле прикрывала ее грудь — «дева с Запада, кружащаяся в вихре».

Вихрь оказался первым же танцем, с места в карьер, и ритм ревущих гонгов с барабанами был быстрее, чем грохот копыт, еле касающихся земли в галопе. Потом был танец в знаменитом малиновом костюме с парчовыми рукавами и зеленых узорчатых панталонах — помню круг потрясенных лиц вокруг, застывших вплоть до того момента, когда Меванча, уже сбросившая одежду и оставшаяся в одних, занавесями свисающих с ее плеч и талии ожерельях, замерла на правой ноге, перекинув левую через ее чуть согнутое колено.

Тут толпа заревела, к ногам звезды полетели уже не монеты, а целые кошельки.

Еще Меванча танцевала на шаре под знакомые всем «Три тюркских плоскогорья», и на лице ее комический испуг чередовался с чувственной улыбкой. А потом скрипки из Ху начали отбивать совсем бешеный ритм, не хуже гонгов и барабанов, и то был совершенно новый, не виданный еще мною танец.

Для этого танца ей понадобился Сангак.

Резким движением протянула она руку моему другу, сидящему у самой кромки ковра, рука эта изогнулась, ладонь сделала всем понятное движение: это была просьба, да нет, команда — «встань».

Сангак не очень уверенно поднялся на ноги, и танцовщица, вытолкнув его на середину своего ковра, закружилась вокруг него, как вокруг каменного истукана, не касаясь его даже мизинцем. Было похоже, что вот сейчас она врежется в эту твердо стоявшую, чуть расставив ноги, скалу и разобьется — но каждый раз бешеная череда поворотов обводила ее вокруг него (а Сангак только моргал, глядя прямо перед собой). Она отталкивалась от него, как волна от берега, и отлетала снова. И, наконец, перекувырнулась через его плечо так, что только ноги мелькнули, приземлилась сзади и, изогнувшись до земли и держа Сангака за пояс, замерла в абсолютной тишине — потому что тут весь громогласный оркестр замолчал сразу, на рвущем уши аккорде.

Сангак стоял очень прямо, он боялся пошевелиться, и лицо его было строгим и серьезным.

Помню, уже во время второго танца мне показалось, что в ее движениях было нечто не совсем обычное для танцовщицы. Феноменальная легкость прыжка. Кошачьи приседания. Ноги, не знающие усталости. Ленивая грация плеч. И этот прыжок через плечо стоящего мужчины — он был так странно похож на мгновенный бой одного из «невидимок» с громилой, атаковавшим судью Сяо.

— Юкук,- сказал я шепотом сидевшему рядом со мной ветерану.- Ты тоже видишь то, что я вижу?

— Как же не увидеть, — покивал он.- Из женщин-воинов. И не бывших. Я и сегодня не посоветовал бы никому встретиться с ее мечом. Да что там меч, такая может убить и пальцем.

Хрупкое создание с застенчивыми голубыми глазами как-то удивительно быстро поселилось после этого в комнатах над рестораном Сангака. Все хихикали над ее именем, означавшим «кошечка» или «тигренок», — дело в том, что «юкук» (а это вообще было не имя, а кличка, имени его никто не знал) означало «сова»; меня часто называли «ястребом»; в общем, набирался целый императорский зоопарк.

Повара, счетоводы, приказчики из лавок — все краешком глаза наблюдали за Меванчей и Сайгаком, вплоть до того вечера, когда все увидели, как они сидят рядышком и спокойно молчат, не испытывая от этого никакой неловкости. Тут всем и все стало ясно, и единственное, что еще обсуждалось — как они «это» делают: стоя, что ли? Тяжесть туши моего друга делала все прочие варианты рискованными.

— Коня,- сказал я, наконец поняв, что интересных новостей сегодня больше не ожидается, а Юкука, беседующего с некромантами, можно будет выслушать только завтра. Был четвертый день недели, я мечтал успеть немножко поспать, и еще — чтобы Лю сегодня вечером оставила нас с моей прекрасной актрисой совсем одних. Пусть она, сославшись на нездоровье, отправится куда-нибудь подальше, в дом,- изучать мои свитки или что угодно еще.

И мечта эта, как ни странно, сбылась.

— А ты, оказывается, еще и воин,- сказала прекрасная актриса, водя пальцем по моей спине. — Лю, конечно, тонкая душа — как это она догадалась, что сегодня мне хотелось хоть немножко тихо полежать рядом с тобой. Но каких-то вещей она, знаешь ли, не понимает. Для нее ты торговец с Запада, и только. Но просто торговцы — они, как бы это сказать, не такие. Ты, может быть, и торговец, но совсем не простой… И твои шрамы… А вот этот шрам — от меча? Да еще в таком опасном месте, прямо под левой лопаткой.

— Кинжал,- сказал я.- Скользнул по ребру, ушел в сторону, порвал кожу. Я, помнится, даже не успел заметить, как это произошло,- не до того было. А если бы не скользнул, то меня бы здесь не было.

— А вот это,- продолжила свои исследования она, нимало не впечатлясь моим кратким рассказом, — вот это, на правом плече: круглая, маленькая такая штука. Это, конечно, стрела. Расскажи, что чувствуешь, когда в тебя попадает стрела? Это очень плохо?

— Ничего хорошего,- вздохнул я.- Сначала тебя как будто ударяют кулаком — в моем случае тут, сзади, в правое плечо. И вроде бы больше ничего не происходит. Скачешь себе дальше… Но потом замечаешь, что не можешь пошевелить правой рукой и плечом — что-то мешает, что-то держит: очень странное чувство. И это понятно: стрела просто скалывает, как заколка для прически, броню и одежду с двух сторон, спереди и сзади. Боли сначала почти никакой — в битве часто бывает, что боль приходит не сразу. Но потом ты смотришь вниз, и видишь, что у тебя из плеча торчит что-то острое и красное. До тебя не доходит сначала, что это: неужели твоя собственная кость? Как она тут оказалась, почему?

Актриса прерывисто вздохнула, подперев голову кулачками и не сводя с меня глаз.

— Но все-таки,- продолжал я,- постепенно начинаешь что-то понимать. И быстро думать: если сразу не вытаскивать стрелу — можно еще немного проскакать, добраться к своим и попросить помощи. Главное же — если она попала не в плечо, а чуть левее и ниже, то скоро твоя кровь зальет всю грудь изнутри, перед глазами у тебя появится серый туман, и ты упадешь с коня, и тогда никакой надежды… И вот ты скачешь и думаешь: не может быть, чтобы это происходило именно с тобой, ведь все шло так хорошо, да и вообще — ты до сих пор жив и в седле, может быть, все не так и страшно?… Ну, а дальше надо ее все-таки вытаскивать, и вот это очень, очень плохо.

В награду за свой рассказ я получил нежное прикосновение ее щеки к белому шраму и шепот:

— А ведь я о тебе ничего не знаю. А что если ты был великим воином в своей стране?

— А если и был,- поднялся я с шелковых простынь, — если и был — то что в этом хорошего? Много народа уничтожили эти великие воины, а зачем — кто сейчас разберет. Вот, попробуй это вино… Что ты о нем скажешь?

Я осторожно налил из глиняного чайника густое, темно-красное с оранжевым проблеском вино в две чаши из полированного камня.

— Ого,- с уважением произнесла актриса Юй, вдохнув его аромат.- Как будто очень спелые ягоды, и еще… я бы сказала, кожа старого седла… И пряности с Южных островов. Это ведь чистый виноград, тут нет ни шафрана, ни других пряностей? Ой, какая прелесть.

— Перезревшая ежевика, — подтвердил я, глядя на нее с уважением.- И очень зрелая вишня. И кожа — тоже правильно… Даже, может быть, легкий оттенок угля. И, конечно, в такое вино ничего добавлять не надо. Да просто нельзя.

С удовлетворенным вздохом она осторожно перевернулась на спину, краешком глаза проверяя, восхищаюсь ли я ее маленькими торчащими сосками (тут мы обменялись ленивыми и счастливыми улыбками). А потом сделала медленный глоток. Я ждал слов «никогда ничего подобного не пила». Но услышал нечто другое:

— Оно хранилось в сосуде несколько лет, запечатанное воском. Так и скользит по языку, очаровательная кислота, а у корней языка — сладость. О небо, какое тяжелое и густое… Это не похоже на вино из Ляньчжоу, которым угощает наш великий воин Гэшу Хань. Хотя вроде бы куда уж лучше ляньчжоусского. И не Ланлинь, потому что и там, и там вино — золотое, а тут почти черное. И ароматам нет конца, они меняются… Знаешь, это, может быть… Мерв. Я слышала, там есть одна знаменитая винодельня, совсем маленькая, о ней рассказывают сказки. Говорят, один кувшин такого вина стоит больше молодого верблюда… А вдруг это оно и есть? Знаешь, такое вино надо пить из большой стеклянной чаши. Чтобы аромат был сильнее.

Уже по одним этим словам я мог бы догадаться, кто передо мной. Но все же не догадался.

Стеклянная чаша? Да большинство жителей столицы о такой и не мечтали. Ее цена тоже могла оказаться не меньше цены верблюда.

Мгновенно угадать вино из Мерва, да еще и почти назвать знаменитейшую винодельню? Кем надо быть, чтобы знать вкус этого вина монархов и героев?

У меня появилось неприятное чувство: если эта женщина знает вино из Мерва, она может знать и все прочее, что стоит за этим названием и касается лично меня.

Мерв — это там, где армия Кутайбы ибн Муслима долго нависала над границами бухарского Согда. Первым пал Байкенд, город шелкоторговцев, где стоял громадный дом моего деда, знакомый мне до последнего коридора и последнего персикового дерева в саду,- впрочем, тогда, в год первого похода Кутайбы, я только-только научился ездить верхом, а потом и ходить.

Дальше, после похода, железные колонны всадников Кутайбы вернулись в Мерв. Но вскоре снова обрушились на восставший Байкенд. Через три года пришла очередь Бухары.

Все мое детство прошло под отчаянный шепот слуг и родных: неужели сейчас, когда «черные халаты» взяли еще и Хорезм, они осмелятся тронуть Самарканд, грозный, неприступный, с двойной каменной стеной и лучшими в мире кольчугами и изогнутыми мечами, лучшими в мире воинами, для которых смерть — как желанный вечерний отдых?

Но Кутайба решился. И я до сих пор помню шепот и всхлипывания, качание рыжих отсветов внезапно зажженных среди ночи светильников. Сильные руки бросили меня на седло и долго везли в ночь. Жутко стучало в мою спину сердце того, кто погонял коня так, будто бежал от чудовища-аждахора.

Мерв… Эта женщина могла знать и многое другое, связанное с названием этого города. Год за годом тихой и упорной войны, которая ведется не на поле боя, а на улицах и в ночных комнатах, когда из рук в руки передаются деньги, шепотом произносятся имена верных людей. Это уже не из моего детства, эта война закончилась совсем недавно, и вели ее не только несчастные дед и отец, а и я сам.

И вот — именно Мерв начинает неожиданно полыхать восстанием, и тысячи языков вдруг начинают повторять имя дяди пророка — Аббаса, — и ныне живых его потомков; и приходит не знающий поражений Абу Муслим; и, наконец, тот, кто потом стал великим Мансуром.

Все это было в Мерве и соседних городах Хорасана. Тогда-то я и получил удар кинжалом в спину, а потом, как последнюю горькую награду,- наугад прилетевшую из пыльного занавеса битвы стрелу в правое плечо.

Актрисе Юй достаточно было бы поинтересоваться, чья семья сейчас владеет целым десятком виноделен в Мерве и с помощью каких заслуг и после каких подвигов она приобрела их. И тогда оказалось бы, что она знает про меня чуть больше, чем следовало бы. Так же как разбирается в винах чуть лучше, чем обычная придворная актриса.

В общем, рано или поздно мне предстоит начать всерьез выяснять, кто же она на самом деле, актриса Юй Хуань, дочь какого принца и чья супруга — какого министра или полководца.

Вот только хорошо бы, чтобы выяснение это затянулось как можно дольше. А сейчас… так хотелось просто лежать с ней рядом и ни о чем не думать.

— Аромат старой кожи и спелой ежевики, именно так,- повторил я, опускаясь рядом с ней на простыни с чашей в руке и ощущая нежную прохладу ее бедра.- Так вот, мы говорили о воинах и героях. Бактрийская лоза была известна много веков. Но затем в древний Мерв пришел великий воин с Запада. И много тысяч его солдат. Но эта, последняя, война у него не получилась. Армия бьша разбита, голова его была принесена в дар парфянскому царю, а вот солдаты, те, кто остались в живых… Ну, что с ними было делать? Всех убить? Им дали участки земли, те самые, которые рождали такую хорошую лозу и такой отличный хлеб. И говорят, что несколько черенков виноградной лозы они привезли с собой в ранцах с Запада и привили к той, бактрийской лозе. И вот имена их забылись, лица их детей и внуков уже не отличишь от прочих мервцев и хорасанцев,- а тому вину, которое они начали тогда делать, до сих пор нет равных. Оно знаменито. И это все, что осталось.

— А что, даже имя того великого полководца с Запада забылось? — с любопытством спросила Юй Хуань, делая новый маленький глоток.

— О,- вздохнул я.- Ну, вообще-то не забылось, хотя прошло все-таки семьсот лет… Это у меня оно все как-то ускользает из памяти. Он еще прославился тем, что подавил восстание рабов, чуть не уничтожившее всю его империю. Сегодня, кстати, уже разрушенную. Странное такое у него было имя, похожее на звук ореха, попавшего под лошадиное копыто. А, вот: Красс. Марк Красс.

ГЛАВА 7

БОЛЬШОЙ ЗАПАДНЫЙ ПОХОД

— Демоны из могил поднимаются под пение заклинаний ночью и приводят дела в Поднебесной в порядок,- сказал странным сдавленным голосом стоявший перед нами человек с лунообразным лицом, лишенным какого-либо выражения.

— У этих демонов есть враг среди живых? Вы назвали им имя их врага? — раздался в ответ голос, похожий на сип Юкука.

Обе фразы, однако, были произнесены губами неподвижно стоящего человека. Произнесены на два голоса, в точности повторяя тембр и интонации двух разных людей. Сам Юкук молча слушал этот спектакль, сидя рядом со мной на подушках, и утомленно улыбался, показывая остатки зубов. Если бы не это последнее (и печальное) обстоятельство, я бы сказал, что он сегодня выглядит моложе на десять лет — верный признак того, что он принес мне какую-то важную информацию.

Человек, стоявший перед нами, был нашим, бухарцем,- по родителям; сам же он появился на свет и всю сознательную жизнь провел в Поднебесной империи, и ее язык был ему столь же родным, как и согдийский. В обычное время он был нашим конюхом, потому что никакая более сложная работа ему не удавалась, делать он мог только то, о чем ему говорили точно и просто, а лучше — два раза. Конюхом он и остался бы навсегда, если бы кто-то из моих предшественников не услышал, как, чистя бархатный лошадиный бок, он ворковал на ухо коню, воспроизводя только что услышанный им разговор у прилавков — полностью, слово в слово, без запинки, да еще и на разные голоса.

Комнату в галерее над кухней, где происходило это странное действо, мы ненавидели. Находиться в ней без мучений можно было только зимой; тогда мы здесь грелись, сбросив плащи и накидки. Летом же в ней было невыносимо душно. Дело в том, что она была увешана в два слоя коврами, не пропускавшими звук. Но вот жар, дым и чад кухни ковры все-таки пропускали. В комнатах слева и справа от нашей «ковровой душегубки» атмосфера была такая же, поэтому там никто не жил, а в моменты наших наиболее важных совещаний глухо топавшие снаружи, по галерее, часовые следили за тем, чтобы в этих двух комнатах никого не было. Лучше всего, конечно, было тихо шептаться под каким-нибудь деревом во дворике, но днем дворик превращался в кишащую народом торговую площадь; значит, совещание приходилось переносить на ночь, а я потом спал в моей запасной комнате в той же галерее, неподалеку от жилища Меванчи.

— Стоп, теперь про кошек,- сказал лунолицему Юкук.

— Кошки! Зачем вам нужны были кошки — вы хотели потревожить покой самой императрицы, которая боялась кошек при жизни? — послушно отозвался тот голосом самого же Юкука, с угрожающими интонациями. И тут же ответил вторым голосом, в котором звучал страх:

— Мои преступления огромны. Но я не знаю, зачем эти кошки. Вы говорите, что они должны были тревожить покой императрицы У? Я не понимаю, господин судья. То были обычные кошки. Академик говорил, что мы ждем от кошек сигнала. Когда мы начали собираться на могиле, клетки с кошками стояли у ног тех, кто был прямо у алтаря. Кошки вели себя странно, лежали в клетках и мяукали. Тут академик дал сигнал, и начались заклинания. А с ним был монах, он сидел возле кошек и смотрел на них.

— То есть кошек никто не мучил, не приносил в жертву? — мгновенно перешел конюх на сиплый шепот. И сразу же сам отозвался:

— Нет, нет, они просто на них смотрели. Клетки были открыты, но кошки забились по углам, не хотели оттуда выходить. И вдруг, когда стемнело, кошки будто взбесились. Академик крикнул, что этого дня мы ждали давно, люди начали зажигать новые курения, а кошки вдруг понеслись во все стороны… И тут произошло все остальное, появились вы…

Юкук мгновенно остановил его поднятой рукой и повернул ко мне голову, оскаленную в улыбке:

— Вы уже все поняли, господин? Ваши лошади ведь тоже, наверное, странно себя вели, когда вы ехали на могилу?

Я даже зажмурился от удовольствия: — Лошади шли как пришибленные… Ах, какая великолепная история — кошки ведь лучше лошадей, они маленькие, их можно держать в клетках, брать с собой… А у нас дома старики говорят, что если вдруг змеи начинают все сразу выползать из земляных нор- жди беды и выбегай из дома, потому что скоро земля вздрогнет и дом обрушится. Но я никогда не слышал, чтобы кто-то умел предсказывать трясение земли заранее. Юкук, это же великое искусство — и сколько пользы принесли бы эти негодяи! Ведь земля тряслась даже в самой столице, упало несколько старых стен. Что бы им стоило предупредить людей?

Итак, одной загадкой стало меньше. Но Юкук сиял радостью явно не только по этому поводу. Что же еще сообщили ему двое наших пленников?

— Ведьма Чжао,- сказал я наугад.

— Кости, их принес этот монах, который сидел возле кошек,- разлепил губы мой странный конюх, продолжая свой спектакль на два голоса.- Просто кости. Мы ничего не успели. Потому что появились вы.- Зачем вам нужна была ведьма Чжао? Что она должна была сделать? — Восстановить гармонию в Поднебесной. И… отомстить своим убийцам. Я не причастен к этому, господин судья, я признаю всю мою вину,- но я многого не знал, меня вовлекли в эту историю обманом! Я не знал сначала, что случилось с ведьмой Чжао, кто она была. Я не вижу вашего лица, господин судья, но хочу попросить вас… Кто вы? Вы так странно одеты.

Юкук снова поднял руку, повернулся ко мне.

— Вот тут у нас с ним начался сложный разговор, потому что он начал понимать, что происходит что-то не то и что я-вовсе не судья. Сейчас, конечно, мы уже отпустили его домой, он рад без памяти, что на самом деле не был арестован. Он нас нежно любит. Мы потом еще нанесем ему визит: его зовут Линь, это чиновник Ведомства срединной документации, у него много друзей, какая-то польза от него будет. Но именно об этой истории на могиле он ничего всерьез не знает. Позвали друзья, мало что толком объяснили… Он приехал, начал понимать, что творится, и испугался.

Я бы сказал вслух все, что думал сам об этой истории, но не хотелось, чтобы наш конюх с особыми способностями потом пересказывал эти слова моим же голосом кому-нибудь, в лучшем случае коню или верблюду.

Ах, какая восхитительная история. Мы столкнулись с гениальными ребятами: они набирали ничего не подозревавших чиновников, пугали их трясущейся землей (великий Бог Небесный, они даже умели предугадать трясение заранее и готовились к этому моменту!), показывали им мешки с костями якобы ведьм. Которые, согласно распускаемым ими же слухам, якобы бегали по крышам столицы, стремясь отомстить. И только потом до несчастных доходило, что мстить ведьма собиралась не кому-либо, а нынешнему, здравствующему уже более семидесяти лет Светлому императору, который лишил ее жизни четыре десятилетия назад: кто сейчас помнил об этом, кроме истинных академиков?

Очень интересный человек этот «академик», который, похоже, верховодил всей церемонией. Потому что попробуй, бедный чиновник, выйди потом из такой компании-это войти в нее было легко. И вообще, если разобраться, ведь ничего, кроме набора новых и новых чиновников в ряды заговорщиков, на самом деле и не происходило. Все прочее — спектакль. Ну, дым курений, пение, чьи-то кости, взбесившиеся кошки, дрожащая земля… Красивая работа, но конечный итог ее — множество людей, втянутых в непонятный им самим заговор.

Вопрос, однако, был в другом — а нам-то какое до этого заговора дело?

— Кто во главе? — спросил я Юкука, начиная раздражаться его загадочным молчанием.

— Этот чиновник не знает,- развел руками старик, не давая ничего сказать лунолицему. — Долго я его расспрашивал… Но они, похоже, и вправду не знают своих лидеров — какие-то закутанные в плащи фигуры. Хотя одну интересную вещь этот чиновник сказал. Да, был некий академик с закрытым лицом, он, понятное дело, скрылся. Но выше всех у них — женщина. Ее никто ни на каких церемониях не видел. Очень высокопоставленная женщина. Да, господин, ведь мы взяли и второго пленника. По имени Шу. Крыса то есть. Так вот, эта старая крыса из Ведомства историографии рассказала еще кое-что. И не про кошек. Ну-ка, братец,- с того места, где я спрашивал его о том, кто был в ту ночь на могиле…

— Кто с тобой был на могиле, кто может подтвердить твою невиновность? — послушно отозвался сиплым шепотом конюх. И тут же ответил сочным басом: — Это очень много важных и достойных людей, господин судья. Они поручатся за мою правдивость, они тоже там были и тоже невиновны. Кто они? Ну, Ин Сяокэ из канцелярии левого министра, Лян Бинвэй из Министерства церемоний — он проводит сейчас экзамены, ему доверяет сам премьер-министр, да еще Лю Чанцзи из канцелярии премьер-министра, тот, который готовит экспедиционную армию во Второй Великий западный поход, и еще Яо Шицянь из нашего Ведомства историографии, он носит звание академика и пишет отличные оды, можно, я забуду это все, господа,- очень голова болит.

Мы оба вздрогнули, а Юкук сурово нахмурился.

— Нет, подожди, дружочек, подожди еще, от головы я дам тебе отвар — но ты только что сказал что-то… Очень важное… — Я вдруг почувствовал странный холод в животе, а Юкук уставился на меня широко открытыми бесцветными глазами и не шевелился. -…академик? Да нет же, вот с этого места, где говорится о канцелярии премьер-министра…

— Да еще Лю Чанцзи из канцелярии премьер-министра, тот, который готовит экспедиционную армию во Второй Великий западный поход, и еще… — послушно забормотал несчастный.

— Всё! — поднял я руку.- Всё, всё.

Юкук смотрел на меня, кивая снова и снова, а в глазах его были гордость и грусть.

Мы отпустили нашего бесценного помощника туда, где дают лечебный отвар. Отпустили и часовых с галереи. Остановились у ее балюстрады.

У наших ног, как плетеная циновка для великана, перекрещивались палимые солнцем разноцветные полотна, протянутые от стены к стене, от дерева к дереву, а под ними, невидимый нам, гудел, хохотал, ругался и торговался рынок. Мы молча дышали живым воздухом после пыли, накопившейся в коврах, и духоты.

— К дэвам некромантов,- сказал я. — И этот их идиотский заговор. Пусть завывают на могилах и выпускают на крыши ведьм. Нам это больше не интересно. Канцелярия премьер-министра Ян Гочжуна готовит поход на Запад? Какой поход? На какой Запад? Ведь не на Тибет же. А совсем в другие места. Ты понимаешь, что это означает, Юкук?

— Еще как понимаю,- вздохнул он. — Опять война, господин. Большая война.

Экспедиционных армий империя не собирала уже более двадцати лет, обходясь силами пограничных округов. Такая армия состоит из двадцати тысяч человек, то есть семи дивизий, из которых непосредственно вступают в бой четырнадцать тысяч человек. Две тысячи двести лучников (большие тюркские луки), две тысячи арбалетчиков (кажется, это слабое оружие тоже собирались заменить луками — следовало это быстро уточнить), четыре тысячи кавалерии. Основная ударная сила, по тюркскому обычаю, — конные лучники. Больше половины их — в тяжелой пластинчатой броне: две отчетливые женские груди из металла, наплечники, полоска металла под горлом. Иногда длинная пластинчатая юбка. А вот броня у лошадей, от головы почти до копыт, вышла из моды. Пехота, вооруженная копьями, в дальние походы тоже отправляется в седле. Иногда в нем и остается.

Но двадцать тысяч — это только одна армия. Такая годится для быстрого броска через степь, короткого удара из пограничного округа — и такого же быстрого отхода. Название же похода — «великий» — намекало, что речь шла, возможно, о нескольких армиях под общим началом главнокомандующего, держащего несколько флагов. Сколько флагов — столько армий.