Он аккуратно сложил листок пополам, позволил Соне надеть на себя шлем и первым двинулся к выходу.

Довольно скоро предводительством Митчелла они отыскали уровень «С» и в самом краю его сектор восемь и лозоходцев в саркофагах. Их было шестеро — двое мужчин и четыре женщины, внешне ничем не примечательных… кроме одной женщины. Она неуловимо чем-то отличалась от остальных.

Мэйхью остановился возле первого саркофага, глядя на лежащего под его прозрачной крышкой мужчину. Лицо телепата стало серьезным и сосредоточенным.

— Ему снится настоящее пиршество, — сказал он наконец, — Стол, покрытый белоснежной скатертью, хрустальные рюмки, начищенное серебро… За столом сидят другие люди, но их лица неясны, точно размыты. Похоже, они его не слишком интересуют. Ага… официант показывает мне бутылку вина… теперь наполняет мой бокал. Официант — пожилой, осанистый человек с румяным лицом и серыми курчавыми бакенбардами… Он улыбается, наполняет бокал на четверть, потом отставляет бутылку и ждет… попробуем… Белое сухое вино, очень терпкое. Я удовлетворенно киваю головой… Другой официант подает мне устриц на серебряном блюде, свежий хлеб, масло, ломтики лимона…

— Не совсем то, что мы ищем, — прервал рассказ Граймс.

— Да, да, конечно. А я только начал входить во вкус… Никогда в жизни не видел устриц, хотя читал о том, как их едят. И вот такая возможность… Ладно, теперь уже поздно. Во сне все происходит быстро, сейчас ему снится что-то другое.

Мэйхью нахмурился и перевел взгляд на второго мужчину, чей саркофаг располагался выше.

— Этот человек, он… ему снится, что он работает. Он шагает по склону холма, по упругому дерну. В его руках — раздвоенный прут. Такой шероховатый… Это живое дерево, я чувствую его так, словно оно — продолжение моих рук… Он вздрагивает, словно земля то притягивает его, то отталкивает… Я знаю, что подо мной. Вот… водная жила. Она поворачивает… А еще глубже под землей — руда. Я иду дальше. Я не спешу. Да, определенно рудная залежь…

— Вот это ближе, — перебил Граймс, — Но все равно не то.

— Прошу Вас, сэр, — почти прошептал Мэйхью, — не перебивайте меня. Я не могу выйти из сна где угодно. Определенная цикличность…

Он умолк, потом глубоко вдохнул, потом открыл глаза и подошел к другому саркофагу. В нем лежала высокая угловатая женщина. Кожа землистого оттенка туго обтягивала широкие скулы. Казалось, холод, в который погружено ее тело, ощущается на расстоянии — более глубокий, чем холод межзвездного вакуума. Едва взглянув на нее, Мэйхью вздрогнул, беззвучно пошевелил губами, потом застыл, устремив на нее невидящий взгляд и, наконец, прошептал:

— Она мертва. Мертва… Но…

— Но что? — нетерпеливо спросил коммодор.

— Но… я чувствую… как бы это сказать… призрак воспоминания…

— Тень, — подсказал Кэлхаун.

— Скорее отпечаток. Ее мозг еще помнит самую последнюю мысль, переживание… Как жаль, что я не могу оживить ее… Это только отпечаток чувства… Да-да, последних переживаний. Настолько сильных, что она не смогла этого пережить. Это ее убило.

— Вы хотите сказать, что ее смерть вызвана не физическими и не физиологическими причинами? — доктор Тодхантер вскинул брови. — По-моему, это из области фантастики. Капитан, — он повернулся к Митчеллу, — может быть, попробуем ее оживить? Ох, простите… Насколько я понимаю, для этого нам придется разбудить весь корабль. Здесь нет системы индивидуального «прогрева»…

— Совершенно верно.

— Капитан Митчелл, Вы не возражаете, если мы воспользуемся одним из пустых саркофагов?

— Вообще-то это не положено, но… Постойте. В отсеке четвертого экипажа…. Думаю, Кэррадайн возражать не будет.

— Прекрасно.

— Только проверьте прежде остальных лозоходцев, мистер Мэйхью, — сказал Граймс.

Мэйхью подчинился. Остальные три женщины были живы — настолько вообще можно назвать живым человека в таком состоянии. Всем троим снилось примерно одно и тоже: домашний очаг, мужья, дети…

Капитан и Мэйхью откинули крышку саркофага, и прозрачный блок замерзшего газа, в который было впаяно тело, легко выскользнул наружу. Несмотря на невесомость, пришлось повозиться, чтобы протащить его по тесному проходу — а потом по коридорам, с палубы на палубу, в другой конец сферы, к гибернаторным отсекам экипажей.

Крышки пустых саркофагов были откинуты. Тело женщины, все еще покрытое слоем замерзшего газа, опустили в ближайший саркофаг. Все собрались в отсеке, люк был задраен, и доктор включил систему «разогрева». Блестящая стекловатая корка превратилась в туманные язычки. Клубясь, они лениво стекли и растаяли, потом саркофаг заполнился клубами газа. Процесс, который коммодору уже довелось наблюдать не так давно, повторялся. Вот из отверстий начала поступать янтарная жидкость, завибрировала пневматическая подушка, на которой лежало тело… Сероватая кожа женщины стала восковой, потом на скулах проступил легкий румянец… Веки дрогнули и приоткрылись… нога несколько раз дернулась…

— Но она жива, — пробормотал Граймс.

— Не может быть, — возразил Мэйхью. — Я чувствую, что она мертва… Это судороги. Или нет?.. Проклятье… Мне это не нравится, совсем не нравится.

Крышка саркофага поднялась, и женщина медленно села. Ее глаза были широко раскрыты, но в них не было ни малейшего проблеска сознания. Хриплое дыхание с шумом выходило из легких, с приоткрытого губ с каждым выдохом слетали капли слюны…

— Голубое небо, — прошептал Мэйхью, — ослепляюще голубое… оно рвется… как кусок ткани в огромных руках, с треском, который больше похож на гром… Но такого грома не услышишь в самую сильную грозу… Трещина становится шире, разрастается, и за ней — чернота и пустота, в которой нет ничего… Нет, подождите… Из пустоты появляются фигуры в сияющих белых одеждах, с огромными белыми крыльями, которые заслоняют полнеба… Они подносят к губам золотые трубы. Раздается звук — высокий, пронзительный, нежный… Неземной красоты музыка льется с небес, точно золотой поток… Поют прозрачные голоса… И пылающие мечи карают неправедных… И… и… Все, — выдохнул он. — Теперь она окончательно мертва. Мертвее некуда.

— Так вот, значит, что ей снилось, — едва слышно, бесцветным голосом проговорил Митчелл. — Вот о чем она мечтала — с такой силой, что это желание увлекло за собой весь наш корабль. Мы провалились в эту щель в небесах… Но черт возьми… Неужели это она сделала? Неужели она могла такое сделать?

— Вы можете предложить лучшее объяснение? — возразил Мэйхью.

— А оно есть? — устало отозвался Граймс.

Глава 22

Конечно, это объяснение было чрезвычайно странным — настолько странным, что с трудом укладывалась в голове — но было ли другое? Экипаж «Дальнего поиска» безуспешно пытался решить эту проблему при помощи сложнейших математических расчетов, основываясь на законах физики — почему? Может быть, в расчеты закралась ошибка? Или законы, лежащие в основе этого явления, были еще не открыты? А может быть, существовала иная причина? Как бы то ни было, последняя гипотеза представлялась если не единственно верной, то наиболее правдоподобной. История человеческой цивилизации, равно как и история других рас Галактики, сохранила немало свидетельств того, как лозоходцы искали — и всегда находили искомое. Возможно, кто-то из них продолжал поиски даже во сне, когда контроль сознания отключен. Они устремлялись сквозь пространство и время… и оказывались за пределами пространства и времени, увлекая за собой тех, кому случилось оказаться рядом.

— Коммодор, — проговорил Митчелл, — голову даю на отсечение, именно это и произошло. Сравните свой корабль — и наш. Наш — настоящий… ноев ковчег. Ящик с реактивным двигателем. А у Вас это устройство, искривляющее континуум… Я, правда, так и не понял, как оно работает. В наше время ни о чем подобном даже не мечтали.

— Возможно, Вы правы, — задумчиво отозвался Граймс. Он был готов ухватиться за любую возможность. Тем более теперь, когда необходимо вытащить отсюда оба корабля — свой и капитана Митчелла… Он лихорадочно вспоминал все, что когда-либо читал о Первой Волне Экспансии, об этих примитивных межзвездных ковчегах. Но в памяти то и дело всплывала одна фраза: «Каждой твари по паре». Экипажи только из семейных пар. Кстати, и колонистов это тоже касалось…

Только пары?

— Мистер Мэйхью, — торопливо проговорил он, повернувшись к псионику. — Вы можете… войти в чье-нибудь сознание?

— Войти? Но я же не призрак, сэр!

— Простите. Я имел в виду… внушить человеку какую-нибудь мысль. Побудить его что-то сделать.

— Наш кодекс это запрещает, сэр.

— К чертям Ваш кодекс. Проклятье… Насколько я понимаю, его действие распространяется на всю Галактику?

— Да, сэр.

— Вне зависимости от политических границ?

— Именно так.

— Но Вы не станете спорить, что сейчас мы явно за пределами Галактики! Мы… в Нигде. Вернее, на корабле капитана Митчелла. А до этого мы находились на моем корабле. На корабле, если Вы помните, правила устанавливает капитан, и никто другой. Повторяю еще раз: можете ли Вы… проникнуть в сознание другого человека и воздействовать на него?

— Ну… Иногда это удается, сэр.

— Прекрасно. Значит, Вы сможете войти в сознание кого-нибудь из лозоходцев, которые спят в анабиозе.

— Это значительно легче, сэр.

— Очень хорошо. Теперь, капитан, попробую изложить свою идею. У Вас на борту находятся… к сожалению, уже пять лозоходцев. Все они спят в своих саркофагах и видят прекрасные сны — о том мире, в который им предстоит попасть. Как Вы поняли, мистер Мэйхью собирается по очереди подвергнуть четверых гипнотическому внушению — если можно так выразиться. Он родом с Лорна — это на самой границе Галактики. Кен без памяти влюблен в свою планету и уверен, что это лучший из миров во всей Вселенной… знаете, Мэйхью, я даже отчасти с Вами согласен. Вот об этом он и поведает Вашим лозоходцам. Представьте себе: вы спите, и вам снится, что вы висите в темноте и пустоте. Вы одни, вам холодно, страшно… Это не так уж далеко от истины. Все, что у вас есть — это ваш любимый рабочий инструмент: раздвоенный прут или согнутая спица… не знаю, чем они еще пользуются. И вы чувствуете, что ваш инструмент на что-то реагирует. Вы идете туда, куда он указывает… Я не вполне представляю себе работу лозоходца, но мистер Мэйхью что-нибудь придумает. Вы идете — вперед, вперед… и — о радость! — впереди, среди россыпи звезд вы видите планету, которая вращается вокруг своего солнца. Думаю, Мэйхью не пожалеет красок, чтобы изобразить ее во всех подробностях — с морями и континентами. В крайнем случае, мы ему поможем, поскольку не раз видели нашу планету из космоса. Я, конечно, не гарантирую, что это должно сработать, но у нас есть шанс. Если не получится, то никому из нас не станет хуже, а если получится… Так что начинайте прогревать двигатели до того, как Мэйхью возьмется за дело. Иначе можете проскочить безопасную орбиту.

Митчелл недоверчиво покачал головой.

— На мой взгляд, коммодор, это несколько дико. Правда, если разобраться… не менее дико — очутиться вне времени и пространства. В любом случае, я не смогу управлять кораблем в одиночку. Сначала придется разморозить мой экипаж.

— Как скажете, капитан. Доктор Тодхантер Вам поможет, можете на него рассчитывать.

Митчелл нахмурился.

— Почему Вы хотите использовать лишь четырех спящих, Граймс? Почему не пятерых?

— Если это сработает, моему экипажу причитается некоторое вознаграждение — за успешное проведение спасательной операции. Спасение людей, имущества и все такое. Я знаю, как в Ваше время подбирали колонистов. Семейные пары, чтобы мужчин и женщин было поровну. Насколько я понимаю, муж этой религиозной фанатички, которая затащила нас всех сюда — один из лозоходцев.

— Надо проверить по списку.

Митчелл аккуратно развернул распечатку. — А при чем тут он?

— На всякий случай, — строго ответила Соня, — Нам тоже не помешает профессиональный лозоходец.

— Безумная женщина, или религиозная фанатичка, как Вы ее назвали, — сказал Митчелл, — это миссис Кэролайн Дженкинс. Ее муж, Джон Дженкинс — действительно лозоходец. О, а вот и он… Вы осматривали его первым, мистер Мэйхью: ему снились устрицы… Ну что ж, в таком случае, я отправляюсь «размораживать» свою команду. Надеюсь, что после этого эксперимента мне не придется укладывать их обратно.

«Оживление» прошло без проблем. Когда последний из астронавтов покинул саркофаг, Граймс, Соня, Митчелл, Тодхантер, Мак-Генри вернулись на палубу «С», к лозоходцам. Вместе с ними отправилась маленькая строгая женщина — офицер медслужбы из экипажа Митчелла. Едва придя в себя, она потребовала, чтобы ее ввели в курс дела. По дороге коллеги-медики увлеченно обсуждали проблемы космической медицины, а Мэйхью, как всегда сонный, плелся за ними следом.

Первая задача состояла в том, чтобы отсоединить саркофаг мистера Дженкинса и вытащить из отсека. По дороге Мэйхью снова принялся пересказывать сон лозоходца — столь откровенно, что Граймс покраснел и попросил телепата замолчать.

— Откровенно говоря, с трудом представляю его в роли безутешного вдовца, — пробормотал коммодор. — Но это к лучшему. Не думаю, что он будет возражать против перевода на другой корабль.

Мак-Генри и Тодхантер, поругиваясь, тащили громоздкий «хрустальный гроб» с палубы на палубу к ближайшему шлюзу. Следующая стадия операции состояла в переправке саркофага на борт «Дальнего поиска». Там инженерам и медикам предстояло подключить его к системе поддержки анабиоза.

Мэйхью вернулся в отсек и подошел к саркофагу, где лежал второй лозоходец — тот, который продолжал работать даже во сне — и заговорил гулким шепотом:

— Вы один… Вы всеми забыты… Вокруг Вас — только тьма. Только кромешная тьма — и больше ничего. Ничего… Абсолютная пустота… Вы летите в никуда, у Вас в руках лоза, с которой Вы всегда работаете. Она неподвижна, она кажется мертвой… Вы летите во тьме… Но вот лоза оживает. Она вздрогнула, Вы чувствуете ее трепет… пока очень слабо. Но она оживает! Ровно через сто двадцать минут она укажет Вам направление. Она будет уверенно вести Вас — сквозь тьму, сквозь пустоту. Ровно через сто двадцать минут Вы увидите свет — маленькую серебряную звездочку. Она будет расти, расти… Вы увидите прекрасную планету… Вы увидите синие моря, зеленые цветущие континенты, снежные шапки на полюсах… Одна половина планеты залита ярким светом, на другой, среди бархатной темноты, горят яркие огни городов. Вы знаете, как называется эта планета. Это — Лорн. Вы увидите ее — но это произойдет позже. Не сейчас… должно пройти время. Но скоро Вы почувствуете, как лоза оживает у Вас в руках, чтобы привести Вас к цели. К прекрасному Лорну, где Вас ждет тепло, свет, радость…

«Надеюсь, — подумал Граймс, — они будут не слишком разочарованы, когда увидят, как их вожделенный Лорн выглядит на самом деле. А то, чего доброго, разозлятся и забросят нас обратно… Нет, навряд ли. Хуже, чем здесь, уже нигде не будет».

После десятиминутного панегирика, в котором Лорн представал воплощением самых светлых мечтаний, Мэйхью отдышался и перешел к следующему саркофагу. Там речь была повторена слово в слово. Затем еще раз… Когда телепат отошел от четвертого саркофага, до обещанного момента оставалось от силы полчаса. Пора было возвращаться в рубку.

Подчиненные Митчелла уже оправился после «размораживания» и навел в головном отсеке полный порядок. Из экипажа «Дальнего поиска» на борту древнего звездолета оставались только Граймс, Соня и Мэйхью. Остальные уже вернулись на свой корабль.

— Мы покидаем вас, капитан, проговорил Граймс, пожимая руку Митчеллу. — До встречи в нашем мире — надеюсь, все пройдет, как задумано.

Митчелл засмеялся:

— Надеюсь, сэр. Но скажите, Лорн действительно настолько прекрасен, как его описал мистер Мэйхью?

— Сделайте небольшую скидку на его патриотизм, капитан.

— Но вам вовсе не обязательно оставаться на Лорне, — вмешалась Соня. — Наша Служба с удовольствием поможет вашим колонистам переселиться на любые планеты — куда им захочется.

— Несомненно, — с многозначительным видом кивнул Граймс. — У налогоплательщиков Федерации глубокие карманы.

— Старая шутка, Джон.

— Может быть, Соня. Но она весьма близка к истине.

Коммодор отстегнул перчатку своего скафандра, чтобы пожать руку Митчеллу, затем снова надел и тщательно проверил все соединения. Соня и Мэйхью помогали друг другу закрепить шлемы. Когда все трое были готовы, один из офицеров проводил их к выходному шлюзу.

Они сами не заметили, как оказались на борту «Поиска». Мысли были заняты другим. Восстановление атмосферы в камере занимало несколько минут, но эти минуты показались бесконечными. Едва внутренний люк открылся, все трое тут же бросились в рубку. Там уже собрался весь экипаж «Поиска». Древний корабль все также висел в пустоте, залитый светом прожекторов. Люди ждали, глядя то в иллюминаторы, то на судовой хронометр… сначала на минутную стрелку, затем на секундную… Вот она перевалила за намеченное время, и пошла отсчитывать первую минуту опоздания…

Граймс нетерпеливо взглянул на свои наручные часы. Заметив это, Мэйхью спокойно сказал:

— Я наблюдаю за ними. Они уже видят свет вдалеке, и лоза уже указывает им путь…

— Все равно, не понимаю, каким образом это должно получиться, — негромко сказал Рэнфрю.

— Но ведь один раз это уже получилось, лейтенант, — отозвался Кэлхаун. — И не только у них. Заметьте, никакие технические средства…

Он взглянул в иллюминатор и красноречиво кивнул. Там уже ничего не было.

«Черт, — подумал Граймс, — поисковые прожекторы накрылись… Но у них должна быть освещена рубка!»

— На радаре пусто, — объявил Суинтон.

— Получилось, — прошептал Мэйхью. — Получилось…

Глава 23

Раз получилось с кораблем капитана Митчелла, должно получиться и у них. Реквизированный лозоходец по-прежнему спал в своем хрустальном гробу — спал и видел сладостные сны. Несмотря на усталость, Мэйхью выразил желание немедленно взяться за работу. Но как отвратить мысль человека от земных радостей, по которым он изголодался, и заставить думать о холоде и пустоте, о месте вне пространства и времени, пропасти между Вселенными?

Задача была не из легких. По сути, Дженкинс жил только в своих снах и только ради своих снов. В реальной жизни этот человек был полностью лишен каких бы то ни было плотских наслаждений. В присутствии жены, которая придерживалась самых строгих пуританских взглядов, он не мог себе позволить даже кружки пива или куска хорошо приготовленного мяса. Но во сне никто не мог ему помешать получить все, что угодно. Сны спасали его от беспросветной, унылой реальности.

Но Мэйхью был настойчив. Медленно, но верно он разрушал этот лучезарный образ. Его голос то стихал до неслышного шепота, то разносился по всему двигательному отсеку — медицинский отсек оказался слишком тесен для этого допотопного устройства, и саркофаг пришлось установить в подсобном помещении. Голос псионика завораживал. И не раз тем, кто находился на борту, казалось, что освещение начинает меркнуть, а корабль погружается в темноту и холод. Медленно, настойчиво он разрушал сад наслаждений, созданный воображением Дженкинса.

Вот он садится за стол. Скатерть сияет белизной, любезно улыбаются официанты… Но бифштекс пережарен, тупой нож едва разрезает его. Вино отдает пробкой, сыр оказывается невызревшим, а хлеб черствым…

Он сидит за стойкой бара. Перед ним кружка пива, но он едва может к ней прикоснуться: пиво теплое и кисловатое…

И так всякий раз. Бутерброд — без горчицы… Порции — или слишком большие, или слишком маленькие…

Мелочи, которые в жизни встречаются на каждом шагу — но именно это отличает мечту от реальности. И спящий начинал испытывать тревогу и раздражение. Обворожительная блондинка улыбается, показывая почерневшие гнилые зубы, а изо рта у нее исходит зловоние… Темноволосая красавица изгибается в сладострастном танце, сбрасывает платье… Ее роскошное тело покрыто отвратительными язвами и нарывами…