И тут «Каракала» тряхнуло так, что все предыдущее мгновенно показалось жалким подобием аттракциончика для детей-инвалидов.

* * *

Мерный тяжелый шаг.

Черных мундиров вал.

Там, впереди, — враг.

Здесь, позади, — капрал.

Рев. Барабанный рев.

Злобно визжит гобой.

Нет в головах умов —

Лишь барабанный бой.

Мысли, раздумья — вон.

Вред от мыслей велик.

За них думает он —

Прусский король Фредерик.

Как на плацу идут.

Грозно грохочет шаг.

Там, впереди, — редут.

Там, впереди, — враг.

Словно по нивелиру выровненные шеренги роботоподобных гвардейцев; слитное качание холодных злых отблесков на серебряном шитье диковинных треугольных шляп, на аспидном зеркалье ботфорт, на льдистой, геометрически безукоризненной линии штыков… в такт мерному шагу, в такт пульсирующему дробному реву полковых барабанов… ближе, ближе…

И вдруг — жгучая резь въедается в ноздри, разгрызает веки; и извращенно четкие квадраты надвигающихся батальонных шпалер вспухают безобразными кляксами, сливаются, законопачивают пропыленной своей размеренно грохочущей чернотой всю землю, все небо, весь мир вокруг; а мгновением, или годом, или тысячелетием позже черноту эту оплескивает жгучая прозрачная горечь, растворяет, смывает с земли, с неба, с мира… из глаз.

Матвей забарахтался, пытаясь обтереть ладонями веки, сесть, сделать еще что-то, для него самого пока не вполне понятное… Но удалось только обтереть веки — и то не без проблем, поскольку одна из вскинутых рук уперлась в нечто, на ощупь показавшееся камнем, слепо трепыхнулась, торкнулась туда-сюда, но обхода так и не разыскала.

Пришлось открывать глаза (естественно, не руке).

И тут же многое разъяснилось. Например, недозавершившийся бред, оказывается, проистекал не исключительно лишь из виданных еще в детстве исторических визионок. Некоторое количество черноты имело место и в реальности, а именно — широкая физиономия Макумбы, обнаружившаяся прямо перед Матвеевыми глазами (это, между прочим, плечо Большого черного Мака секунду назад показалось молчановской руке камнем, и это могучая длань большого и черного секунду назад не позволила Матвею сесть).

И едкий грызущий запах имел место по правде — он проистекал из крохотного испмехсанитара, угнездившегося у Матвея на груди.

И давящий размеренный грохот тоже имел место по правде. То есть вообще-то грохот уже почти не имел места, он уже стремительно утихал (спасибо воняющему аммиаком паукообразному медику).

И даже немецко-милитаристская направленность бреда объяснилась. Сквозь угомонивающееся барабанное громыхание пульса пробивалось в уши откуда-то не издали раздраженное покрикивание: «Линкс… Линкс… Линкс… Хальт! О, эс ист шлимм… Нох айн маль линкс!» Левой, левой — прямо как сержант на плацу. А интересно, что же это обстоит плохо?

Матвей снова попробовал сесть, и снова Макумба придержал его:

— Не так быстро, мистер! — Огромная лапа бережно, как стеклянного (в смысле из НАСТОЯЩЕГО стекла) сняла с молчановской груди медицинского робота. — Если вы уже на пути к норме, я вернусь к нашему пожилому джентльмену. А вы лучше еще полежите.

Доброму совету Матвей не внял. Как только Большой Мак отошел, Молчанов осторожно приподнялся, пододвинулся к ближайшей стене и сел, опершись о нее спиной.

Вокруг по-прежнему была рубка «Каракала». Достойные прусского капрала вскрики производил, естественно, азиат Клаус. Он сидел за пультом, внимательно смотрел на экран, по которому рывками двигалась слева направо какая-то невообразимо сложная схема (кажется, корабельных внутриобшивочных коммуникаций), командно порявкивая на чиф-брэйн, каковой, очевидно, и транслировал схему на главный экран.

Заслышав Макумбовы слова и Матвеевы трепыхания, Клаус оглянулся и глубокомысленно изрек на глобале:

— Ввиду нехватки хирургического персонала аппендицит прооперировал дежурный патологоанатом. — Размыслил немного и добавил: — Жалоб от больного не поступало.

Лицо у Кадыр-оглы было обвислое, под глазами синели преизрядные мешки, а под носом и на небритом подбородке засохли ярко-бурые пятна.

— Мак, что там с Лафоржем? — спросил Кадыр-оглы, вновь отворачиваясь к экрану.

— Сердце. Скоро все будет в порядке, — сказал Макумба.

— Уже все в порядке, — сказал Лафорж голосом хорошо выдержанного трупа.

Матвей скосил глаза и увидел престарелого программиста. Тот тоже сидел, привалившись спиной (правда, не к стене, а к рубочному входному люку) и был бледен до полной прозрачности. До такой полной прозрачности он был бледен, что огромных его растопыренных по стене ушей Молчанов с первого взгляда попросту не углядел. Зато он углядел, как с левой стороны Лафоржевой груди дергается-пульсирует под комбинезоном вздутие размером с кулак. «Ни себе чего сердце у папаши схватило…» Не успел, впрочем, Матвей додумать эту весьма содержательную мысль, как пульсирующее вздутие стронулось с места, выбралось из-за дедушкиной пазухи и оказалось все тем же медмеханизмиком.

С нервным смешком Молчанов вернул голову в прежнее положение, и… и смешок его мгновенно оборвался перепуганным вскриком.

Схема с главного экрана исчезла. Теперь там колыхалась струйчатая бурая муть, из которой яростно пыталось вломиться в рубку нечто, состоящее преимущественно из глаз, бородавок и умопомрачительного несметья всевозможных зубов.

Азиат Клаус, не оборачиваясь, самодовольно хмыкнул:

— Хорош красавец? Всего полдюйма длины, а гонору на десяток кашалотов. Ух, как щелкает! О! А?! Еще объектив отгрызет… А отогнать нет никакой возможности. К сожалению, межзвездные беспосадочники почему-то не оснащаются устройствами для отпугивания рыб от внешних следящих камер. Такое вот техническое недомыслие.

Кадыр-оглы совсем утонул в кресле. То ли он задрал ногу на ногу, то ли обе ноги на пульт — во всяком случае, макушка его гулькнула за кресельное подголовье, а потому казалось, что дальнейшую речь Клаусовым голосом повел гоноровитый полудюймовый кашалот.

— Почтенные господа, капитан нашего лайнера приносит извинения за причиненные неудобства и легкие телесные повреждения. Тем не менее удар, в результате которого половина здесь присутствующих глубокоуважаемых господ изволила лишиться своих драгоценных чувств… Кто-нибудь еще помнит начало фразы? Молчание… Молчание — знак согласия… Так вот, за этот удар капитан несет ответственность лишь отчасти. Мы вошли в атмосферу на слишком большой скорости, и она (атмосфера) в наказание за нарушение соответствующего параграфа летной инструкции оторвала от нас модуль-обойму орбитальных лифтов. И большое ей спасибо. Проклятый фрегат все-таки успел плюнуть нам вслед, но мы уже были довольно глубоко, и все та же атмосфера соблаговолила ослабить разряд примерно наполовину. И вся эта половина досталась модуль-обойме. Так что предлагаю почтить память наших покойных лифтов минутой молчания, ибо, если бы не они, чувств бы лишились поголовно все здесь и не здесь присутствующие, причем навсегда… Верзейхунг, битте, за словесное недержание. Просто раньше мне слегка некогда было трусить, и теперь я, кажется, наверстываю… Короче говоря, мы, как ни странно, сели. Причем грязные швайнехунден на орбите наверняка засекли пламенную гибель лифт-обоймы, но, надеюсь, считают покойничками не лифты, а нас с вами. Так что мы пока — пока! — в безопасности… по крайней мере, от орбитальных швайнехунден.

— Черта с два, — хмуро сказал Матвей.

Краем глаза он заметил, что Мак с Лафоржем, одинаково вытянув шеи, воззрились на него, и Клаус, выглянув из-за кресельной спинки, тоже воззрился на него, и даже микрокашалот перестал елозить кусалами по экрану и тупо уставился в, кажется, уже слегка надглоданный объектив.

— Им нужна УВЕРЕННОСТЬ. — Молчанов осторожно потрогал свои заново расквашенные губы, вздохнул. — Вспышка на месте погружения «Каракала» в атмосферу их не удовлетворит. Они обязательно просканируют поверхность Байсана всеми доступными способами. Найдут нас (такую громадину, как беспосадочник, только идиот не отыщет с орбиты) и завершат начатое.

— Вот поэтому я и сел в лужу. — Немец Кадыр-оглы сказал это по-русски, но тут же перешел обратно на глобал. — Поэтому я и сел в озеро. «Каракал», к счастью, плавучестью не обладает. На Байсане есть концентрированные железистые руды — нам это тоже к счастью. Так что металлоискатель им не поможет, а сканеры, локаторы, оптика и все остальное не найдет нас под водой… во всяком случае, не найдет без труда.

Матвей приоткрыл было рот для возражений, но ни единого звука издать этим самым приоткрытым ртом не успел. Клаус произвел некое междометие, подозрительно напоминающее посконное русское слово «цыц», а затем как ни в чем не бывало осведомился, выбираясь из кресла:

— Месье Лафорж, вы как, в норме?

Ветеран бортпрограммирования истово заверил, что да, и притом уже давно.

— Тогда вы и Мак пройдите по каютам и сообщите пассажирам… гипнопассиваторы я сейчас выключу… сообщите, что прибыли на Байсан, что при выходе из сопространства потеряли лифты… я о таком ни разу не слыхал, но вот этого им как разговорить не надо… вот… потеряли, и потому после совещания с руководством фирмы решили садиться по аварийной схеме — это чтоб не откладывать начала работ. Земля об этом якобы знает, вспомогательный корабль к нам уже вылетел. Так, что еще им?.. Ну, приземлились не вполне штатно, но без серьезных проблем и завтра приступаем к работе по плану. Все. Больше ни о чем распространяться не надо. Про Шостака скажите… да просто скажите, что очень занят. Поверят — они за время полета все равно его ни разу не видели.

Помогая Лафоржу подняться на ноги, черный Макумба вдруг захохотал.

— А… А пассам будет это… весело просыпаться! — кое-как проикалось сквозь его хохот. — Ставлю сотню против десятки: нет такого, кто не выпал из колыбельки и заполучил меньше пяти синяков.

Клаус (он уже сидел перед чиф-брэйном) обернулся и протянул руку:

— Давай!

— Что? — оборвал смех Мак.

— Сотню давай. Когда только запахло тряской, я прихлопнул спасалки. Так что господа пассажиры спят себе безмятежно в своих уютных гробиках и видят приятные сны. Ну, марш. Да осмотритесь там по отсекам. И «Вихрь» проверьте.

Когда люк за Маком и Лафоржем закрылся и самозадраился, Кадыр-оглы бормотнул что-то в брэйновский микрофон (вероятно, скомандовал отключить гипнопассиваторы и отворить крышки коек), а потом развернулся вместе с креслом, уставился на все еще подпирающего стенку Матвея и осведомился по-русски:

— Ты знаешь, кто спровоцировал первый вооруженный конфликт с флерианами?

Матвей не знал.

— Первый вооруженный конфликт с флерианами развязала Международная ассоциация кулинаров. Верней, ее председатель. Этот кретин преподнес главе флерианской делегации красочное сувенирное издание «Шедевры земной кухни». Цыпленка табака и простую глазунью клювомордый еще кое-как вытерпел — даже на самой Флерии, дескать, в некоторых слаборазвитых районах тоже еще сохранились всякие изуверские похоронные обряды. Но вот омлет… Смешать останки невинного младенца с омерзительными выделениями гнусного млекопитающего… А знаешь, отчего началась Глобальная Флерианская Агрессия? Это они наконец сумели точно перевести слово «кухня».

— Н-ну, что еще расскажешь? — поинтересовался Молчанов.

— Еще? Загадку могу загадать. От безрассудного обращения с чем гибнет больше всего народу?

— Народу — это в смысле людей? — терпеливо осведомился Матвей, тщетно пытаясь устроиться поудобнее. — Тогда с бабами.

— Никак нет. С информацией. Знаешь, как Таблица Менделеева формулировала свой пе-ри-о-ди-че-ский закон? Кое-что можно рассказывать при посторонних ушах, только если посторонние уши отдельно от прочего лежат на столе и в них пе-ри-о-ди-че-ски стряхивают сигарный пепел.

Молчанов забыл про «поудобнее» и вытянулся этаким столбиком, на манер изумленного суслика:

— Это кто, говоришь, так говорил?!

— Ну, Менделеева, — снисходительно объяснил Клаус. — Дочка того химика, который рассортировал по порядку атомы. Темный ты все-таки!

— Ага, — покладисто закивал Молчанов, — будем считать, что это именно я темный. И давай будем считать, что уже достаточно отгладили друг другу извилины. Че ты хочешь?

— Я хочу-у-у… — затянул было Клаус, но тут чиф-брэйн с мелодичным гудком высветил на дисплее надпись «Оперэйшн из дан» и добавил голосом: «Признаки визуального либо акустического контроля за рубкой не выявлены. Данная версия программы „Варварин нос" устарела. Если вы хотите быть уверенным в абсолютной без…»

— Заткнись, — сказал Клаус.

Брэйн послушно заткнулся.

— Жулики, — сказал Клаус. — Версия устарела… А месяц назад клялись, что самая последняя.

— Не жулики, а вымогатели. Это чтоб ты испугался и побежал покупать новую — в два раза дороже и с практически теми же возм… ой… можностями. — Матвей опять заерзал в поисках более удобной позы: от сусликового столбика у него моментально затекли ноги. Наверное, все суслики или очень накачанные, или самураи: «чем хуже мне, тем лучше для меня».

— Н-да? Ну, тебе виднее.

Кадыр-оглы вымолвил это с таким ехидством, что лжебухгалтер Рашн испугался, не вслух ли было ляпнуто про сусликов-самураев.

Да нет, вроде бы не вслух… А тогда почему?..

— Ладно, — Клаус вдруг очень посерьезнел, — поскольку посторонних ушей тут сейчас не присутствует даже в качестве пепельниц, можешь излагать свои соображения о происходящем.

— Сначала давай-ка ты. А я, если не возражаешь, найду себе более уютное место, — вздохнул Матвей, поднимаясь.

Долго искать более уютное место он не стал, а прямо отправился к противоперегрузочному креслу перед главным пультом. Клаус не возражал. Полдюймовый кашалот вроде бы тоже не возражал — он с прежним усердием глодал объектив.

— Собственно, у меня информации ничтожно, — сказал Клаус. — Две версии произошедшего. Первая (менее правдоподобная, но с понятным мотивом): Шостак и Фил просто-напросто струсили в ответственный момент и удрали, спасая шкуры. В этом случае SOS про вышедший из строя реактор дали они из своей «груши» — если пресловутая «груша» оказалась с двигателями, то наверняка она и не без коммуникатора. Что же касается фрегата… Ведь чего он от нас хочет, сделалось ясно с первого же взгляда — даже еще до того, как он успел по нам двинуть из своей артиллерии. А ты сам, едва узнав о целях экспедиции, предположил, что конкуренты попробуют с нами разделаться именно таким обр… — Он вдруг перебил сам себя поспешным (очень и чересчур поспешным) сообщением: — Это мне Крэнг пересказал ваш такой разговор!

— Ах, значит это Крэнг сам пересказал… — нарочито рассеянно промямлил Молчанов.

— Да, Крэнг. Вот… Я, правда, не думаю, чтобы «Макрохард» пошел на наруше… Ладно, цум тойфель. А вторая моя версия более правдоподобна, но какая-то безмотивная… — Немец Кадыр-оглы замолчал, выжидательно поглядывая на собеседника.

Минуту-другую собеседник эту выжидательность упорно игнорировал. Собеседник с неправдоподобной заинтересованностью любовался экраном: микрокашалот оттуда вдруг панически порскнул, а на его, микрокашалотьем, месте промелькнул задумчивый скорбный глаз в четыре микрокашалотьи длины диаметром. Потом глаз тоже исчез, и по экрану вальяжно поплыли этакие вертикальные тигриные полосы. Они все плыли и плыли, а Матвей их считал. Досчитав до пятидесяти черных и сорока девяти желто-оранжевых, он наконец снизошел вспомнить о Клаусе.

— Значит, говоришь, безмотивная… — протянул он раздумчиво. — А давай-ка… Ты меня баснями уже потчевал, так давай-ка теперь я тебе должочек верну…

— Я тебя баснями что?! — перебил Клаус, грозно приподнимаясь.

— Потчевать, — разъяснил лжебухгалтер, продолжая следить за проплыванием безразмерного полосатого бока, — это все равно что угощать.

— Так бы и сказал, — буркнул Кадыр-оглы, обмякая.

А Матвей гнул свое:

— Стал-быть, баечка… Жила-была одна солидная фирма. Очень солидная фирма с очень солидными проблемами. И вот однажды владельцы фирмы задумали свои проблемы решить, для чего постановили отправить за тридевять планет исключительно ответственную (а значит, исключительно дорогую) экспедицию. Но оснастили экспедицию эту… по документам — снаряжением экстра-класса, на деле — завалью, а разницу положили себе в карман. Но чтобы махинации их не дай бог не всплыли, нужно было следы взять да и замести как-нибудь. А какой есть самый надежный способ замести следы? А такой: ВА-А-АЩЕ замести. Навсегда то есть. С летальным исходом. Например, перед самым отлетом укнокать бухгалтера, который проворачивал все упомянутые махинации и знает чересчур много. Уавтокатастрофить его, догадосного, и на завакантневшееся место принять какого-нибудь хлопа (желательно поразвесистей). Но этого мало. Ведь хозяева фирмы — люди, а для человека какое свойство натуры характернее всяких-прочих?

— Разум, — сказал Клаус.

— Жадность, — сказал Матвей.

И продолжил:

— Поэтому заметать следы хозяева фирмы решили опять-таки с выгодой. Человечество уже давным-давно придумало способ наживаться на летальных исходах. Этот способ называется словом «страховка». Правда, примерно так же давно то же самое паскудное человечество навыдумывало всяких приемчиков для выведения на чистую воду тех, кто с выгодой заметает следы. Поэтому хозяева фирмы сделали все очень-очень хитро. Они через подставных лиц купили прекрасный корабль и… Старая мудрая истина: чтоб хорошо зарабатывать, нужно хорошо тратить. Они так хорошо потратились на свой корабль, что страховая компания прямо-таки внутрь себя провернулась, выклянчивая заключить договор на максимальную сумму страховки. Понимаешь? Сама! По собственной инициативе и воле. Воображая, что уж с таким-то кораблем ничего случиться не может; что идиот-владелец внесет страховой взнос по максимуму, а она — компания — будет вынуждена заплатить приблизительно никому и приблизительно ни хрена. Даже сам «Ллойд Гэлэктик», сей древний великий монстр, во могуществе своем как бы даже не обогнавший Промлигу вкупе с ее подпольным хозяином, — даже он услужливо клюнул на якобы стопроцентную вероятность дармового заработка. Каковой факт наглядно иллюстрирует мой давешний тезис о жадности.

А еще хозяева фирмы хорошо потратились на каких-то чинуш в профсоюзе и в департаменте кадрового контроля, чтоб те зажмурились на формирование экипажа из никчемной завали (миль пардон, мон ами… то бишь верзейхунг, майн фройнд, но давай называть вещи своими именами)… И теперь, если страховщики попросят тот чертов департамент или тот не менее чертов профсоюз о независимой экспертизе… Ну, ты понимаешь, что это будет за экспертиза. Беззаветные то ли герои, то ли, верней, дураки, орущие «Я сам себе друг, но истина дороже», давным-давно вымерли.

Но хозяева фирмы не только страховкой озаботились. Они озаботились еще и ПБРЕстраховкой. Они сформировали экспедицию из людей, которые в случае какой непредвиденности… нет, не только да и не столько воздержатся от жалоб во всякие официальные органы. Гораздо важнее, что ИЗ-ЗА этих людей в такие органы тоже обращаться никто не станет. Новоэдемцы для своих предатели, отрезанный… как это… а, во: ломоть; а про остальных даже объяснять скучно. Вторая перестраховка: один из хозяев, чтоб кем чего до срока не уподозрилось, возглавил экспедицию лично. Ах, какой риск! Ура герою, мать его заломать! Бурные аплодисменты в зале! Впрочем, аплодисменты, пожалуй, пока отставим. «Ах, какой риск» заботливо сведен к минимуму: на глиссер хитрое противоугонное устройство поставили, дооборудовали корабль спасательной «грушей на кишке», в якобы секретари наняли ломаного мужика Фила… Кстати, не знаешь, кто он?

К чести Клауса следует признать, что он хоть и с запозданием, но все-таки сообразил, кому адресован этот вопрос. Сообразил и сумел ответить:

— Совершенно случайно знаю. Это твой соотечественник. Полное его имя Филипп, Филипп Горчаков. Бывший шеф-пилот испытательной эскадрильи КБ имени Сухого. Года четыре назад его фотографии были во всех масс-медиа… ну, то есть во всех некоторых. В специальных. Первая и пока единственная попытка забортного выхода при сопространственном перелете. Неудачная попытка — испытатель потерял руку. А вообще-то он считался одним из крупнейших асов около— и межпланетного пилотажа.

Матвей скрипнул зубами. Не многовато ли всякой всячины «случайно знает» этот чертов афгано-немец?! Кто где с кем на каком языке говорил… Теперь вот это… «Твой соотечественник»… Плюс давешнее ехидненькое «тебе виднее»…