Это были, насколько я припоминаю, последние поразившие меня слова, которые мне пришлось от него услышать. Следует иметь в виду, что в ходе этой печальной беседы меня преследовала и мучила грустная мысль о том, что Англия с ее 48-миллионным населением не смогла внести более крупный вклад в сухопутную войну против Германии и что до сих пор девять десятых убитых и 99 процентов страданий приходились на долю Франции, и одной только Франции.

Примерно в 10 часов вечера все заняли свои места за обеденным столом. Читатель помнит, какое большое значение я придавал нанесению сильного удара по Италии в тот момент, когда она вступит в войну, и что с полного согласия французов были приняты меры к переброске соединения английских тяжелых бомбардировщиков на французские аэродромы вблизи Марселя для налетов на Турин и Милан. Теперь все было готово к нанесению удара. Едва мы сели за стол, как командующий английской авиацией во Франции вице-маршал авиации Барратт позвонил Исмею по телефону, чтобы сообщить, что местные власти возражают против вылета английских бомбардировщиков на том основании, что налет на Италию лишь повлечет за собой репрессии против Южной Франции, репрессии, которым англичане не в состоянии воспротивиться и которые они не могут предотвратить. Рейно, Вейган, Иден, Дилл и я встали из-за стола, и после непродолжительных переговоров Рейно согласился послать соответствующим французским войскам приказ не задерживать бомбардировщики. Но позднее той же ночью маршал авиации Барратт сообщил, что французы, проживающие вблизи аэродромов, загромоздили их всякого рода телегами и грузовиками и что бомбардировщики не смогли взлететь, чтобы выполнить свое задание.

Когда мы встали из-за стола и уселись за кофе с коньяком, Рейно сообщил мне, что, как его информировал маршал Петэн, Франции придется добиваться перемирия. Петэн подготовил по этому вопросу документ и желает, чтобы Рейно его прочитал.

«Он еще не вручил мне этот документ, – сказал Рейно, – ему все еще стыдно сделать это».

Ему следовало бы также постыдиться поддерживать хотя бы молчаливо требование Вейгана отдать наши последние 25 эскадрилий истребителей, если уж он решил, что все потеряно и что Франция должна сдаться. Все мы в подавленном настроении отправились спать, кто в самом замке, а кто в военном поезде, стоявшем в нескольких милях от него. 14 июня немцы вступили в Париж.

Рано утром мы возобновили наше совещание. Присутствовал маршал авиации Барратт. Рейно вновь обратился с просьбой отправить во Францию еще пять эскадрилий истребителей, а генерал Вейган сказал, что он крайне нуждается в дневных бомбардировщиках, чтобы восполнить нехватку войск. Я заверил их, что вопрос относительно усиления воздушной поддержки Франции будет тщательно и сочувственно рассмотрен военным кабинетом, как только я вернусь в Лондон; но я вновь подчеркнул, что было бы крупнейшей ошибкой лишить Соединенное Королевство его основных средств обороны метрополии.

В заключение я выразил самым официальным образом надежду, что, если произойдет какое-либо изменение положения, французское правительство немедленно даст знать английскому правительству для того, чтобы оно могло встретиться с ним в любом удобном месте прежде, чем французское правительство примет какое-либо окончательное решение, которое определит его действия во второй фазе войны.

В 5 часов вечера того же дня я сообщил военному кабинету о результатах моей миссии.

Я охарактеризовал состояние французских армий, как оно было доложено на совещании генералом Вейганом.

Генерал Вейган, очевидно, не видел для Франции никакой возможности продолжать сражаться, а маршал Петэн уже решил, что необходим мир. Он считал, что немцы систематически разрушают Францию и что его долг – спасти остальную часть страны. Я упомянул о меморандуме на эту тему, который он показал Рейно, но не оставил ему.

«Не может быть никаких сомнений, – сказал я, – что Петэн сейчас опасный человек: он всегда был пораженцем, даже в последнюю войну».

Наряду с этим Рейно как будто был преисполнен решимости продолжать сражаться, а генерал де Голль, участвовавший вместе с ним в совещании, высказывался за продолжение партизанских военных действий. Он был молод и энергичен и произвел на меня весьма благоприятное впечатление. Я считал вероятным, что в случае краха нынешнего фронта Рейно предложит ему взять на себя командование. Адмирал Дарлан также заявил, что он никогда не сдаст французский флот неприятелю: в крайнем случае он отправит флот в Канаду, хотя это предложение могут отклонить французские политические деятели.

Было ясно, что организованное сопротивление Франции близится к концу и что сейчас заканчивается одна из глав истории нынешней войны. Французы, возможно, будут какими-то средствами продолжать борьбу. Возможно, будет существовать даже два французских правительства: одно – заключившее мир и другое – организовавшее сопротивление с территорий французских колоний, продолжая войну на море с помощью французского флота, а во Франции – с помощью партизан. Преждевременно было говорить что-либо определенное. Хотя в течение какого-то периода нам, возможно, все еще придется кое-что отправлять для поддержки во Францию, мы должны сейчас сосредоточить наши главные усилия на обороне нашего острова.

Глава восьмая

Оборона метрополии

(июнь)

Тот, кто будет читать эти страницы в предстоящие годы, должен понимать, как густа и непроницаема завеса неизвестного. Теперь, в свете позднейших событий, легко установить, чего мы не знали или по поводу чего мы слишком тревожились, в чем мы проявляли беззаботность и в чем неповоротливость. На протяжении двух месяцев нас дважды застигли полностью врасплох. Захват Норвегии и прорыв у Седана со всеми вытекающими отсюда последствиями показали убийственную силу германской инициативы. Что еще есть у них в запасе – подготовленное и разработанное до мельчайших деталей? Обрушатся ли они внезапно, как гром среди ясного неба, с новым оружием, точными планами и превосходящей силой на наш почти совершенно не оснащенный и безоружный остров в каком-либо из десятка или пары десятков возможных пунктов высадки десанта? Или же они направятся в Ирландию? Очень глуп будет тот, кто, несмотря на всю ясность и уверенность своего мышления, не посчитается с какой-либо возможностью, против которой следует принять меры.

Я всегда был уверен, что мы должны победить, и тем не менее всегда меня подталкивала обстановка, и я был очень рад, что имел возможность проводить свои взгляды в жизнь. День 6 июня был для меня днем активной и небесплодной работы. Записки, продиктованные мною утром, когда я лежал в постели и мысленно обозревал мрачный горизонт, показывают разнообразие вопросов, по которым необходимо было давать указания.

Во-первых, я обратился к министру снабжения (Герберту Моррисону) с просьбой представить отчет о различных приспособлениях, связанных с нашими ракетами и взрывателями мгновенного действия, используемыми против самолетов; в этой области был достигнут некоторый прогресс. Я обратился также к министру авиационной промышленности (лорду Бивербруку) с просьбой представлять еженедельные доклады о конструировании и производстве автоматических прицелов для бомбометания, радиопеленгаторов для низких высот и локаторов. Я сделал это для того, чтобы обратить внимание этих двух новых министров и их огромных министерств на вопросы, которыми я уже давно особенно интересовался. Я попросил военно-морское министерство временно передать истребительной авиации по крайней мере 50 обученных и полуобученных пилотов. Впоследствии 55 пилотов действительно приняли участие в великой воздушной битве. Я просил разработать план ударов по Италии путем воздушных налетов на Турин и Милан в случае, если она вступит в войну против нас. Я предложил военному министерству представить планы формирования голландской бригады в соответствии с желанием находившегося в изгнании голландского правительства, а также просил министра иностранных дел ускорить признание бельгийского правительства, независимого от короля, находившегося в плену, в качестве единственной законной бельгийской власти, а также принять меры к поощрению мобилизации в Югославии в качестве контрмеры против итальянских угроз. Я просил, чтобы аэродромы в Бардуфоссе и Скаарнландсе, которые мы построили в районе Нарвика и которые должны были в ближайшее время покинуть, были бы приведены в негодность на возможно более длительный срок с помощью зарытых там бомб замедленного действия. Я вспомнил, как эффективно немцы таким методом помешали нам в 1918 году пользоваться железными дорогами после того, как они окончательно отступили. Увы! Бомб замедленного действия в сколько-нибудь значительном количестве у нас не было.

Ввиду угрозы военных действий со стороны Италии меня беспокоил тот факт, что в гавани Мальты для ремонта находилось много кораблей. Я написал длинное распоряжение министру снабжения о рубке леса и производстве лесоматериалов в метрополии. Это был один из важнейших методов сокращения объема нашего импорта. К тому же предстоял длительный период, в течение которого мы не могли получать лес из Норвегии.

Я стремился иметь больше регулярных войск для воссоздания и расширения армии. Войны не выигрываются с помощью героической милиции.

Это было время, когда вся Англия работала, боролась всеми силами и была объединена, как никогда. Мужчины и женщины работали у станков и машин на предприятиях, пока не падали от истощения, и тогда приходилось приказывать им отправляться домой в то время, как их рабочие места занимались следующей сменой, приходившей раньше времени. Все мужчины и многие женщины горели желанием иметь оружие. Кабинет и правительство были тесно спаяны узами, память о которых все еще дорога всем. Народ, казалось, был совершенно свободен от чувства страха, и его представителями в парламенте владело то же настроение. В отличие от Франции, мы не находились под немецким игом.

Ничто так не волнует англичанина, как угроза вторжения, которого в Англии не знали на протяжении тысячелетия. Широкие массы народа были преисполнены решимости победить или умереть. Совершенно не было необходимости поднимать их дух с помощью ораторского искусства. Слушая меня, они были рады, что я выражаю их чувства и обосновываю то, что они намереваются или пытаются сделать. Единственное разногласие было с теми, кто желал сделать больше, чем возможно, и кто полагал, что безумием можно добиться более действенных результатов.

Ввиду нашего решения отправить обратно во Францию единственные две хорошо вооруженные дивизии стало еще более необходимым принять все возможные меры к обороне острова от прямого нападения. Самая непосредственная опасность, очевидно, заключалась в парашютных десантах и, что еще хуже, в высадке сравнительно небольших, но весьма подвижных немецких танковых сил, которые могли расчленить и дезорганизовать нашу оборону, как они это сделали, устремившись на Францию.

В эти дни я опасался больше всего высадки немецких танков на наш берег. Поскольку меня привлекала идея высадки танков на их побережье, я, естественно, полагал, что у них может быть такое же намерение. У нас почти не было противотанковых пушек и боеприпасов и даже обыкновенной полевой артиллерии. О том, до чего мы дошли, готовясь отразить эту опасность, свидетельствует следующий инцидент. Я посетил наше побережье в заливе Сен-Маргарет, вблизи Дувра. Бригадный генерал сообщил мне, что в его бригаде имеются всего три противотанковые пушки, прикрывающие четыре или пять миль этой весьма угрожаемой береговой линии обороны. Он заявил, что имеет только по шесть снарядов на пушку, и спросил меня слегка вызывающим тоном, правильно ли он поступит, разрешив своим людям сделать выстрел для практики с тем, чтобы они по крайней мере знали, как работает орудие. Я ответил, что мы не можем позволить себе расходовать снаряды «для практики» и что огонь нужно открывать в последний момент с самой близкой дистанции.

Я хотел, чтобы наша армия вновь приобрела выправку и свои боевые качества, но этому вначале мешало то обстоятельство, что много войск было занято возведением укреплений в своих собственных районах или на побережье.

Премьер-министр – военному министру 25 июня 1940 года

«Поразительно, что только 57 тысяч человек (гражданских лиц) заняты на всех этих работах (по возведению укреплений). К тому же я опасаюсь, что на оборонительных работах войска используются в большом количестве. В нынешней стадии у них должны быть строевые занятия и учения, по крайней мере, в течение восьми часов в день, включая четко проводимые каждое утро смотры.

Вся необходимая рабочая сила должна быть взята из гражданских источников. Во время моего посещения Восточной Англии я убедился, что чрезвычайно трудно найти хоть один батальон в сборе в строю. Строевые части бригадных групп не следует использовать ни для охраны уязвимых пунктов, ни для возведения укреплений. Естественно, подобное изменение нельзя произвести сразу, но прошу Вас представить Ваши предложения о том, как произвести такое изменение возможно скорее».

Премьер-министр – министру информации 26 июня 1940 года

«Нужно попросить прессу и радио сообщать о воздушных налетах

в спокойных тонах и проявлять к ним все меньше интереса. Факты нужно отмечать без особенного подчеркивания и без крупных заголовков. Народ должен привыкнуть относиться к воздушным налетам как к чему-то обычному. Не следует точно указывать, какие местности пострадали от налета.

Фотоснимки разрушенных домов публиковать не нужно, если в них нет чего-либо весьма особенного или если они не служат иллюстрацией хорошей работы убежищ Андерсона. Надо понять, что огромное большинство народа не терпит ущерба от единичного воздушного налета и потому вряд ли у него создастся тяжелое впечатление, если оно не будет ему навязано. Каждый должен научиться так относиться к воздушным налетам и сигналам воздушной тревоги, как если бы они представляли собой не что иное, как грозу. Передайте это, пожалуйста, газетам и убедите их в необходимости помочь».

Впервые за 125 лет на противоположном берегу узкого пролива теперь расположился могущественный противник. В этих условиях нам пришлось провести огромную работу по созданию крупных воинских формирований и разветвленной системы обороны, чтобы в случае появления войск вторжения уничтожить их, ибо иного выхода у нас не было. Обе стороны должны были придерживаться правила «убивать или быть убитым». Теперь в общий план обороны можно было включить войска внутренней обороны.

25 июня командующий армией метрополии генерал Айронсайд доложил свои планы начальникам штабов. Эти планы, конечно, были тщательно изучены экспертами, и я лично рассмотрел их с немалым вниманием. В общем они были одобрены.

Этот первоначальный набросок большого будущего плана имел три главных элемента:

во-первых, укрепленная «корка» на тех участках побережья, где вторжение было вероятным; войска, оборонявшие эти участки, должны сражаться там, где они находились, при поддержке ближайших подвижных резервов;

во-вторых, линия противотанковых препятствий, занимаемая частями внутренней обороны, простирающаяся до восточного центра Англии и защищающая Лондон и большие промышленные центры от атак танков;

в-третьих, за этой линией располагаются общие резервы, предназначенные для главных контрнаступательных действий.

На протяжении недель и месяцев в этот план непрерывно вносились дополнения и уточнения, но общая концепция осталась нетронутой. Все войска в случае нападения должны были твердо занимать не только линейную, но и круговую оборону в то время, как другие войска были бы быстро двинуты для уничтожения нападающих, независимо от того, появились они с моря или с воздуха. Войска, которые были бы отрезаны и не смогли сразу получить помощь, не должны были ограничиваться простым удержанием своих позиций. Были подготовлены активные меры для того, чтобы тревожить противника с тыла, мешать его коммуникациям и уничтожать материальную часть, как это весьма успешно делали русские, когда немцы хлынули в их страну годом позднее.

Имелся общий план, разработанный, согласованный и всеобъемлющий.

Окончательно он был оформлен в следующем виде. Общее командование находилось в главном штабе в Лондоне. Вся Великобритания и Северная Ирландия были разделены на семь военных округов; последние в свою очередь делились на корпусные и дивизионные участки. Округа, корпуса и дивизии обязаны были держать определенную часть своих сил в подвижном резерве, выделяя лишь минимум для обороны своих собственных позиций. Постепенно в тылу участков побережья были созданы зоны обороны в каждом дивизионном и корпусном участке и далее в округах, причем вся система оборонительных сооружений простиралась в глубину на 100 миль или даже больше. А за этим был возведен главный противотанковый рубеж, пересекавший Южную Англию и доходивший на севере до Ноттингемшира. Кроме того, имелся последний резерв, непосредственно подчиненный командующему всеми внутренними войсками. Мы стремились к тому, чтобы этот резерв был возможно более крупным и подвижным.

В рамках этой общей структуры имелось много отклонений. Был специально изучен каждый из наших портов на восточном и южном побережье. Прямая фронтальная атака на защищаемый порт считалась маловероятной; все эти порты были превращены в укрепленные пункты, одинаково способные обороняться как с суши, так и с моря. На площади во много тысяч квадратных миль в Англии были установлены препятствия, чтобы помешать высадке воздушно-десантных войск. Все наши аэродромы, радарные станции и склады горючего, которых летом 1940 года насчитывалось 375, нуждались в обороне специальными гарнизонами и своими собственными летчиками. Многие тысячи «уязвимых пунктов» – мостов, электростанций, складов, важнейших предприятий и т. п. – приходилось охранять днем и ночью от диверсий или внезапного нападения. Были подготовлены планы немедленного уничтожения ресурсов, которые могли бы в случае их захвата быть полезными неприятелю. Уничтожение портовых сооружений, создание воронок на главных дорогах, вывод из строя автотранспорта, телефонных и телеграфных узлов, подвижного состава и путей, прежде чем мы потеряли бы контроль над ними, – все это было запланировано до мельчайших деталей. Однако, несмотря на эти разумные и необходимые меры предосторожности, в которых гражданские ведомства неустанно помогали военным, вопрос о «политике выжженной земли» не стоял. Народ должен был защитить Англию, но не разрушать ее.

Глава девятая

Агония Франции

13 июня я предпринял последнюю поездку во Францию, после чего не был там четыре года почти день в день. Французское правительство переехало в Тур, и напряженность непрерывно нарастала. Я взял с собой Эдуарда Галифакса и генерала Исмея; согласие отправиться с нами выразил также Макс Бивербрук.

Когда мы прибыли в Тур, выяснилось, что накануне ночью аэропорт подвергся ожесточенной бомбардировке. Несмотря на воронки, нашему самолету и всему нашему эскорту удалось плавно приземлиться. Все увеличивавшийся развал в делах почувствовался сразу. Никто не пришел встречать нас, и, очевидно, никто нас и не ждал. На машине начальника аэродрома мы поехали в город, направляясь в префектуру, где, как нам сообщили, разместилось французское правительство. Никого из влиятельных людей там не было, но нам сказали, что Рейно выехал на машине в город и что вскоре должен также прибыть министр внутренних дел Мандель.

Поскольку время приближалось к 2 часам дня, я настаивал на том, что следует позавтракать. Переговорив, мы двинулись по улицам, запруженным машинами беженцев. У большинства машин наверху лежал неизменный матрац; машины были набиты вещами. Мы разыскали кафе, но оно оказалось закрытым. После некоторых объяснений нам подали еду.

Затем мы вернулись в префектуру, где нас ждал министр внутренних дел Мандель. Этот преданный секретарь Клемансо и продолжатель дела его жизни, казалось, был в прекрасном настроении. Его точка зрения была проста: нужно бороться до конца во Франции для того, чтобы прикрывать переброску возможно больших сил в Африку.

Но вот прибыл Рейно. Вначале казалось, что он находится в подавленном состоянии. Генерал Вейган сообщил ему, что французские армии измотаны. Линия фронта прорвана во многих местах; беженцы устремились потоком по всем дорогам страны. Во многих воинских частях царит беспорядок. Рейно намерен был отправить в тот день новое послание Рузвельту и сообщить ему, что пришел последний час и что судьба дела союзников находится в руках Америки. Возникает вопрос о заключении перемирия и мира.

Рейно заявил далее, что накануне совет министров поручил ему выяснить, какова будет позиция Англии в случае, если произойдет худшее. Сам он ни на секунду не забывал о торжественном обязательстве, в силу которого никто из союзников не должен заключать сепаратный мир. Генерал Вейган и другие указывали, что Франция уже пожертвовала всем ради общего дела. У нее ничего не осталось, но ей удалось значительно ослабить общего врага. Поймет ли Великобритания суровые факты, с которыми столкнулась Франция? Официальная английская запись этой беседы гласит:

«Черчилль сказал, что Великобритания понимает, как много испытаний пришлось вынести и приходится выносить Франции сейчас. Приходит и очередь Великобритании, и она к этому готова. Она сожалеет о том, что ее вклад в борьбу на суше в настоящее время так незначителен вследствие неудач, явившихся результатом примененной на севере согласованной стратегии. Англичане еще не испытали немецкого удара, но представляют себе, какова его сила. Тем не менее у них одна мысль: выиграть войну и уничтожить гитлеризм. Этой цели подчинено все; помешать достижению этой цели не могут никакие трудности, никакие несчастья. Черчилль получил заверения в способности Англии к выносливости и настойчивости, в ее способности наносить ответные удары, пока враг не будет разбит. Поэтому англичане хотели бы надеяться, что Франция будет продолжать сражаться южнее Парижа и до самого моря, а если будет необходимость, то и в Северной Африке. Необходимо во что бы то ни стало выиграть время. Период ожидания не безграничен. Обязательство со стороны Соединенных Штатов значительно сократило бы его. Столь же ясно, что иной курс означает уничтожение Франции. Гитлер не будет придерживаться никаких обязательств. Если, с другой стороны, Франция будет продолжать борьбу с помощью превосходного флота своей великой империи, а ее армия будет продолжать партизанские военные действия в гигантском масштабе, если Германии не удастся уничтожить Англию, – а Германия должна сделать это или погибнуть, – если могущество Германии в воздухе будет затем уничтожено, то тогда все ненавистное здание нацистской империи рухнет. При условии получения немедленной помощи от Америки, а быть может и объявления войны, победа не столь далека. Во всяком случае Англия будет при всех обстоятельствах продолжать сражаться. Она не отказалась и не откажется от своей решимости: никаких условий, никакой капитуляции. У нее две возможности – смерть или победа. Таков его ответ на вопрос Рейно.

Рейно ответил, что он никогда не сомневался в решимости Англии. Он хотел бы, однако, знать, какова будет реакция английского правительства при некоторых обстоятельствах.

Таким образом, вопрос к Англии может быть сформулирован следующим образом:

«Признаете ли вы, что Франция отдала свои лучшие силы, свою молодежь и цвет нации; что больше она ничего сделать не может и что она вправе, будучи лишена возможности вносить какой-либо дальнейший вклад в общее дело, заключить сепаратный мир, сохраняя солидарность в соответствии с торжественным соглашением, заключенным тремя месяцами ранее?»

Черчилль сказал, что Англия ни в коем случае не станет терять время и энергию на упреки и взаимные обвинения. Это не значит, что она согласится с действиями, которые противоречат недавнему соглашению. Первым шагом должно явиться новое послание Рейно, в котором он прямо поставил бы президента Рузвельта перед создавшимся положением. Следует выждать ответа, прежде чем принимать какое-либо решение. Если Англия выиграет войну, Франция будет восстановлена во всем ее достоинстве и величии».

Тем не менее я считал поднятый вопрос настолько серьезным, что попросил дать мне возможность посоветоваться со своими коллегами, прежде чем ответить на него. Лорды Галифакс и Бивербрук, а также другие члены нашей группы вышли в мокрый от дождя, но залитый солнцем сад, где мы беседовали в течение получаса. По возвращении я вновь изложил нашу позицию. Мы не можем согласиться на сепаратный мир Франции ни при каких обстоятельствах.

Нашей военной целью остается полный разгром Гитлера, и мы считаем, что еще можем этого добиться. Мы поэтому не можем освободить Францию от ее обязательства. Что бы ни произошло, мы ни в чем Францию упрекать не будем; но это не означает согласия освободить ее от принятого ею обязательства. Я настаивал, чтобы французы обратились к президенту Рузвельту с новым призывом, который мы поддержали бы из Лондона. Рейно дал согласие и обещал, что французы будут держаться, пока не станет известен результат его последнего обращения.

После нашего отъезда из Тура, примерно в половине шестого вечера, Рейно снова созвал заседание своего кабинета. Было принято решение о переезде французского правительства в Бордо, и Рейно отправил телеграмму Рузвельту с отчаянным призывом о помощи, хотя бы американским флотом.

В 10 часов 15 минут вечера я сделал новый доклад кабинету. Мой отчет был подтвержден двумя моими спутниками. Мы еще заседали, когда прибыл посол Кеннеди с ответом президента Рузвельта на обращение Рейно от 10 июня.

Президент Рузвельт – Рейно 13 июня 1940 года

«Ваше послание от 10 июня глубоко взволновало меня. Как я уже сообщал Вам и Черчиллю, правительство США делает все, что в его силах, чтобы предоставить союзным правительствам материалы, которых они так срочно требуют, и мы удваиваем свои усилия, стремясь сделать еще больше. Это объясняется тем, что мы верим и поддерживаем идеалы, ради которых союзники сражаются.

Великолепное сопротивление французских и английских армий произвело глубокое впечатление на американский народ.

На меня лично особенно сильное впечатление произвело Ваше заявление о том, что Франция будет продолжать сражаться во имя демократии, даже если это означало бы медленное отступление в Северную Африку и к Атлантике.

Исключительно важно помнить, что французский и английский флоты продолжают господствовать в Атлантике и на других океанах; следует также помнить, что для содержания всех армий необходимы важные материалы из внешнего мира.

Меня также весьма ободрило сделанное на днях заявление премьер-министра Черчилля относительно продолжающегося сопротивления Британской империи, и эту решимость, очевидно, разделяет в одинаковой степени великая Французская империя во всем мире. В международных делах военно-морское могущество по-прежнему сохраняет свое значение для истории, как это хорошо известно адмиралу Дарлану».

Все мы считали, что президент зашел очень далеко. Он уполномочил Рейно опубликовать его послание от 10 июня с учетом всего, что оно означает, а теперь прислал этот грозный ответ. Если Франция после этого решит терпеть новые муки войны, то на Соединенные Штаты ляжет серьезная обязанность вступить в войну. Во всяком случае в этом послании имелись два момента, равносильных вступлению в войну: во-первых, обещание всевозможной материальной поддержки, что подразумевало активную помощь; во-вторых, призыв продолжать борьбу, даже если правительство будет совершенно изгнано из Франции. Я немедленно передал президенту нашу благодарность и постарался также объяснить Рейно послание президента в самом благоприятном смысле. Быть может, эти моменты были слишком подчеркнуты, но необходимо было максимально использовать все, что мы имели или могли получить.

Бывший военный моряк – президенту Рузвельту

13 июня 1940 года

«Посол Кеннеди сообщит Вам о состоявшейся сегодня встрече англичан с французами в Туре; нашу запись беседы я ему показал.

Пока мы летели обратно, было получено Ваше великолепное послание, и по моем прибытии посол Кеннеди мне его доставил. Оно произвело глубокое впечатление на английский кабинет, который желает, чтобы я передал Вам нашу благодарность, но, г-н президент, я должен сказать Вам, что считаю исключительно важным, чтобы это послание было опубликовано завтра, 14 июня, с тем, чтобы оно могло сыграть решающую роль, изменив ход мировой истории.

Я уверен, что оно придаст французам решимость не дать Гитлеру возможности состряпать мир с Францией. Ему мир этот нужен для того, чтобы уничтожить нас и сделать большой шаг вперед к мировому господству. Все далеко идущие планы стратегического, экономического и морального порядка, которые содержатся в Вашем послании, могут оказаться мертворожденными, если французы сейчас выйдут из войны.

Поэтому я очень прошу, чтобы это послание было опубликовано сейчас. Мы вполне понимаем, что как только Гитлер убедится, что он не может продиктовать нацистский мир в Париже, он обратит свою ярость против нас. Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы противостоять ей, и, если нам это удастся, перед нами широко раскроются новые ворота в будущее и все будет спасено даже в самую последнюю минуту».

На другой день была получена телеграмма от президента, который сообщал, что он не может согласиться на опубликование его послания к Рейно. По словам Кеннеди, сам президент хотел бы это сделать, но государственный департамент, вполне сочувствуя его взглядам, все же усматривает в этом серьезнейшую опасность. Президент поблагодарил меня за сообщение о встрече в Туре и поздравил английское и французское правительства с мужеством их войск. Он повторял свои заверения о предоставлении всех возможных материалов и снаряжения. Он указывал затем, что поручил послу Кеннеди довести до моего сведения, что его послание от 13 июня никаким образом не имело целью обязывать и оно не обязывает правительство Соединенных Штатов принять участие в военных действиях. Согласно американской конституции никто, кроме конгресса, не может брать на себя обязательства такого порядка.

Президент придавал особое значение вопросу о французском флоте. Конгресс, по желанию президента, ассигновал 50 миллионов долларов для снабжения продовольствием и одеждой гражданских беженцев во Франции. Наконец, президент заверял меня, что он вполне понимает все значение и важность того, что я изложил в своем послании.

Эта телеграмма вызвала разочарование.

Все мы, сидевшие за столом, хорошо понимали, какому риску подвергался президент, поскольку его могли обвинить в превышении конституционных полномочий и он, следовательно, мог из-за этого потерпеть поражение на приближавшихся выборах, от которых зависела наша судьба и многое другое.

В своем ответе я попытался вооружить президента некоторыми доводами, которые он мог бы использовать, чтобы убедить других в том, какая опасность будет угрожать Соединенным Штатам, если падет Европа, а Англия потерпит неудачу. Дело тут заключалось не в чувствах – это был вопрос жизни и смерти.

Бывший военный моряк – президенту Рузвельту

14 – 15 июня 1940 года

«Я благодарен Вам за Вашу телеграмму, ее решающие абзацы я передал Рейно, которому я перед этим внушил более радужные надежды. Я уверен, что он будет разочарован отказом опубликовать послание. Я понимаю все Ваши трудности с американским общественным мнением и конгрессом, но события развиваются вниз по наклонной плоскости таким темпом, что они выйдут из-под контроля американского общественного мнения к моменту, когда оно наконец станет зрелым. Лично я убежден, что в конце концов Америка пойдет на все, но дело в том, что нынешний момент является в высшей степени критическим для Франции. Декларация, в которой было бы сказано, что Соединенные Штаты в случае необходимости вступят в войну, могла бы спасти Францию. В противном случае сопротивление Франции может через несколько дней прекратиться, и мы останемся одни.

Нынешнее правительство и я лично никогда не откажемся послать флот за Атлантический океан, если сопротивление здесь будет сломлено, но в борьбе может наступить такой момент, когда нынешние министры уже не будут управлять делами и когда можно будет получить очень легкие условия для Британского острова путем превращения его в вассальное государство гитлеровской империи. Для заключения мира будет, несомненно, создано прогерманское правительство, которое может предложить вниманию потрясенной и голодающей страны доводы почти неотразимой силы в пользу полного подчинения воле нацистов.

Судьба английского флота, как я указывал Вам, сыграла бы решающую роль для будущего Соединенных Штатов, ибо, если он будет присоединен к флотам Японии, Франции и Италии и к огромным ресурсам германской промышленности, в руках Гитлера окажется подавляющее морское могущество.

Конечно, он может пользоваться этим с милосердной умеренностью. Но, с другой стороны, он может поступить и иначе. Такой переворот в морском могуществе может произойти очень скоро и, несомненно, задолго до того, как Соединенные Штаты смогут подготовиться к сопротивлению. Если нас разобьют, Вы вполне можете оказаться перед лицом Соединенных Штатов Европы под нацистским господством, Соединенных Штатов Европы гораздо более многочисленных, сильных и лучше вооруженных, чем Новый Свет.

Я хорошо знаю, г-н президент, что Вы своим взором уже проникли в глубь этой пропасти, но я считаю себя вправе указать на жизненно важное значение, которое имеют для американских интересов наша битва и битва за Францию.

Я посылаю Вам через посла Кеннеди документ о численности эсминцев, приготовленный военно-морским штабом для Вашего сведения. Если будет необходимо – а нам это будет необходимо – держать большинство наших эсминцев у восточного побережья для защиты от вторжения, то как сможем мы справиться с германо-итальянской атакой на суда, везущие продовольствие и поддерживающие торговлю, от которых зависит наше существование? Присылка 35 эсминцев, как я уже указывал, заполнит брешь, пока к концу года не будут построены наши новые корабли. Это определенно практический, а пожалуй, и решающий шаг, который можно сделать немедленно, и я самым серьезным образом прошу Вас взвесить мои слова».

Положение на французском фронте тем временем все более ухудшалось. В результате операции немецких войск северо-западнее Парижа, в которых мы потеряли 51-ю дивизию, противник к 9 июня вышел к нижнему течению Сены и Уазы. На южных берегах этих рек рассеянные остатки французских 10-й и 7-й армий спешно создавали оборону; они были оторваны друг от друга, и, чтобы заполнить брешь, был выведен гарнизон столицы, так называемая парижская армия, и направлен на фронт.

Далее на восток, вдоль Эны, 6, 4 и 2-я армии находились в гораздо лучшем положении. В их распоряжении имелись три недели, в течение которых они могли развернуться и принять все присланные им подкрепления. В течение всего дюнкеркского периода и наступления на Руан они оставались в сравнительно спокойном положении, но не располагали достаточной численностью для удержания своего стомильного фронта, и противник использовал это время для сосредоточения против них большого количества дивизий, чтобы нанести окончательный удар. 9 июня удар этот был нанесен. Несмотря на ожесточенное сопротивление, французы сейчас сражались с огромным упорством, немцы захватили плацдармы на пространстве от Суассона до Ретеля, а в ближайшие два дня эти плацдармы были расширены до самой Марны.

А как было с линией Мажино и ее защитниками? До 14 июня атаки здесь не предпринимались, и некоторые соединения армии, оставляя позади себя гарнизонные части, начали соединяться, когда они могли это делать, с быстро отступавшими армиями центра. Но было уже слишком поздно. В этот день линия Мажино была прорвана перед Саарбрюккеном и через Рейн у Кольмара; отступавшим французам был навязан бой, и они не смогли от него уклониться.

Через два дня путь отступления им был отрезан немецкими войсками, совершившими прорыв у Безансона. Более 400 тысяч солдат и офицеров были окружены без надежды на спасение. Многие окруженные гарнизоны держались отчаянно; они согласились капитулировать только после перемирия, когда были направлены французские офицеры, чтобы передать им приказы о капитуляции. Последние форты выполнили приказ о сдаче 30 июня, причем командующий заявлял, что его оборонительные сооружения все еще нетронуты по всей линии.

Таким образом, крупная беспорядочная битва подошла к концу на всем французском фронте. Остается лишь рассказать о незначительной роли, которую смогли сыграть англичане.

Генерал Брук отличился при отступлении к Дюнкерку и особенно в сражении у бреши, которую бельгийцы открыли своей капитуляцией. Мы поэтому решили назначить его командующим английскими войсками, остававшимися во Франции, а также всеми подкреплениями, пока их численность не станет достаточной для того, чтобы было оправдано присутствие лорда Горта в качестве командующего экспедиционной армией. Брук прибыл во Францию и 14 июня встретился с генералами Вейганом и Жоржем. Вейган заявил, что французские войска больше не способны к организованному сопротивлению или согласованным действиям. Французская армия разбилась на четыре группы, из которых 10-я армия находилась дальше всех на западе. Вейган сообщил также ему, что союзные правительства согласились создать плацдарм на полуострове Бретань, который надо совместно удерживать французскими и английскими войсками на линии, проходящей через Ренн на юг и на север. Вейган приказал Бруку развернуть свои войска для обороны на линии, проходящей через этот город.

После беседы с французскими командующими, рассмотрев в своем штабе ухудшавшуюся с каждым часом обстановку, генерал Брук сообщил военному министерству и по телефону Идену, что положение безнадежное. Присылку подкреплений надо было полностью прекратить, и остатки английской экспедиционной армии, насчитывавшие 150 тысяч человек, следовало немедленно эвакуировать. Были отданы соответствующие приказы. Брука освободили от участия во французском командовании. Началась обратная погрузка огромного количества материалов, техники и людей. Высадившиеся передовые подразделения канадской дивизии погрузились обратно на свои корабли, а 52-я дивизия, которая, за исключением ее 157-й бригады, еще не ввязалась в боевые действия, отступила к Бресту. Английские войска, подчиненные французской 10-й армии, остались на месте, но все другие наши войска погрузились на корабли в Бресте, Шербуре, Сен-Мало и Сен-Назере. 15 июня наши войска были изъяты из подчинения командующему французской 10-й армией, а на следующий день, когда она отступила далее на юг, они двинулись в направлении Шербура. 17 июня было объявлено, что правительство Петэна запросило перемирия, приказав всем французским войскам прекратить боевые действия; оно даже не сообщило об этом нашим войскам. Генералу Бруку было соответственно приказано отойти со всеми войсками, которые он мог погрузить на суда, и со всем снаряжением, которое он мог спасти.

Мы повторили теперь в значительном масштабе, хотя и с более крупными судами, дюнкеркскую эвакуацию. Свыше двадцати тысяч польских солдат и офицеров, отказавшихся капитулировать, пробились к морю и были доставлены на наших кораблях в Англию. Немцы повсюду преследовали наши войска. На Шербурском полуострове утром 18 июня они находились в соприкосновении с нашим арьергардом в десяти милях южнее гавани. Последний корабль ушел в 4 часа дня, когда противник находился в трех милях от порта. Пленных было взято очень мало.

В общей сложности из всех французских портов было эвакуировано 136 тысяч английских солдат и офицеров и 310 орудий, а вместе с поляками 156 тысяч человек.

Чтобы ослабить впечатление от предстоящей капитуляции Франции, необходимо было обратиться к премьер-министрам доминионов с посланием, которое показало бы им, что наша решимость продолжать борьбу в одиночестве основана не на упрямстве или отчаянии, а также убедило бы их с помощью практических и технических соображений, о которых они могли и не знать, в реальной силе нашей позиции. Поэтому во второй половине 16 июня – дня и без того загруженного – я продиктовал следующее послание:

Премьер-министр – премьер-министрам Канады, Австралии, Новой Зеландии и Южной Африки

16 июня 1940 года

(После некоторых вступительных фраз, обращенных к каждому из них.)

«Я не считаю, что мы не в силах справиться с положением. Отнюдь нельзя считать определенным, что французы не будут продолжать сражаться в Африке и на море, но, как бы они ни поступили, Гитлеру придется либо разбить нас на нашем острове, либо проиграть войну. Главную опасность для нас представляют его массированные воздушные бомбардировки, соединенные с высадкой парашютно-десантных войск и попытками высадить силы вторжения морским путем.

Хотя мы понесли большие потери в результате оказанной французам помощи и во время дюнкеркской эвакуации, нам удалось сберечь нашу истребительную авиацию. Я счастлив сообщить вам, что наша авиация сейчас так же сильна, как и раньше, и что машины прибывают потоком гораздо быстрее, чем когда-либо раньше; по существу, лимитирующим фактором сейчас стали пилоты. Конечно, по численности немцы намного превосходят нас, но не настолько, чтобы лишить нас хорошей и обоснованной перспективы измотать их после нескольких недель или даже месяцев борьбы в воздухе. Тем временем наша бомбардировочная авиация, конечно, будет все время наносить удары по немецким ключевым пунктам, особенно по нефтеперегонным и авиационным заводам и по их скученной и централизованной военной промышленности в Руре.

Следует помнить, что сейчас, когда английская экспедиционная армия вернулась в метрополию и широко перевооружилась или перевооружается если не в континентальном масштабе, то, во всяком случае, в размере, достаточном для обороны метрополии, мы имеем гораздо более крупные военные силы на нашем острове, чем когда-либо в прошлую или нынешнюю войну. Поэтому мы надеемся, что неприятельские войска, которые могут быть сброшены с воздуха или высажены в результате морского налета, будут уничтожены.

Я объяснил вам это подробно, дабы показать солидные основы, на которых покоится наша решимость не допустить, чтобы судьба Франции, какова бы она ни была, могла удержать нас от борьбы до конца. Я лично верю, что зрелище ожесточенной борьбы и резни на нашем острове побудит Соединенные Штаты вступить в войну, и если мы даже будем разбиты вследствие превосходящей численности неприятельской авиации, всегда останется возможность, как я указывал палате общин в своей последней речи, послать наши флоты за океан, где они будут защищать империю и дадут ей возможность продолжать войну и блокаду, надеюсь, совместно с Соединенными Штатами, пока гитлеровский режим не рухнет от напряжения. Мы дадим вам знать на каждом этапе, как вы можете помочь, будучи уверены, что вы сделаете все, что в человеческих силах, так же, как и мы со своей стороны преисполнены решимости сделать то же самое».

Изложив письменно свои убеждения, я почувствовал себя спокойным и уверенным, и, прочитав послание в последний раз, перед тем как отправить его, я ощутил прилив трезвой уверенности. События, безусловно, оправдали эту уверенность. Сбылось все.

Глава десятая

Бордоское перемирие

Теперь мы должны покинуть арену военной катастрофы и обратиться к потрясениям, которые испытывал французский кабинет, и к лицам, окружавшим его в Бордо.

Рейно прибыл в новую резиденцию правительства из Тура вечером 14 июня. Примерно в 9 часов он принял английского посла. Сэр Рональд Кэмпбелл сообщил Рейно, что правительство его величества намерено настаивать на условиях соглашения от 28 марта, обязывающего обе стороны не заключать никаких сделок с противником. Кэмпбелл предложил также предоставить все необходимые суда в случае, если французское правительство решит переехать в Северную Африку. Оба эти заявления соответствовали инструкциям, имевшимся у посла.

Утром 15 июня Рейно вновь принял посла и сообщил ему о своем окончательном решении разделить правительство на две части и создать центр власти за морем. Такая политика, очевидно, повлекла бы за собой уход французского флота в порты за пределами господства немцев. Позднее в то же утро был получен ответ президента Рузвельта на обращение Рейно от 13 июня. К этому моменту все министры уже прибыли в Бордо, и заседание совета министров было назначено на вторую половину дня.

Генерал Вейган уже в течение нескольких дней был убежден, что всякое дальнейшее сопротивление бесполезно. Поэтому он хотел заставить французское правительство просить о перемирии, пока французская армия оставалась еще достаточно дисциплинированной и сильной, чтобы поддерживать порядок внутри страны после поражения. Он заявлял премьер-министру, что французская армия больше сражаться не может и что пришла пора прекратить ужасную и бесполезную бойню, пока не наступила всеобщая анархия.

Поль Рейно, со своей стороны, понимал, что битва во Франции пришла к концу, но все еще надеялся продолжать войну из Африки и других территорий французской империи, а также с помощью французского флота. Ни одно из других государств, захваченных Гитлером, не вышло из войны. Эти государства на своей собственной земле физически были захвачены, но за морем их правительства сохраняли развевающийся флаг и дело нации. Рейно хотел следовать их примеру, располагая гораздо более солидными ресурсами. Рейно предлагал Вейгану письменное разрешение правительства отдать приказ о «прекращении огня». Вейган с возмущением отклонил мысль о военной капитуляции. «Он никогда не согласился бы, чтобы этот позор лег пятном на знамена французской армии».

Акт о капитуляции, которую он считал совершенно необходимой, должен был исходить от правительства и государства, а армия, которой он командовал, этому подчинилась бы. Действуя таким образом, генерал Вейган, хотя он был искренний и бескорыстный человек, вел себя неправильно. Он настаивал на праве солдата господствовать над должным образом созданным правительством республики и, таким образом, прекратить сопротивление не только Франции, но и ее империи, вопреки решению своего политического и законного главы.

Помимо этих формальностей и разговоров о чести французской армии, имелось и соображение практического порядка. Перемирие, формально заключенное французским правительством, означало бы конец войны для Франции. В результате переговоров часть страны могла бы оставаться неоккупированной и часть армии свободной; между тем в случае продолжения войны за морем все, кто не успел бежать из Франции, попали бы под прямой контроль немцев и миллионы французов были бы увезены в Германию в качестве военнопленных, не пользуясь защитой какого-либо соглашения. Это был веский довод, но решение должно было принять правительство республики, а не главнокомандующий войсками.

К сожалению, Рейно не был достаточно уверен в своем положении. За самонадеянным генералом вырисовывался силуэт прославленного маршала Петэна, центральной фигуры группы министров-пораженцев, которых Рейно так недавно и так неосторожно ввел в состав французского правительства и совета министров и которые все до одного были преисполнены решимости прекратить войну. За ними притаилась зловещая фигура Лаваля, который обосновался в ратуше Бордо, окруженный кликой взбудораженных сенаторов и депутатов. Сила и достоинство политики Лаваля заключались в ее простоте.

Франция не только должна заключить мир с Германией, но и перейти на другую сторону; она должна стать союзником завоевателя и своей верностью и услугами в борьбе против общего врага, находящегося по ту сторону Ла-Манша, спасти свои интересы и свои территории и закончить войну на стороне победителя. Очевидно, Рейно, измученный пыткой, через которую он прошел, не имел сил и энергии, чтобы выдержать такое испытание, которое было бы по плечу только Оливеру Кромвелю, Клемансо, Сталину или Гитлеру.

Во время дискуссии, происходившей во второй половине дня 15 июня, на которой присутствовал президент республики, Рейно, охарактеризовав положение своим коллегам, призвал маршала Петэна убедить генерала Вейгана в необходимости принять точку зрения кабинета. Трудно было бы найти худшего посланца. Маршал вышел из зала. Был объявлен перерыв. Через некоторое время Петэн вернулся с Вейганом, позицию которого он теперь поддерживал. В этот серьезный момент Шотан, занимавший важный министерский пост, внес коварное предложение, имевшее видимость компромисса и показавшееся привлекательным тем, кто колебался. От имени левых элементов кабинета он заявил, что Рейно прав, утверждая, что соглашение с неприятелем невозможно, но указал, что было бы благоразумно сделать жест, который объединил бы Францию. Необходимо выяснить у немцев, каковы условия перемирия, полностью сохраняя в то же время свободу отклонить их. Было решено просить согласия английского правительства на обращение к немцам для выяснения условий перемирия. Соответствующее послание было отправлено немедленно.

На следующее утро Рейно вновь принял английского посла. Посол сообщил Рейно, что Англия удовлетворит просьбу французов при условии, если французский флот будет выведен за пределы досягаемости для немцев, то есть если он будет отправлен в английские порты. Эти инструкции были переданы Кэмпбеллу по телефону из Лондона в целях экономии времени. В 11 часов, потеряв голову, совет министров вновь собрался на заседание.

Присутствовал президент Лебрен. На заседание был приглашен председатель сената Жанненэ для того, чтобы он цоддержал как от своего имени, так и от имени своего коллеги – председателя палаты депутатов Эррио предложение премьер-министра о переводе правительства в Северную Африку. В этот момент поднялся со своего места маршал Петэн и зачитал письмо, которое, как полагают, было написано для него кем-то другим; в этом письме сообщалось о его выходе из кабинета. Закончив речь, он приготовился покинуть комнату. Президент республики убедил Петэна остаться на своем посту с условием, что ответ ему будет дан в течение дня. Маршал жаловался также на затягивание обращения с просьбой о перемирии. Рейно ответил, что, когда просишь союзника освободить от обязательства, естественно, нужно ждать ответа. Затем заседание окончилось.

В эти дни английский военный кабинет находился в состоянии необычайного волнения. На заседании кабинета, происходившем утром 16 июня, мы прежде всего занялись ответом, который следовало дать на переданную накануне ночью просьбу Рейно о формальном освобождении Франции от ее обязательства по англо-французскому соглашению. Кабинет разрешил дать следующий ответ, составленный мною по его просьбе в смежной комнате. Ответ был отправлен из Лондона 16 июня в 12 часов 35 минут дня. Ответ содержал подтверждение и формальное повторение инструкций, переданных по телефону Кэмпбеллу рано утром.

Министерство иностранных дел – Р. Кэмпбеллу

«Передайте, пожалуйста, Рейно следующее послание, которое одобрено кабинетом:

Черчилль – Рейно 16 июня 1940 года 12.35 пополудни

«Наше соглашение, запрещающее сепаратные переговоры о перемирии или о мире, было заключено с Французской республикой, а не с каким-либо отдельным французским правительством или государственным деятелем. С ним поэтому связана честь Франции. Тем не менее при условии, но только при условии, что французский флот будет отправлен в британские порты немедленно и до переговоров, правительство его величества дает свое полное согласие на то, чтобы французское правительство обратилось с запросом с целью выяснить условия перемирия для Франции. Правительство его величества, преисполненное решимости продолжать войну, полностью исключает себя от какого-либо участия в вышеупомянутом запросе относительно перемирия».

В начале второй половины дня второе послание аналогичного содержания было отправлено министерством иностранных дел сэру Рональду Кэмпбеллу (16 июня в 3 часа 10 минут дня).

Оба послания были написаны решительным языком и выражали главную цель, стоявшую перед военным кабинетом на его утреннем заседании.

Министерство иностранных дел – Р. Кэмпбеллу

«Вы должны сообщить Рейно нижеследующее:

Мы ожидаем, что с нами будут консультироваться, как только будут получены какие-либо условия перемирия. Это необходимо не только в силу договора, запрещающего сепаратный мир или перемирие, но также ввиду жизненно важных последствий любого перемирия для нас самих, учитывая особенно тот факт, что английские войска сражаются вместе с французской армией. Вы должны внушить французскому правительству, что, оговаривая перевод французского флота в английские порты, мы имеем в виду в такой же мере французские интересы, как и наши собственные, и мы убеждены, что это усилит позицию французского правительства при любом обсуждении перемирия, если французское правительство сможет показать, что французский флот находится за пределами досягаемости германских сил. Что касается французских военно-воздушных сил, то мы полагаем, что будут приложены все усилия для того, чтобы перебросить их по воздуху в Северную Африку, если только французское правительство не предпочтет отправить их в Англию.

Мы рассчитываем, что французское правительство сделает все возможное до и во время любого обсуждения вопроса о перемирии, чтобы вывезти польские, бельгийские и чешские войска, находящиеся в настоящее время во Франции, и отправить их в Северную Африку. К приему в Англии польского и бельгийского правительств делаются приготовления».

В тот же день в 3 часа мы вновь собрались на заседание. Я напомнил кабинету, что к концу нашего заседания, состоявшегося накануне, обсуждалось предложение опубликовать новую декларацию о более тесном союзе между Францией и Великобританией. Утром я виделся с генералом де Голлем[79], и он настойчиво доказывал мне, что требуется какой-то драматический шаг с целью обеспечить Рейно поддержку, необходимую ему для того, чтобы побудить правительство продолжать войну; де Голль высказал мысль, что этой цели послужило бы провозглашение нерасторжимого союза французского и английского народов. Генерала де Голля беспокоила резкость решения, принятого военным кабинетом в это утро и сформулированного в уже отправленных телеграммах. Я слышал, что подготовлена к рассмотрению новая декларация и что генерал де Голль разговаривал по телефону с Рейно.

Затем министр иностранных дел сказал, что после нашего утреннего заседания он виделся с сэром Робертом Ванситтартом, которого он ранее просил составить какое-нибудь драматическое заявление, способное усилить позиции Рейно. Ванситтарт консультировался с генералом де Голлем, Моннэ, Плевеном и майором Мортоном. Они совместно подготовили текст декларации. Генерал де Голль убедил их в необходимости опубликовать этот документ возможно быстрее и пожелал захватить с собой этот проект во Францию, куда он отправлялся в ту же ночь. Де Голль высказал также мысль, что мне надо на следующий день встретиться с Рейно.

Проект декларации передавался из рук в руки, и каждый читал его с глубоким вниманием. Все трудности были очевидны с первого же взгляда, но в конечном счете «Декларация о союзе», казалось, встретила всеобщую поддержку. Я заявил, что вначале я был против этой Иден, но в такое критическое время мы не должны давать повод обвинять нас в недостатке воображения. Для того чтобы Франция не вышла из войны, безусловно, необходимо было какое-то драматическое заявление. Выдвинутое предложение отклонить было не так просто, и я был ободрен тем, что оно нашло поддержку большей части военного кабинета.

В 3 часа 55 минут дня нам сообщили, что совет министров Франции соберется в 5 часов, чтобы решить, возможно ли дальнейшее сопротивление. Затем Рейно информировал генерала де Голля по телефону, что если к 5 часам вечера будет получен положительный ответ на предложенное провозглашение союза, он, Рейно, надеется, что ему удастся удержаться. В связи с этим военный кабинет одобрил окончательный проект декларации об англо-французском союзе и уполномочил де Голля передать его Рейно. Об этом было немедленно сообщено Рейно по телефону. Затем я направился с текстом декларации в соседнюю комнату, где ждал де Голль вместе с Ванситтартом, Десмондом Мортоном и Корбэном. Генерал прочитал декларацию с видом необычайного энтузиазма и, как только удалось добиться связи с Бордо, начал по телефону передавать этот текст Рейно. Де Голль вместе с нами надеялся, что торжественное провозглашение союза и братства между двумя странами и империями даст борющемуся французскому премьер-министру средства перевести в Африку свое правительство и все наличные силы, а также приказать французскому флоту отплыть в порты, которые не находятся под угрозой захвата их немцами.

Теперь нам надо обратиться к другому концу провода. Английский посол вручил два послания в ответ на просьбу Франции освободить ее от ее обязательства от 28 марта. Согласно донесению посла, находившийся в подавленном состоянии Рейно отнесся к ним неблагосклонно. Он сразу же заметил, что уход французского средиземноморского флота в английские порты повлек бы за собой немедленный захват Туниса Италией, а также создал бы трудности для английского флота. Он дошел до этого пункта, когда было получено мое послание, переданное по телефону генералом де Голлем.

«Оно подействовало, – сообщал посол, – как тонизирующее средство».

Рейно сказал, что за такой документ он будет бороться до конца. Рейно считал, что, будучи вооружен этой могущественной гарантией, он сможет привлечь совет министров на сторону политики отступления в Африку и продолжения войны. Моя телеграмма, предлагавшая послу задержать вручение двух наших жестких посланий или, во всяком случае, приостановить их действие, прибыла сразу после того, как премьер-министр ушел. Поэтому за ним послали курьера, чтобы сообщить, что два прежних послания следует считать «аннулированными». Учитывая неопределенность того, что происходило или могло произойти в Бордо, мои коллеги по военному кабинету пожелали, чтобы я отправился на крейсере; свидание было надлежащим образом подготовлено и должно было состояться на следующий день у побережья Бретани. Мне следовало бы лететь. Но и в этом случае было бы уже слишком поздно.

Обстановка в кабинете Рейно в последний момент была следующая.

Надежды, которые Рейно возлагал на «Декларацию о союзе», вскоре рассеялись. Редко случалось так, чтобы столь великодушное предложение встречало такой враждебный прием. Премьер дважды зачитал документ совету министров. Сам он энергично высказался в его пользу, добавив, что он принимает меры к встрече со мной на следующий день для обсуждения подробностей. Но взволнованные министры – некоторые из них крупные деятели, другие – ничтожества, – раздираемые противоречиями, находясь под ударом ужасного молота поражения, колебались.

Полю Рейно оказалось совершенно не по силам преодолеть неблагоприятное впечатление, созданное предложением об англо-французском союзе. Пораженческая группа, возглавляемая маршалом Петэном, отказывалась даже рассматривать это предложение. Выдвигались резкие обвинения: «Это план, принятый в последнюю минуту», «сюрприз», «план установления опеки над Францией или захвата ее колониальной империи».

Помимо этого, выдвигались и другие аргументы. Вейган без особого труда убедил Петэна, что Англия накануне поражения. Высокопоставленные французские военные деятели – возможно и сам Вейган – заявляли: «В три недели Англии свернут шею, как цыпленку». Заключать союз с Великобританией, по словам Петэна, было бы равносильно «слиянию с трупом».

Ибарнегарэ, занимавший такую твердую позицию в прежнюю войну, воскликнул:

«Лучше быть нацистской провинцией! По крайней мере, мы знаем, что это значит».

Нас заверяли, что заявление Рейно о нашем предложении даже не было поставлено в совете министров на голосование. Оно провалилось само собой. Это было личным и роковым поражением боровшегося премьер-министра, означавшим конец его влияния и авторитета в совете министров. Все дальнейшее обсуждение велось вокруг вопроса о перемирии и о том, чтобы выяснить у немцев, каковы будут их условия. Кабинет Рейно и не рассматривал требование, чтобы флот был отправлен в английские порты в качестве прелюдии к переговорам с немцами; кабинет находился теперь в состоянии полного распада. Никакого голосования не производилось. Примерно в 8 часов Рейно, крайне измученный физическим и духовным напряжением, которому он подвергался в течение стольких дней, направил президенту просьбу об отставке, посоветовав ему пригласить маршала Петэна.