— С радостью, — согласился Гайял и заметил, что лицо старого Людовика засияло еще сильнее и уголки губ затрепетали.

Он принялся за еду, и Амет подливала золотистого вина, пока хмель не ударил ему в голову. А Людовик ни на миг не прекращал игры — слух гостя услаждали то нежный звон журчащей воды, то печальная песнь о затерянном океане на далеком западе или совсем простенький игривый мотивчик. Гайял с изумлением заметил, что настроение Амет менялось под стать музыке — она то серьезнела, то веселела, повинуясь голосу флейты. Но подумал про себя, что люди, жившие в уединении, вполне могли со временем приобрести странные привычки, к тому же во всем остальном они казались вполне милыми.

Юноша покончил с едой и встал, придерживаясь за стол. Людовик играл веселую мелодию, песенку стеклянных птиц, кружащихся на солнышке на красном шнурке. Амет, пританцовывая, приблизилась к Гайялу и остановилась совсем рядом — почти вплотную, так что он ощущал теплый аромат распущенных золотых волос. Лицо ее раскраснелось и лучилось счастьем. Но странно было то, что Людовик наблюдал за происходящим с угрюмым видом, однако не сказал ни слова. Быть может, он питал сомнения относительно чистоты намерений гостя. И все же…

— А теперь, — запыхавшись, проговорила Амет, — может быть, ты согласишься сыграть на флейте? Ты такой сильный и молодой. Ну, то есть сыграешь на флейте для моего старого дядюшки Людовика, он порадуется и пойдет спать, и тогда мы сможем посидеть и вволю наговориться, — добавила она поспешно, увидев, как расширились глаза Гайяла.

— Я с радостью сыграю, — сказал Гайял, ругая про себя свой язык, одновременно такой проворный и такой неуклюжий. — Я сыграю с радостью. Дома, в Сферре, я считаюсь довольно искусным музыкантом.

Он покосился на Людовика и с удивлением отметил выражение безумной радости на лице старика. Просто поразительно, как сильно человек может любить музыку.

— Тогда играй! — выдохнула Амет, слегка подтолкнув его к Людовику с его флейтой.

— Быть может, — предположил Гайял, — лучше подождать, пока ваш дядюшка сделает перерыв. Я не хотел бы показаться неучтивым…

— Нет, как только ты дашь ему понять, что хочешь сыграть, он умолкнет. Просто забери у него флейту. Видишь ли, — призналась она, — он довольно туг на ухо.

— Хорошо, — согласился Гайял, — только у меня есть своя флейта. — И вытащил инструмент из-за пазухи. — Эй… что случилось?

С девушкой и стариком произошла разительная перемена. Ее глаза полыхнули странным огнем, а лихорадочная радость Людовика тоже куда-то испарилась, уступив место унылой обреченности.

Гайял медленно отступил в замешательстве.

— Вы не хотите, чтобы я играл?

Возникла заминка.

— Ну конечно, — сказала Амет, юная и прекрасная, как прежде. — Но я уверена, что дядя Людовик был бы рад, если бы ты сыграл на его флейте. Он привык к тону… другая гамма может оказаться непривычной…

Людовик кивнул, и его старые слезящиеся глаза вновь загорелись надеждой. Флейта у него и впрямь была прекрасная, роскошный инструмент из белого металла, инкрустированный драгоценными камнями, позолоченный. Людовик вцепился в него с такой силой, как будто не расстался бы с ним и за все сокровища мира.

— Возьми флейту, — настаивала Амет. — Он вовсе не будет против.

Людовик закивал в знак того, что не возражает. Но Гайял, с отвращением взглянув на длинную сальную бороду, покачал головой.

— Я могу сыграть любую гамму и извлечь любой тон из собственной флейты. Слушайте! — Он вскинул инструмент. — Это песня Каиина, и называется она «Опал, жемчужина и павлин».

Гайял поднес флейту к губам и заиграл — он и впрямь оказался искусным музыкантом, — и Людовик присоединился к нему, заполняя паузы, извлекая из своего инструмента переливчатые аккорды. Амет, позабыв о недовольстве, слушала с полузакрытыми глазами и помахивала рукой в такт.

— Тебе понравилось? — спросил Гайял, закончив.

— Очень. Может, попробуешь сыграть то же самое на флейте дяди Людовика? Это превосходный инструмент, очень нежный и отзывчивый.

— Нет, — неожиданно заупрямился Гайял. — Я умею играть только на своем инструменте.

Он снова заиграл, на сей раз праздничную, замысловатую карнавальную мелодию. Людовик с невероятным мастерством подхватил ее и принялся подыгрывать, а Амет, захваченная музыкой, пустилась в веселый пляс.

Гайял заиграл тарантеллу, зажигательный крестьянский танец, и пляска Амет стала еще более быстрой и неистовой, она взмахивала руками, кружилась, вскидывала и опускала голову в такт музыке. А флейта Людовика заливалась искрометным облигато, мелодия то взрывалась торжествующим крещендо, то звучала еле слышно, нежные аккорды, трели и переливы переплетались с мотивом, который выводил Гайял, украшая его небольшими фиоритурами.

Теперь взгляд Людовика был прикован к кружащейся в танце девушке. И вдруг он затянул свою собственную мелодию, исполненную иступленной страсти, неистовый безудержный ритм, и Гайял, захваченный властью музыки, играл, как не играл никогда прежде, изобретал трели и пассажи, повторяющиеся арпеджио, извлекал из инструмента высокие и пронзительные звуки, громкие, стремительные, чистые.

Но в сравнении с музыкой Людовика его усилия безнадежно меркли. Глаза старика были расширены, пот струями тек по морщинистому лбу, флейта полосовала воздух в трепещущие исступленные клочья.

Амет кружилась в безумной пляске, она утратила прелесть и выглядела скорее абсурдно и пугающе. Музыка превратилась в нечто такое, с чем не под силу было совладать чувствам. Глаза Гайяла застилала розово-серая пелена, он разглядел, как Амет рухнула наземь и забилась в припадке, а Людовик с горящим взором поднялся, подковылял к ее телу и затянул жуткую, берущую за душу песнь, протяжную мелодию, исполненную скорбного и пугающего смысла.

Людовик играл смерть.

Гайял из Сферры развернулся и со всех ног бросился бежать. Людовик, не замечая ничего вокруг, выводил свой кошмарный реквием, и каждая нота словно кинжалом вонзалась в содрогающиеся лопатки девушки. Гайял выскочил в ночь, и холодный воздух, точно колючая снежная крупа, хлестнул его по лицу. Ворвался в сарай, и белый конь приветствовал его негромким ржанием. Оседлать, взнуздать — и прочь, прочь во весь опор по темным улицам древнего Карчесела, мимо зияющих черных провалов окон, высекая искры из залитых звездным светом булыжников мостовой, прочь, подальше от страшной музыки смерти!

Гайял из Сферры галопом гнал коня вверх по склону, навстречу звездному свету, и остановился, чтобы оглянуться, лишь когда очутился наверху. Над каменистой долиной забрезжила робкая заря. Куда исчез Карчесел? Не было никакого города — лишь запустение развалин…

Что там? Далекий отзвук?

Нет. Все было тихо.

И все же…

Нет. Лишь рассыпавшиеся в прах камни на дне долины.

Гайял с застывшим взглядом развернулся и поехал своей дорогой по тропке, ведущей на север.

Стены теснины, через которую бежала тропка, были из неприветливого серого гранита, покрытого голубоватой плесенью, поросшего алым и черным лишайником. Конские копыта глухо цокали по камню, и звук громким эхом отдавался в ушах Гайяла, затуманивал рассудок. После бессонной ночи силы начали иссякать, глаза слипались, но тропинка вела в неизведанное, и пустота в мозгу Гайяла неумолимо гнала его вперед.

В конце концов его одолела такая сонливость, что он чуть было не вывалился из седла. Гайял встряхнулся, решил, что преодолеет еще один поворот, а потом даст себе отдых.

Нависшая скала скрыла от него небо, где солнце уже миновало зенит. Тропка завернула за скалистый уступ, и взгляду его открылся кусок неба цвета индиго. Еще один поворот, пообещал себе Гайял. Теснина расступилась, горы остались за спиной, впереди раскинулась степь. То было царство неярких цветов, размытых нежных полутонов, переходящих один в другой и сливающихся в бледную дымку на горизонте. Он увидел одинокую возвышенность, поросшую темными деревьями, озерцо, поблескивавшее у его подножия. С другой стороны белели смутно различимые развалины. Музей человечества? После минутного колебания Гайял спешился и уснул, предварительно окружив себя оболочкой растяжимого кокона.

Солнце в мрачном величии закатилось за гору, на тундру опустились сумерки. Гайял пробудился, умылся водой из ручейка неподалеку. Он задал корма коню, сам перекусил сушеными плодами и хлебом, потом вскочил в седло и поехал по дороге. Перед ним на север, насколько хватало глаз, простиралась пустынная равнина, позади чернели горы, в лицо дул холодный ветер. Тьма сгущалась, равнина исчезла из виду, точно затопленная земля. Заколебавшись в наступившей мгле, Гайял натянул поводья. Лучше продолжить путь с утра. Кто знает, с кем он может столкнуться, если в темноте собьется с дороги?

Тоскливый звук. Гайял встрепенулся и вскинул глаза к небу. Вздох? Стон? Рыдание?.. Еще один звук, теперь ближе, шелест материи просторного одеяния. Гайял съежился в седле. Из мрака медленно выплыла облаченная в белое тень. Под капюшоном светилось зловещим светом изнуренное лицо с глазами, похожими на пустые провалы в черепе.

Тень тоскливо ухнула и растворилась в вышине. В ушах у Гайяла раздавался лишь свист ветра.

Он судорожно перевел дух и обмяк, всем телом навалившись на луку седла. Он ощущал себя голым, уязвимым. Гайял сполз на землю и окружил себя и коня оболочкой кокона. Разложив тюфяк, он устроился на ночлег, какое-то время лежал, глядя во тьму, потом его сморил сон. Так миновала ночь. Проснулся он еще до рассвета и снова пустился в дорогу. Тропка ленточкой белого песка вилась меж серых зарослей дрока, мили мелькали одна за другой. Путь его лежал мимо поросшей деревьями возвышенности, которую он приметил сверху; теперь ему показалось, что сквозь густую листву проглядывают крыши домов, а морозный воздух припахивает дымком. Вскоре справа и слева от дороги потянулись возделанные поля валерианы, заливняка и луговых яблок. Гайял продолжал ехать вперед, ожидая в любую минуту увидеть людей.

С одной стороны показалась изгородь из камня и черной древесины: из камня было вырублено и высечено подобие четырех шаров, нанизанных на центральную колонну, а куски черной древесины, закрепленные в гнезда и обтесанные в виде аккуратных спиралей, служили ограждением. За изгородью простирался участок бесплодной земли, изрытой и перекопанной вдоль и поперек, покрытой ямами и канавами, сожженной и искореженной, как будто по ней одновременно прошелся огненный смерч и удары исполинского молота. Гайял загляделся, задумавшись, и не заметил, как сзади бесшумно подобрались люди. Конь испуганно всхрапнул, и юноша, обернувшись, увидел всех троих. Они преградили ему дорогу, а один ухватил его скакуна за уздечку.

Все трое — высокие и хорошо сложенные мужчины в облегающих костюмах из темно-коричневой кожи с черной оторочкой. Головы их были покрыты тяжелой малиновой тканью, собранной аккуратными складками, а уши защищены сверху горизонтальным козырьком. У них были продолговатые серьезные лица, чистая кожа цвета слоновой кости с золотистым отливом, золотистые же глаза и черные как смоль волосы. Эти трое определенно не были дикарями: движения их полнились плавной сдержанности, сами они строго и придирчиво оглядывали Гайяла, а их одеяния наводили на мысль о многовековых традициях дисциплины.

Вперед выступил предводитель. Выражение его лица не было ни угрожающим, ни дружелюбным.

— Приветствую тебя, о чужестранец, куда лежит твой путь?

— Приветствую и тебя, — отвечал Гайял осторожно. — Я иду, куда ведет меня звезда… А вы — сапониды?

— Так зовется наш народ, а перед тобой — наш город, Сапонс. — Он с неприкрытым любопытством оглядел Гайяла. — Судя по цвету костюма, ты родом с юга.

— Я — Гайял из Сферры, что на реке Ском в Асколезе.

— Путь неблизкий, — заметил сапонид. — В дороге путника поджидает немало опасностей. Должно быть, причина, побудившая тебя тронуться в путь, весьма серьезна, а зов звезды необычайно силен.

— Странствую, — отвечал Гайял, — чтобы обрести душевное спокойствие, дорога кажется короткой, когда близится к концу.

Сапонид учтиво согласился.

— Значит, ты перешел через горы Фер-Аквила?

— Да, наперекор холодному ветру и бесплодному камню. — Гайял оглянулся на темные силуэты гор. — Только вчера на закате я выбрался из ущелья. И над головой у меня реял призрак, пока я не стал думать, что по мне уже плачет могила.

Он изумленно умолк, заметив, что его слова, похоже, не на шутку взволновали сапонидов. Лица их вытянулись, губы побелели и сжались. Предводитель, чья учтивая отчужденность немного смягчилась, с плохо скрытым опасением оглядел небо.

— Призрак… В белых одеждах, вот такой вот, и взмыл ввысь?

— Да. А что, это известный в здешних краях дух?

Возникла заминка.

— В определенном смысле, — кивнул сапонид. — Предвестник бедствия. Но я прервал твой рассказ.

— Да там и рассказывать-то нечего. Я устроился на ночлег, а сегодня наутро поскакал по равнине.

— И ты остался цел и невредим? Кулбо, ходячий змей, который рыщет по склонам, ничего тебе не сделал?

— Я не видел ни ходячего змея, ни ползучей ящерицы, более того, стезю мою защищает отцовское благословение, так что, пока я не сверну с пути, мне не страшна никакая беда.

— Любопытно, любопытно.

— А теперь, — сказал Гайял, — позвольте расспросить вас, ибо мне многое неведомо. Что это за дух и какое зло он знаменует?

— На твой вопрос не могу ответить с уверенностью, — отвечал сапонид осторожно. — О духе лучше не говорить, чтобы внимание не раззадорило его злобу.

— Как скажете, — вздохнул Гайял. — Тогда, может быть, вы откроете мне…

Не договорив, он прикусил язык. Прежде чем справляться о Музее человечества, не мешало бы разведать, что сапониды о нем думают, а не то, узнав об интересе чужака, они могут попытаться ему воспрепятствовать.

— Да? — отозвался сапонид. — Что ты хочешь знать?

Гайял кивнул на опаленное поле за изгородью из камня и дерева.

— Какова причина разорения?

Сапонид окинул участок озадаченным взглядом и пожал плечами.

— Это одно из древних мест, вот и все, что о нем известно. Здесь обитает смерть, и ни одно живое существо не может ступить на эту землю, не подвергшись пагубной магии, которая вызывает недуги и болезненные язвы. Сюда отправляют тех, кого мы приговариваем к смерти… Но довольно об этом. Ты же не откажешься отдохнуть и подкрепиться в Сапонсе?

И Гайял, не найдя ни слов, ни причин отказаться от заманчивого предложения, тронул своего коня. Вскоре небольшой отряд приблизился к заросшему деревьями холму, и тропка превратилась в дорогу. По правую руку за невысокими кочками пурпурных камышей блестело озеро. Здесь из массивных черных балок были сооружены пристани, и на зыблемой ветром водной глади покачивались лодки серповидной формы, их изогнутые носы и корма высоко торчали из воды.

Путники углубились в город, где дома тоже были сложены из тесаных бревен — от золотисто-коричневых до почерневших от времени и непогоды. Срубы встречались по пути нарядные и замысловатые: стены поднимались на три этажа и спереди и сзади заканчивались остроугольными фронтонами. Колонны покрывала затейливая вязь — переплетенные ленты, щупальца, листья, ящерицы. Ставни, прикрывавшие окна, тоже были резные, их украшал узор в виде листьев, звериных морд, лучистых звездочек — руки так и тянулись погладить бархатистый рисунок на мягком дереве. Неведомый мастер явно вложил в творение всю душу.

Жители Сапонса выходили поглазеть на пришельца. Они двигались неторопливо и вполголоса переговаривались, оценивающе разглядывая странного юношу. Одеяния их удивили Гайяла изяществом, какого он не ожидал встретить в северной степи.

Его провожатый остановился и обратился к Гайялу:

— Ты согласишься подождать, пока я буду докладывать воеводе, чтобы он мог подготовить тебе достойный прием?

Просьба была облечена в искренние слова и высказана с бесхитростным видом. Гайялу почудилась двусмысленность в формулировке, но, поскольку он пока еще находился на середине дороги, а сапонид не предложил ему покинуть стезю, Гайял, не поведя бровью, согласился. Сапонид исчез, и юноша остался задумчиво взирать на милый городок с высоты конского крупа. Приблизилась стайка девушек, бросавших на него любопытные взгляды. Гайял тоже не упустил случая их оглядеть, и в глаза бросился какой-то неуловимый изъян в их внешности, странное противоречие, которое не поддавалось определению. На них были изящные одеяния из шерстяной ткани, полосами выкрашенные в различные оттенки желтого цвета, и сами они стройные и гибкие, к тому же не лишенные кокетства. И все же… Сапонид вернулся.

— Ну, сэр Гайял, можно двигаться дальше?

Гайял, постаравшись, чтобы в его голосе не прозвучало даже тени подозрения, покачал головой в ответ.

— Вы, несомненно, понимаете, сэр сапонид, что в силу природы отцовского благословения я не смею свернуть в сторону с намеченной стези, ибо в тот же миг стану уязвим для любой напасти, которая подкарауливала меня на протяжении всего пути и, может статься, только и поджидает такого случая, чтобы присосаться к моей душе.

Сапонид понимающе кивнул.

— Разумеется, ты руководствуешься разумным принципом. Даю заверения, что лишь намерен проводить тебя пред очи воеводы, который в это самое время спешит на площадь, в желании приветствовать гостя из далекой южной страны.

Гайял удовлетворенно кивнул, и они двинулись дальше. Через сотню шагов дорога выровнялась и пошла мимо общинного луга, покрытого трепещущими сердцевидными листочками всех оттенков пурпурного, алого, зеленого и черного цветов.

Сапонид обернулся к Гайялу.

— Я должен предостеречь тебя как чужестранца: ни в коем случае не ходи на общинный луг. Это одна из наших святынь, и обычай велит строго наказывать святотатцев, которые осмелятся осквернить ее своим вторжением.

— Благодарю за предостережение, — искренне отвечал Гайял. — Обещаю почитать и соблюдать ваши законы.

Но не успел юноша договорить, как невесть откуда с оглушительным ревом наперерез выскочило существо с глазами как плошки и громадными клыкастыми челюстями. Конь Гайяла испуганно шарахнулся, понес, выскочил на священный луг и помчался, топча дрожащие листочки.

Откуда-то набежали многочисленные мужчины-сапониды, схватили скакуна под уздцы, вцепились в Гайяла и выволокли его из седла.

— Эй! — закричал Гайял. — Что все это значит? Отпустите меня!

Сапонид, служивший ему провожатым, приблизился, укоризненно качая головой.

— А я ведь только что предупредил тебя о тяжести подобного проступка!

— Но мой конь испугался чудовища! — воскликнул Гайял. — Я ни в коей мере не виновен, отпустите меня и поедем к воеводе.

— Боюсь, придется привести в исполнение наказание, которое предписывает наш обычай. Твои возражения, хотя и убедительные, не выдержат серьезной критики. К примеру, существо, которое ты именуешь чудовищем, на самом деле безобидный домашний зверь. Во-вторых, я наблюдал за твоим скакуном, он и с места не сдвинется, если его не тронуть поводьями. В-третьих, если бы твои оправдания даже и были приняты, ты тем самым признал бы себя виновным в небрежности и бездействии. Тебе следовало обзавестись скакуном, не склонным к непредвиденным выходкам, или же, узнав о святости нашего луга, предусмотреть случайность, подобную той, которая только что произошла, и спешиться, а коня вести в поводу. Таким образом, сэр Гайял, хотя и против моего желания, я вынужден счесть тебя виновным в неуважении, непочтительности, небрежении и дерзости. Таким образом, как кастелян и сержант-чтец литании, следовательно, лицо, ответственное за задержание нарушителей закона, я должен взять тебя под стражу, поместить в заключение и содержать под охраной до тех пор, пока на тебя не будет наложено наказание.

— Это все подстроено! — возмутился Гайял. — Вы варвары, дикий негостеприимный народец!

— Ни в коем случае, — отвечал кастелян. — Мы — цивилизованный народ, глубоко чтим обычаи, уходящие корнями в прошлое. Поскольку слава прошлого затмевает настоящее, было бы самонадеянным подвергать сомнению законы!

Гайял умолк.

— И какое же наказание полагается за подобное ужасное злодеяние?

Кастелян ободряюще кивнул.