Она слабо, с горечью улыбнулась.

– Я думала об этом постоянно в течение долгого времени. Вам это покажется странным, но я никогда... как говорится, не спала с мужчиной.

– В наш век терпимости? – подал я реплику.

– Вот видите, вам трудно в это поверить. Но я никогда не была хорошенькой, даже в детстве. А еще мне, пожалуй... всегда хорошо удавались многие вещи. Учиться. Преподавать. Организовывать. Руководить. Это все не женские занятия. Всю мою жизнь люди полагались на меня, так как я была способной. Я не испытывала недостатка ни и здоровье, ни в энергии, мне нравилось подвигаться по службе, получать ответственные посты. В основном у меня сложилась очень увлекательная жизнь, приносившая отрадные плоды.

– Но? – подсказал я.

Она кивнула.

– Но. Я никогда не интересовалась мальчиками, когда была подростком, потом считала их незрелыми. В университете я работала, не разгибая спины, чтобы получить степень бакалавра с отличием первого класса. А потом я всегда преподавала в школах для девочек потому, что в смешанных школах, если честно, пост директора обычно предлагают мужчинам, а я вовсе не мечтала оставаться на вторых ролях при мужчине и тешить его самолюбие. Ни я сама, ни то, чем я занималась, никогда не имело ничего общего с романтикой.

– Так почему теперь?

– Надеюсь, вы не рассердитесь, но всему причиной любопытство и стремление к знаниям.

Я не рассердился. Только изумился. Ее румянец увял так же быстро, как и вспыхнул. Мисс Пинлок вновь нащупала твердую почву под ногами.

– Вот уже некоторое время я думаю, что мне следовало бы приобрести опыт. Половых отношений, если точнее. В молодости со мной этого не случилось, но, вы понимаете, я и не ждала этого. Теперь мне кажется, что стоило попробовать найти мужчину, но тогда, в колледже, я довольно сильно боялась этого и не испытывала большой нужды. И я была всецело поглощена своей работой. Потом в течение многих лет меня нисколько не волновало все это, лет до тридцати. А к тому моменту все мужчины, с которыми знакомишься, конечно, уже женаты. В любом случае, работая среди женщин, редко встречаешь мужчин, за исключением чиновников и тому подобное. Разумеется, я часто хожу на всякие официальные приемы, но люди избегают приглашать незамужних женщин на частные вечеринки.

– Что заставило вас изменить свое отношение? – спросил я, живо заинтересованный.

– О, необходимость справляться с чрезвычайно развитыми девочками.

Современное поколение слишком хорошо осведомлено. Они так порывисты и откровенны. Мне они нравятся. Но я должна разработать для них курс по половому воспитанию, и в свое время я даже вела такие уроки по учебникам. Мне кажется, было бы намного лучше, если бы я знала... какие ощущения испытывают во время полового акта. Я чувствую себя в невыгодном положении по сравнению со многими из старших девушек. Особенно после того, как в последнем семестре вынуждена была давать советы беременной четырнадцатилетней девочке. Четырнадцатилетняя! Она знает больше меня. Как я могу что-то советовать ей?

– У католических священников нет подобных проблем, – заметил я.

– Возможно, католических священников уважают за непорочность, но директрис нет. – Она помолчала, собираясь с мыслями, и продолжила:

– Честно говоря, я также нахожусь в невыгодном положении в сравнении с замужними женщинами из моего преподавательского состава. Некоторые из них склонны относиться ко мне покровительственно, хотя бы и бессознательно. Мне это неприятно. Однако я могла бы превосходно справиться с ситуацией, если бы на самом деле знала то, что знают они.

– Я... первый мужчина, к кому вы обратились? – медленно спросил я.

– О, да. – Она слабо улыбнулась и пригубила вино. – Вокруг практически нет мужчин, кого можно попросить. Особенно если являешься директором школы и пользуешься широкой известностью. Конечно, я не желала бы рисковать работой.

– Понимаю, это наверняка трудно, – согласился я, размышляя над ее словами.

– Таким образом, отпуск – единственная возможность, – сказала она.

– Я ездила в археологические круизы в Грецию и все такое прочее и видела, как сходились другие пары, но со мной никогда такого не случалось. Еще я слышала, что многие одинокие женщины бросаются на шею лыжным инструкторам, официантам и мужчинам, которые занимаются этим за деньги. Но так или иначе, это не то, что я хочу. Я имею в виду, я не хочу презирать себя. Я желаю приобрести знания, не испытывая чувства вины или стыда.

– Мечта о рае, – сказал я.

– Что? О, да.

– А что же ваша подруга? – спросил я, указывая на вторую кровать.

Она криво усмехнулась.

– Никакой подруги, просто предлог поехать одной.

– Друзья губят всякое стремление к знаниям?

– Именно.

Мы выпили еще немного вина.

– Я нахожусь здесь с прошлой субботы, – пояснила она. – Я всегда беру тайм-аут сразу после окончания семестра, а потом со свежими силами вновь принимаюсь за работу.

– Прекрасная система, – рассеянно откликнулся я. – Почему вы не... э... выдали меня, когда люди с яхты явились за мной?

– Вы хотите сказать, не рассматривала ли я вас сразу как... возможного... В тот момент – нет. Конечно, нет. В какой-то мере я была заинтригована. Я никогда раньше не видела человека, охваченного таким ужасом. Я наблюдала за вами довольно долго. Вы плыли и оглядывались назад. Правда, потом, когда вы доплыли до бетонной ступеньки и я отчетливо разглядела ваше лицо, я поняла, что за вами охотятся. Нужно иметь определенный склад ума, чтобы навести охотников на след измученной, затравленной дичи. Я им не обладаю.

– Слава Богу, что это так, – сказал я. Я встал, открыл стеклянную дверь и вышел на балкон. Ночь была холодной и ясной, над вечным Средиземным морем сияли звезды. Волны тихо плескались вдоль берега залива, и мягкий лунный свет заливал обширное, пустынное водное пространство, где утром стояла на якоре яхта.

Самый невероятный из всех долгов. Она спасла меня от поимки. Без сомнения, я обязан ей целостностью рассудка, если не самой жизнью. И если единственной платой, которую она хотела получить, было нечто, что я не горел желанием ей отдать, значит, мне просто очень не повезло. Одна великая услуга стоит другой, саркастически подумал я.

Я вернулся в комнату и сел. Выпил вина, ибо во рту у меня пересохло.

– Мы можем попробовать, если вы не передумали, – сказал я.

Мисс Пинлок застыла неподвижно. На мгновение мне почудилось, что теперь, когда я согласился, она поспешно отступает: страхи ее студенческой юности определенно сохранили над ней власть до сих пор.

– Вы вовсе не обязаны, – сказала она.

– Нет. Но я хочу.

Да благословят Небеса всех лжецов.

Она прошептала, словно разговаривая сама с собой, не обращаясь ко мне:

– У меня никогда не будет другого такого шанса.

Голос, полный мучительных сомнений на пороге прыжка в неизвестность.

Я знал, ее сила духа поможет ей преодолеть все. Я восхищался ею. Я твердо решил превратить этот отчаянный шаг для Хилари Пинлок в нечто, о чем она по крайней мере не будет сожалеть, – если у меня получится.

– Прежде всего, – сказал я, – мы выключим свет, посидим немного у окна и поговорим.

Мы сели, глядя друг на друга в тусклом лунном свете, и я задал ей несколько чисто медицинских вопросов, на которые она вполне откровенно ответила.

– Что, если вы забеременеете? – спросил я.

– Я позже решу, как с этим быть.

– Хотите продолжать?

Она сделала глубокий вдох.

– Если вы хотите.

Если я смогу, подумал я.

– Тогда, полагаю, лучше всего сначала раздеться, – предложил я. У вас есть ночная рубашка? Не одолжите ли мне халат?

Облачаясь в ее голубой махровый халат в уединении ванной комнаты, я размышлял о том, что глубокая физическая усталость – скверный помощник в деле, которое меня ожидало. Я зевал. Больше всего на свете мне хотелось спать.

Когда я вышел из ванной, Хилари Пинлок сидела у окна в длинной хлопчатобумажной ночной сорочке с оборочкой у ворота, но, разумеется, непрозрачной.

– Идите сюда, – позвал я. – Мы сядем на кровать.

Она встала. Ночная рубашка подчеркивала ее рост и худобу, приоткрывая длинные, узкие ступни. Я снял с постели покрывала, опустился на белую простыню и протянул к ней руку. Она приблизилась, судорожно схватила меня за руку и села рядом.

– Прекрасно, – сказал я. – А теперь, если вы захотите остановиться в любой момент, вам нужно только сказать.

Она кивнула.

– Тогда ложитесь, – сказал я, – и представьте, что вам двадцать.

– Зачем?

– Потому что речь идет не об интеллектуальном усилии. Все дело в возбуждении нервных окончаний. Важны чувства, а не рассудок. Если вы все время будете думать о том, кто вы есть, вас это будет сковывать и, возможно, ничего не получится. В темноте возраста не существует. Если вы вообразите, что вам двадцать, вам и будет двадцать и вы почувствуете себя раскрепощенной.

– Вы совершенно необыкновенный мужчина.

– Ну, конечно, – согласился я. – А вы совершенно необыкновенная женщина. Так что ложитесь.

Она неожиданно хихикнула и послушно легла.

– Снимите очки, – попросил я, и она без возражений положила их на тумбочку.

Как я и предполагал, в полумраке ее глаза казались больше, крупный нос меньше, а решительный рот мягче. Я потянулся к ней и поцеловал, и поскольку поцелуй напоминал скорее родственный, он вызвал улыбку на ее лице и мою ответную усмешку.

Это была самая странная любовная близость, но все вышло очень хорошо.

Позже я вспоминал тот миг, когда она начала получать удовольствие от моих прикосновений к ее коже; изумленный трепет, когда она рукой прикоснулась к моему возбужденному члену; страсть, с которой она в конце концов ответила; потрясение и недоверие, пришедшие вслед судорогам освобождения.

– Именно это, – прошептала она, задыхаясь, – это то, что чувствуют женщины?

Я понял, что она испытала весьма бурный оргазм.

– Думаю, да, сказал я, – когда им хорошо.

– О Боже мой, – с оттенком ликования произнесла она, – вот теперь я знаю.

Глава 7

Утром во вторник я возвратился в офис и попытался продолжить свою обычную жизнь с того места, где она была прервана.

Тот же самый запах пишущих машинок, наполнявший кабинеты, кипы бумаг.

Та же суета, арифмометры, телефоны, уйма работы. Все знакомо, все нереальное.

Наши помощники, Дебби и Питер, с обидой сказали, что пережили трудные времена, пытаясь объяснить всем и каждому мое необъяснимое отсутствие. Они сообщили о моем исчезновении в полицию, где им ответили, что мне больше двадцати одного года, и я имею право исчезнуть, когда захочу, и что полиция начала бы меня искать только в том случае, если бы я совершил преступление или сделался со всей очевидностью его жертвой. В полиции решили, что я отправился куда-нибудь, чтобы основательно отметить победу на Золотом кубке.

– Мы убеждали их, что вы не могли уехать надолго, – пояснил Питер.

– Но они не проявили никакого интереса.

– Мы хотели, чтобы они связались с мистером Кингом через Интерпол, – пожаловалась Дебби. – А они подняли нас на смех.

– Могу представить, сказал я. – Значит, Тревор еще в отпуске?

– Он и не собирался возвращаться до понедельника, – заметил Питер, пораженный, что я умудрился забыть хорошо известный мне факт. – О, в самом деле...

Утро я провел, переделывая свое расписание и заставляя Питера назначать новые встречи взамен тех, которые я пропустил. Днем выяснилось, что мои неприятности по-прежнему не представляют большого интереса – во всяком случае для полиции. Я вернулся домой, не так ли? Невредимый? Мне не пришлось платить выкуп? Были ли предприняты какиелибо попытки вымогательства?

Нет. Меня морили голодом? Нет. Били? Нет. Связывали веревками, ремнями, заковывали в кандалы? Нет. Уверен ли я, что все это не было розыгрышем? Они разберутся, сказали они; но один из них заметил, что лично он не возражал бы недельки две попутешествовать бесплатно по Средиземному морю, и его коллега засмеялся. Я понял, что расследование придется проводить самому, если я серьезно хочу докопаться до истины.

Я хотел знать истину. Пребывать в неведении так же опасно, как и стоять позади норовистой лошади. Если я не буду знать, почему меня схватили в первый раз, как я смогу предотвратить второе похищение?

Вечером во вторник я забрал свой "Доломит". Его перегнали на подъездную аллею рядом с домом распорядителя ипподрома в Челтенхеме. ("Где же вы пропадали? Мы установили, что это ваша машина, через полицию".) После я заехал домой к гардеробщику, чтобы забрать свой бумажник, ключи и скаковое седло. ("Где же вы пропадали? Я дал распорядителю ключи от вашей машины, надеюсь, с этим все в порядке".) Потом я вернулся домой (предыдущую ночь я провел в гостинице аэропорта) и с малодушными предосторожностями вошел внутрь.

Никто не поджидал меня в темноте с дубинкой, налитой свинцом, эфиром или бинтом в одну сторону в парусный отсек. Я везде зажег свет, налил изрядную порцию шотландского виски и велел себе успокоиться. Я позвонил тренеру, на лошадях которого регулярно ездил по утрам, чтобы не потерять форму ("Где же вы пропадали?"), и условился возобновить тренировки с понедельника. И я позвонил человеку, просившему меня выступить на его лошади, чтобы извиниться за то, что подвел его. Я не видел причин не отвечать на вопрос, где я пропадал, и рассказал им все: меня похитили, отвезли на яхте на Менорку, и я понятия не имею, почему. Я надеялся, что хоть кто-нибудь из них сумеет придумать приемлемое объяснение, но все, с кем я поделился, терялись в догадках, как и я сам.

Съестных припасов в доме было негусто: стейк в холодильнике давно оброс мхом. Я остановил выбор на спагетти с тертым сыром, но прежде, чем приняться за стряпню, я поднялся наверх, собираясь сменить новый пиджак на старый свитер и зайти в ванную.

Случайно выглянув на улицу из окошка ванной комнаты, я на миг застыл в полнейшей панике.

В саду стоял мужчина и смотрел на комнаты первого этажа. Свет из окна гостиной хорошо освещал его лицо.

Я не помнил его отчетливо, но на меня словно снизошло озарение, и я тотчас узнал его с замиранием сердца. Это был тот тип из фальшивой "Скорой помощи" из Челтенхема.

За его спиной на дорожке вырисовывался силуэт автомобиля, его крыша и окна тускло поблескивали. Второй человек выбирался с пассажирского сиденья, в руке он держал нечто, напоминавшее пластиковый пакет с ватой. Третья фигура, едва различимая в потемках, кралась через сад к черному ходу.

Немыслимо, подумал я. Конечно, они не могли рассчитывать, что им удастся снова надуть меня. Но втроем им и не надо было прибегать к обману.

Лжесанитар махнул сообщнику, замешкавшемуся у машины, и показал, куда встать. Они заняли позиции по обе стороны моей парадной двери: рткрыв ее изнутри, их нельзя было заметить. Лжесанитар протянул руку и позвонил.

Я вышел из оцепенения. Поразительно, как страх обостряет ум. Существовало только одно место, где я мог спрятаться, и оно находилось в спальне. Быстрота, с какой я перемахнул за борт яхты, не шла ни в какое сравнение со скоростью, с какой я исчез в глубине коттеджа. Внизу, в гостиной, к огромному старинному камину когда-то сбоку примыкала печь. Люди, жившие в доме до меня, разрушили ее и построили в образовавшейся нише стеллаж высотою в рост человека. Им нужен был тайник для хранения ценностей, поэтому они вскрыли верхнюю часть печки из спальни на втором этаже, и получился своего рода ящик под полом встроенного гардероба. Так как я не имел больших ценностей, то вместо них держал там два своих чемодана.

Я распахнул дверцу гардероба, поднял откидной настил на дне шкафа и рывком вытащил чемоданы. Дверной колокольчик снова настойчиво зазвонил.

Потребовалось всего несколько секунд, чтобы забраться в тайник, и едва я успел закрыть гардероб и водворить на место дощатый настил, как они ворвались в парадную дверь.

Яростным вихрем они пронеслись по дому, громко перекликаясь и хлопая дверьми. В конце концов все собрались внизу.