Целую неделю Беран провел в коматозном состоянии, и теперь постепенно выздоравливал. Когда сознание вернулось к нему, он сразу же увидел Палафокса, стоящего напротив кровати.

— Поднимись, — сказал Палафокс, — встань на ноги!

Беран с минуту лежал не двигаясь — что-то неуловимо подсказывало ему, что прошло довольно много времени. Палафокс, казалось, был в нетерпении и куда-то спешил. Его глаза сверкали, он сделал повелительный жест своей худой, но сильной рукой:

— Поднимись! Встань!

Беран медленно поднялся на ноги.

— Иди!

Беран прошелся по комнате. Он чувствовал смутное тянущее ощущение в ногах, энергоблок слегка давил на мышцы диафрагмы и ребра.

Палафокс пристально наблюдал за движениями его ног.

— Хорошо! — воскликнул он. — Я не вижу ни хромоты, ни нарушения координации. Пойдем со мной.

Магистр провел Берана в комнату с очень высоким потолком, надел ему на плечи странную ременную упряжь и вдел шнур в кольцо на спине.

— Прикоснись вот сюда, — он положил руку Берана на левое бедро. — Нажми слегка.

Беран нащупал небольшое затвердение под кожей и нажал на него. Он перестал чувствовать ногами пол, желудок сжался в спазме, голова стала легкой, как воздушный шарик.

— Это малая мощность, — сказал Палафокс. — Подъемной силы недостаточно, чтобы преодолеть гравитацию, которая компенсирует центробежную силу от вращения планеты.

Он прикрепил конец шнура к рейке.

— Нажми снова!

Беран дотронулся до подкожной пластинки — и вдруг ему показалось, что все вокруг перевернулось вниз головой: Палафокс стоял, приклеившись к потолку, а он сам падал вниз головой на пол с тридцатифутовой высоты. Беран судорожно вздохнул, замолотил руками по воздуху, и только шнур удержал его от падения. Беран беспомощно глядел на улыбающегося Палафокса.

— Для того, чтобы усилить антигравитационное поле, нажми нижнюю часть пластинки, — объяснил Палафокс, — чтобы ослабить — нажми верхнюю. Если нажать дважды, поле исчезнет.

Беран, наконец, добрался до пола. Комната обрела прежний вид, но все плыло перед глазами, как во время приступа морской болезни.

— Пройдет еще немало дней, пока ты привыкнешь, — сказал Палафокс. — Так как у нас мало времени, я предлагаю тебе осваивать это искусство старательно и прилежно.

Беран глядел в спину уходящему Палафоксу, замерев от изумления.

— Почему мало времени? — крикнул он вслед.

Палафокс обернулся:

— День Икс — это четвертый день третьей недели восьмого месяца. В День Канестид ты должен стать Панархом Пао.

— Почему?

— А почему ты все время требуешь, чтобы я раскрыл все свои тайны?

— Я спрашиваю не из пустого любопытства, а для того, чтобы понять, как я должен действовать. Вы собираетесь сделать меня Панархом. И хотите сотрудничать со мной?

Блеск в глазах Палафокса стал еще ярче. Беран продолжал:

— Может быть, мне следовало сказать, вы хотите сделать меня вашим орудием и действовать в своих собственных интересах. Поэтому у меня возникает естественный вопрос: каковы ваши интересы?

Палафокс с минуту изучал его, затем отвечал холодно:

— Твои извилины ворочаются с изяществом червей в грязи. Естественно, я хочу, чтобы ты послужил моим целям. Ты планируешь, или, по крайней мере, надеешься, что я, в свою очередь, послужу твоим. В твоем понимании любой процесс познается по его плодам. Я прилагаю усилия, чтобы защитить права, принадлежащие тебе по рождению. И если я своего добьюсь, ты станешь Панархом Пао. А когда ты пытаешься докопаться до мотивов моих действий, то становится явным, что твой образ мысли — несовершенный, назойливый, поверхностный, неопределенный и бесстыдный.

Беран уже хотел было с жаром опровергнуть его, но Палафокс жестом заставил его замолчать.

— Естественно, что ты принимаешь мою помощь — а почему бы нет? Это только похвально — бороться за свою цель. Но, приняв мою помощь, ты должен сделать выбор: служить мне или бороться против меня. Либо действовать в соответствии с моими планами, либо пытаться воспрепятствовать мне. Существуют лишь два пути. Но ожидать, что я буду служить тебе жертвенно и бескорыстно — абсурд.

— Но горе огромного народа — это далеко не абсурд, — сказал Беран резко. — Мои цели…

Палафокс поднял руку.

— Более не о чем говорить. О моих планах догадывайся сам. Делай умозаключения. Подчиниться или воспротивиться — все в твоей воле. Мне до этого дела нет, так как ты все равно бессилен что-либо изменить.

День за днем Беран совершенствовался в практике полетов и постепенно стал привыкать к ощущению падения вверх головой, прочь от земли. Он научился двигаться в воздухе, наклоняясь в том направлении, в котором он хотел двигаться. Он научился спускаться так быстро, что воздух свистел в ушах, при этом успевая затормозить и приземлиться без малейшего толчка.

На одиннадцатый день мальчик в ловко сидящем сером плаще, на вид не более восьми лет от роду — типичный сын Палафокса — пригласил Берана в апартаменты Магистра.

Пересекая четкие четырехугольники панелей пола, Беран вооружал свою мысль и обуздывал чувства в преддверии беседы. Он решительно вошел в дверь.

Палафокс сидел за рабочим столом, задумчиво перебирая кристаллы горного хрусталя. Он почти любезно предложил Берану сесть. Беран осторожно присел.

— Завтра, — сказал Палафокс, — мы приступаем ко второй части программы. В народе царит чувство ожидания, эмоции весьма напряжены. И вот завтра — последний удар! Приличествующим случаю способом мы восстановим династию истинных Панархов Пао. А потом — кто знает? Бустамонте может покориться обстоятельствам, а может и воспротивиться. Мы должны быть готовы к любому повороту дела.

Решимость Берана не смягчила неожиданная сердечность Палафокса.

— Я лучше понял бы вас, если бы мы обсудили эти планы чуть позднее, — проговорил юноша.

Палафокс добродушно фыркнул:

— Невозможно, досточтимый Панарх. Вы должны четко осознавать, что здесь, в Поне, как бы генеральный штаб. Мы подготовили и детально разработали дюжины программ разной степени сложности. И сейчас происходят некие события, которые станут толчком для проведения в жизнь одного из этих планов.

— Какие события?

— Завтра три миллиона паонитов соберутся на певческом поле в Памалистене. И там ты объявишь о своем существовании. Телевидение разнесет твои слова по всей планете, везде увидят твое лицо!

Беран прикусил губу, досадуя на собственную неловкость и неистощимую любезность Палафокса.

— И каковы подробности программы?

— Все невероятно просто. Песнопения начинаются через час после рассвета и продолжаются до полудня. В это время наступает перерыв. По толпе поползет слух, все будут ждать тебя. Ты появишься в черных одеждах. Ты будешь говорить, — Палафокс вручил Берану листок бумаги. — Этих нескольких фраз будет достаточно.

Беран с сомнением пробежал глазами строчки.

— Надеюсь, что события пойдут по вашему плану. Я не хочу ни насилия, ни кровопролития.

Палафокс пожал плечами:

— Предсказать будущее невозможно. Если все пойдет хорошо, то никто, кроме Бустамонте, не пострадает.

— А если плохо?

Палафокс засмеялся:

— Те, кто плохо планируют, встречаются на дне океана.

14

Напротив Эйльянре, через пролив Гилиан, находилась область Матиоле — место, овеянное особой славой. Самые фантастические и романтические события в сказаниях древнего Пао происходили в Матиоле. К югу от Матиоле раскинулась зеленая равнина Памалистен — с полями и чудесными садами. Здесь неподалеку друг от друга, как бы на вершинах гигантского семиугольника, находились семь городов. В центре этого семиугольника находилось Певческое Поле, где проходили традиционные народные песнопения. Из всех массовых форм народной активности на Пао песнопения в Памалистене считались самыми престижными.

Задолго до рассвета на восьмой день восьмой недели восьмого месяца поле начало заполняться народом. Над каждой тысячей человек горел небольшой огонь, вся равнина наполнилась шелестом и шепотом.

К рассвету толпы прибыло: в основном это были семьи, оживленные и жизнерадостные, одетые по паонитской моде. Маленькие дети были в чистых белых блузах, дети постарше — в школьной форме с различными эмблемами, взрослые — в платье, цвета и оттенки которого соответствовали их социальному статусу.

Встало солнце, и паонитский день засиял всеми своими красками — голубой, белой, желтой. Поле было заполнено толпой, миллионы стояли плечом к плечу, некоторые говорили между собой приглушенным шепотом, но большинство стояло молча, каждая личность сливалась с толпой, отдавая силы своей души всеобщей восторженной мощи.

Послышались первые звуки пения: длинные звуки-вздохи, перемежаемые интервалами абсолютной тишины. Звуки становились все громче, интервалы тишины между ними все короче, и вот уже песня зазвучала во всю силу — нет, песней назвать это было нельзя, ибо отсутствовали и мелодия, и тональность. Это была гармония трех миллионов голосов, сливающихся и проникающих друг в друга, определенной эмоциональной окраски. Эмоции сменялись, казалось бы, спонтанно, но на самом деле в строгой последовательности; стоны скорби сменялись звуками торжества, и равнина, казалось, то окутывалась мрачным туманом, то искрилась алмазной россыпью.

Летели часы, песнопение набирало силу. Когда солнце прошло две трети пути до зенита, со стороны Эйльянре появился в небе длинный черный летательный аппарат. Он медленно снизился в дальнем конце поля. Тех, кто стоял неподалеку, просто отбросило и швырнуло на землю — многие чудом избежали гибели. Несколько любопытствующих бездельников приникли к иллюминаторам, но сошедший на землю отряд нейтралоидов в ярко-красном и голубом молча оттащил их.

Четверо слуг вначале расстелили на земле черно-коричневый ковер, затем вынесли полированное кресло черного дерева, обитое черным.

Песнопение приобрело чуть иной характер, что было внятно лишь чуткому паонитскому уху. Бустамонте, вышедший из салона, был паонитом, он услышал

— и понял.

Пение продолжалось. Оно снова изменило характер, будто бы прибытие Бустамонте было не более чем мимолетным пустяком — оно стало еще более язвительным, в нем переплетались насмешка и ненависть. Перед самым полуднем пение смолкло. Толпа зашевелилась, общий вздох удовлетворения пронесся и замер. Все, кто мог, опустились на землю.

Бустамонте схватился за подлокотники кресла, чтобы встать. Толпа сейчас больше чем когда-либо была готова воспринимать его слова. Он включил микрофон у себя на плече и сделал шаг вперед. Общий вздох пронесся по толпе — вздох изумления и восторга.

Глаза всех были устремлены на небо — прямо над головой Бустамонте появился огромный четырехугольник из струящегося черного бархата с гербом династии Панасперов.

Под ним прямо в воздухе стояла одинокая фигура. На человеке были короткие черные брюки и щегольской черный плащ, наброшенный на одно плечо. Человек заговорил: слова его пробежали как эхо по всему Певческому Полю.

— Паониты, я ваш Панарх — я Беран, сын Аэлло, наследник древней династии Панасперов. Много лет я прожил в изгнании, ожидая совершеннолетия. Бустамонте служил при дворе Аюдором. Он совершил ошибку, и вот я пришел, чтобы занять его место. Сейчас я призываю Бустамонте покориться и передать мне власть законным порядком. Бустамонте, говори!

Бустамонте уже что-то говорил. Дюжина нейтралоидов с огнеметами ринулась вперед. Они опустились на одно колено, прицелились. Вспышки белого пламени вырвались из стволов и устремились к тому месту, где в воздухе парила маленькая черная фигурка. Она, казалось, взорвалась — по толпе пронесся вздох ужаса. Стволы направились на черный прямоугольник, но тот оказался неуязвимым.

Бустамонте важно и свирепо выступил вперед:

— Такая судьба ожидает всех идиотов, шарлатанов — и любого, кто покусится на законную власть. Самозванец, как вы видите…

Голос Берана, казалось, зазвучал с самого неба:

— Ты уничтожил лишь мое изображение, Бустамонте. Ты должен признать меня: я — Беран, Панарх Пао.

— Берана не существует! — зарычал Бустамонте. — Он умер! Умер вместе с Аэлло!

— Я Беран! Я жив! А сейчас ты и я примем «пилюли правды», и любой, кто захочет, задаст нам вопрос и узнает правду. Ты согласен?

Бустамонте колебался. Толпа ревела. Бустамонте повернулся к страже, отрывисто отдавая приказания. Он забыл выключить микрофон, и его слова услышали все три миллиона паонитов.

— Вызовите полицейский отряд. Блокируйте территорию. Он должен быть уничтожен!

Толпа заговорила и затихла, и когда слова Бустамонте достигли их сознания, снова зашумела. Бустамонте сорвал с плеча микрофон, что-то пролаял одному из министров. Тот замялся и, казалось, возразил. Бустамонте направился обратно в свой корабль. За ним гурьбой последовала его свита.

Толпа зароптала и, будто повинуясь единому порыву, хлынула с Певческого Поля. В самом центре, где было больше всего народу, давка была сильнее всего. Началось всеобщее движение. Люди теряли друг друга, зовы и крики вплелись в нарастающий шум. Страх стал словно осязаемым, по полю распространялся едкий запах.

Черный четырехугольник исчез, небо было чистым и ясным. Толпа была беззащитной, в толкотне люди затаптывали друг друга — началась паника.

Появился отряд полиции. Солдаты сновали там и сям, словно акулы — паника превратилась в безумие, крики слились в непрерывный визг. Но по краю толпа все-таки растекалась, рассеиваясь по полю. Полицейский отряд метался в нерешительности, затем покинул поле.

Беран съежился, ушел в себя. Он был мертвенно бледен, в глазах метался ужас.

— Почему мы не смогли этого предвидеть? Мы виновны не менее Бустамонте!

— Не имеет смысла поддаваться эмоциям, — сказал Палафокс.

Беран не отвечал. Он сидел скорчившись, глядя в никуда. Поля южного Мидаманда остались позади. Они пересекли длинный и узкий Змеиный пролив и миновали остров Фреварт с его деревушками цвета белой кости, затем полетели над Великим Южным Морем. Вот уже видны утесы и скалы Сголафа, затем они сделали круг около горы Дрогхэд — и приземлились на пустынном плато.

В комнатах Палафокса они выпили пряной настойки. Палафокс сидел за столом на стуле с высокой спинкой, Беран сидел у окна.

— Ты должен привыкнуть к подобным событиям, — сказал Палафокс. — Пока мы не достигнем цели, их будет еще немало.

— Что проку в достижении цели, если погибнет половина населения Пао?

— Все люди смертны. В сущности, чем тысяча смертей хуже, чем одна? Эмоции умножаются лишь качественно, а не количественно. Мы должны думать прежде всего об успехе, — Палафокс умолк, вслушиваясь в голос, звучавший в его ушных раковинах. Он говорил на языке, неизвестном Берану. Палафокс что-то резко ответил, откинулся на спинку и оглядел Берана.

— Бустамонте блокировал Пон. Мамароны рыщут по всей планете.

Беран спросил удивленно:

— Как он узнал, что я здесь?

Палафокс пожал плечами:

— Тайная полиция Бустамонте действует достаточно эффективно, но сам он совершает поступки, всецело продиктованные собственным упрямством, его тактика никуда не годится. Когда лучшая политика — это компромисс, он идет в атаку.

— Компромисс? На основе чего же?

— Он может заключить со мной новый контракт — в обмен на тебя. Он мог бы таким образом продлить свое царствование.

Беран был поражен до глубины души: