— Оставим-ка теперь пастуха да подумаем, как бы нам выйти из этого опасного и неудобного положения. Что, если попробовать сойти? У меня с собой есть нож, и если бы я мог только добраться до ружей, то эти канальи дорого бы поплатились за свою проделку!

— Не советую тебе пробовать, у них сильные зубы, да и сами они обладают большей силой, нежели лисицы.

— Разве ты хочешь оставаться здесь вместе с этой падалью, которая заражает воздух? Дай-ка я попробую.

Старый моряк вынул из-за пояса свой матросский нож, взял его в зубы, схватился за край платформы и протянул ноги к одному из поддерживающих ее кольев.

Динго начали бешено выть и прыгать на кол, стараясь схватить матроса за ноги; последний, видя, что икры его находятся в большой опасности, проворно поднялся назад на платформу.

— Да они, кажется, бешеные! — воскликнул он.

— Просто они голодны, старина, — сказал Кардосо, хохоча во все горло.

— А, так они голодны! Ну, так пусть пока что едят мертвеца.

И моряк, зажав рукой нос, чтобы не чувствовать отвратительной вони, толкнул тело мертвеца и сбросил его в середину воющей стаи.

V. Осаждены на могиле

Австралийские динго, называемые туземцами варрангалами, что значит дикая собака, составляют особый род, хотя и имеющий сходство с лисицами и с дикими собаками других стран, тем не менее не похожий ни на тех, ни на других. Быть может, по форме они и похожи на лисиц, но гораздо больше, сильнее и толще их и имеют длинные, а не короткие ноги. Динго встречаются на всем австралийском континенте, как на берегах, так и в жарких внутренних землях, но избегают близости городов и селений, отлично зная, что там им нечем поживиться. Обыкновенно динго держатся по пять—шесть особей вместе, но иногда случается встретить их и большими стаями, особенно в местах, изобилующих дичью. Можно думать, что они составляют как бы отдельные племена, потому что динго одной какой-нибудь области никогда не смешиваются с динго другой области, да и беда была бы, если бы кто из них попытался это сделать: его тотчас бы изорвали в клочья. Предполагают даже, что они разделили между собою весь континент, чтобы охотиться каждой стае на своей территории, не встречая опасных противников.

Они очень ловкие охотники и гоняются за всеми дикими животными, но, не довольствуясь этим, собираются иногда в большие стаи и устраивают настоящую травлю в тех громадных лесах, где скотопромышленники пасут свои огромные стада, и тогда под их острыми зубами погибают десятки овец, баранов, ягнят, телят и даже жеребят. Поэтому между ними и колонистами всегда ведется ожесточенная война. Последние повсюду роют западни, отравляют стрихнином тела павших животных и стаскивают их в леса, населенные динго, но те съедают их, нисколько не колеблясь; за ними также охотятся и с ружьем, но динго довольно хитры и подозрительны и не подпускают к себе на выстрел. Если же их преследуют и загоняют в угол, то динго смело бросаются на собак пастухов, которых страшно ненавидят, а иногда кидаются даже на людей.

Собираясь в большую стаю, они становятся очень смелы и не боятся людей. Они живут в дружеских отношениях только с дикарями, но не выносят рабства и не приручаются.

Динго дружат с австралийскими дикарями не ради привязанности, но ради интереса. Они присоединяются к ним, чтобы вместе с ними охотиться, но требуют своей доли дичины. Иногда они остаются при каком-нибудь дикаре недели две или даже месяц и затем убегают от своего временного хозяина, если только последний не убьет их, чтобы съесть, что случается довольно часто… Надо отдать справедливость, что дикарь подчас заботится о своей охотничьей собаке и любит щенков, рожденных в его хижине; он даже вскармливает их молоком своей жены в ущерб собственным детям, но при первых же проявлениях голода не может удержаться, чтобы не поджарить и мать и ее щенков.

Очевидно, что положение двух моряков, осажденных многочисленной стаей сильных и голодных животных, было не особенно веселым. Если бы осаждающих было немного, то осажденные могли бы бороться с ними без особенной опасности/но их было слишком много, да к тому же они находились как раз у их ног.

— Тысяча громов! — воскликнул достойный Диего, увидев, как вся стая яростно кинулась на мертвеца и сожрала его в четыре секунды. — Вот так желудки!

— А в особенности, что за зубы! — сказал Кардосо.

— Друг мой, а ведь я начинаю беспокоиться, мы положительно осаждены, и еще какая это осада: у нас нет ни ружей, ни корки хлеба, чтобы поглодать.

— И ни капли воды, чтобы промочить горло!

— А тут еще это солнце нас поджаривает. А что, как ты думаешь, долго продлится эта осада?

— Я знаю об этом не больше, чем ты, старина.

— Пошевели-ка своими мозгами да найди средство отправить к черту всю эту воющую стаю.

— Ищу и переискиваю, да ничего не нахожу, Диего.

— Что же, неужели нам придется занять место той отвратительной мумии, которую мы сбросили вниз? Если эти животные будут упорно оставаться на месте, то ведь мы тут умрем, дружище.

— Да, старина! Пожалуй, и собаки и соколы превесело попируют, обжираясь нашими телами.

— Мошенник этакий, да ты смеешься и говоришь, словно человек, сидящий у себя дома.

— Ты что же, хочешь, чтобы я рвал на себе волосы?

— Нет, Кардосо, но мне кажется, что наше положение нисколько не смешно, а напротив, опасно. Черт возьми! Я начинаю хотеть есть. Ах, зачем я не догадался принести сюда этого страуса!

— Знаешь ли, что делают австралийцы, когда они голодны?

— Нет, право же, не знаю, Кардосо.

— Очень простую вещь: они затягивают свой пояс потуже. Они даже всегда носят пояс из кожи поссума, чтобы посильнее себя стягивать.

— Да ведь я не дикарь, друг мой, — ответил старый моряк.

— Ну, так я не могу тебе дать лучшего совета, — смеясь сказал Кардосо.

— Ты еще смеешься, злодей, тогда как я выхожу из себя! Ну, видал ли кто-либо подобного человека! Но теперь довольно шутить, дружище, давай-ка поищем, как бы нам убраться с этих подмостков, которые еще и до сих пор воняют мертвечиной! Что, если мы попробуем позвать доктора?

— Это будет потерянное время, старина. Мы ушли так далеко, что он не услышал бы даже и тромбона.

— Молчите вы, зверье! — воскликнул старый моряк, уже начинавший терять терпение. — Послушай-ка, какой они выдают раздирающий концерт.

— Да, они спеваются для ночной серенады, старина.

— Для ночной серенады? Ну нет, тысяча миллионов громов! Я ни за что не буду спать на этих вонючих подмостках, на которых только что лежал мертвец. А знаешь, мне пришла в голову мысль!

— Ну, так говори скорее, — сказал Кардосо, все еще не терявший хорошего расположения духа.

— Что, если мы попробуем выудить наши ружья?

— Каким же образом?

— У меня есть в кармане еще одна веревка, которой связывают канаты.

— Да при тебе их, оказывается, целый склад!

— Это привычка старого моряка; я сделаю скользящую петлю и попробую поднять ею ружье.

— Попробуем. Посмотри-ка, мой карабин полулежит на кусте травы, его можно легко подхватить, лишь бы динго не съели веревки.

— Мне пришла еще мысль!

— Что же это за мысль, старина?

— Если бы нам поймать посредством лассо нескольких динго, мне говорили, что они очень вкусны.

— И ты хочешь их съесть сырыми? — спросил Кардосо, разражаясь смехом. — Я предпочитаю твою первую мысль.

— Ты прав, друг мой, я настоящий дуралей. Ну, так примемся же за дело, а вы, подвывалыцики, приготовьтесь-ка провести прескверные четверть часа. Клянусь усами кита, мы изготовим из вас настоящий мармелад!

Старый моряк вытащил из одного из своих четырнадцати карманов кусок веревки длиной в шесть или семь метров, сделал на конце ее скользящую петлю, лег на грудь и прополз до края платформы, очень тревожно скрипевшей при каждом его движении.

Увидя Диего, собаки, расположившиеся было вокруг платформы с поднятыми кверху мордами и терпеливо ожидавшие живой добычи, повскакали с мест, начали прыгать на колья и снова яростно завыли.

— Вы слишком малы, мои голубушки, — сказал им старый моряк. — Дайте мне только справиться, и вы увидите, какие я вам преподнесу конфетки.

Он взял в руки скользящую петлю, расправил ее пошире, повернул ею два раза в воздухе, как это делают гаучо аргентинской пампы, когда хотят поймать на бегу быка или дикую лошадь, и набросил ее на ружье Кардосо, оставшееся несколько приподнятым, так как оно случайно оперлось на куст.

Дернуть покрепче за веревку и приподнять кверху ружье было делом одной секунды. Динго словно поняли, что сейчас произойдет, они бросились к ружью и злобно схватились было за него зубами, но моряк обладал необыкновенной силой: он дернул еще раз, сразу освободил ружье от их зубов и поднял его на платформу, испустив при этом победный крик.

— Ловко сделано! — воскликнул Кардосо. — Даже гаучо не сумел бы сделать это более ловко.

— Да, я кое-чему выучился у индейцев пампы, — сказал Диего, сиявший от радости, что его затея так прекрасно удалась. — Теперь, мои милейшие динго, мы заставим вас удирать во всю прыть. Твой черед, Кардосо, так как ты первостатейный стрелок.

Молодой матрос взял «снайдер», убедился в том, что он заряжен и прицелился прямо в воющую стаю.

— Прежде всего надо убить вот этого отвратительного пса, который воет громче всех и положительно кажется мне бешеным, — сказал старый моряк.

Не успел он еще окончить фразу, как указанная им собака рухнула на землю: коническая пуля попала ей прямо в голову. Товарищи ее немного отступили, завывая сильнее прежнего и яростно оскалившись.

— Перекувырни-ка еще вверх ногами вон ту, что так косится на нас своими глазищами, — снова указал Диего.

Раздался второй выстрел, и вторая собака также свалилась на землю, сделав три или четыре неверных прыжка.

Осаждающие не стали ждать дальнейших действий осажденных. Они поджали хвосты, как это делают их европейские сородичи, и разбежались по всем направлениям, спасаясь в леса. Третий выстрел, убивший еще одну из них на расстоянии четырехсот шагов, только ускорил их бегство.

— Ура! — закричал Диего, соскочив с платформы, и схватил свое ружье. — Скорее, Кардосо, расправляй-ка свои ноги да пойдем отсюда прочь, чтобы этим животным не вздумалось снова собраться и начать нас преследовать.

— Вот и я, старина, — сказал Кардосо, соскочив на землю. — А где же мертвец-то?

— Они проглотили его, словно конфетку.

— Вот бедняга-то!

— Не все ли равно, — сказал Диего, пожимая плечами. — Он был сегодня съеден собаками, вместо того чтобы быть съеденным соколами завтра, — все одно и то же. Ну, двинемся-ка на рысях, так как я все еще слышу вой собак. — И оба охотника, счастливые, что им удалось освободиться, пустились бежать к ближайшему лесу, рассчитывая забраться на деревья в том случае, если бы собакам вздумалось опять напасть на них. Но последние более не показывались: вероятно, с них было совершенно достаточно и первых трех выстрелов.

Забрав на обратном пути висевшего на дереве страуса, они взвалили его себе на плечи и медленно пошли по направлению к лагерю.

Выйдя на берег реки, они встретили доктора, который начал уже беспокоиться из-за их долгого отсутствия и пошел их разыскивать, оставив драй и животных под защитой Ниро Варанга.

— Что вы такое несете? — спросил доктор, лишь только увидел их идущими между деревьями. — Кажется, вы тащите какую-то крупную дичину.

— Она действительно крупная, сеньор доктор, и очень тяжела, — ответил Диего. — Но вы ни за что не угадаете, что это за дичь.

— Может быть, это исполинский кенгуру?

— Еще лучше того.

— А да вы убили африканского страуса! — воскликнул доктор, находившийся в то время уже на близком расстоянии.

— Да, сеньор доктор, — ответил Кардосо, — разве это вас не удивляет?

— Не очень, друг мой, хотя я и нахожу это несколько странным.

— Да ведь мы, кажется, в Австралии, сеньор! — воскликнул Диего.

— Что же ты хочешь этим сказать, достойный мой моряк?

— А то, что мы, значит, не в Африке.

— В таком случае я тебе сообщу, что несколько лет тому назад австралийские поселенцы начали выписывать страусов с мыса Доброй Надежды, и эти громадные птицы чувствуют себя отлично в здешнем климате, так как он очень схож с климатом Южной Африки, и что они плодятся здесь очень быстро.

— Их выписывают ради перьев? — спросил Кардосо.

— Да, и колонисты получают от их продажи громадные выгоды.

— Значит, наш страус убежал из-за какой-нибудь загородки? — спросил Диего.

— Должно быть, так, — ответил доктор.

— Скажите мне, сеньор, что, эти динго очень свирепы?

— Когда их много, они становятся очень дерзки, но если их мало, то тотчас же бегут при появлении белых людей.

— Знаете ли, ведь они хотели обглодать наши икры. И если бы мы не нашли австралийской могилы, то есть чего-то вроде подмостков, на которых мы и спаслись, то я не знаю, вернулись бы мы в лагерь. Они осаждали нас в продолжение двух или трех часов.

— Будьте осторожны, друзья мои, не уходите далеко от лагеря. Ах, я и забыл сказать вам, что сделал важное открытие.

— Какое открытие? — спросили в один голос Диего и Кардосо.

— Я нашел следы нашего соотечественника.

— Неужели?!

— Да, идя по берегу ручья, я увидел на стволе одного ваи-вайга, или дерева смерти, следующие вырезанные ножом слова:

Иду по следам Бурке, сверну на озеро Вудс. Б. Эррера, 24-го июня 1870 года.

— О, черт возьми! — воскликнул Кардосо. — Неужто это он сам вырезал?!

— Я в этом убежден.

— Но кто же этот сеньор Бурке? — спросил Диего. — Товарищ его, что ли, который шел впереди него?

— Как, разве ты этого не знаешь? — спросил удивленный доктор.

— Эх, сеньор, я только и знаю толк, что в кораблях, якорях, парусах да в пушках.

— Это первый человек, перешедший через весь австралийский континент.