В ее словах было заключено правды больше, чем она могла предположить. Новости распространялись здесь едва ли не быстрее, чем в Бостоне, что было вдвойне удивительно, если учесть расстояния между фортами белых и индейскими деревнями. Впрочем, Франсуа предпочел не заострять на этом внимание.

— В будущем месяце я вернусь в Дирфилд, — сказал он и, не дожидаясь приглашения, добавил:

— Я специально поеду этой дорогой и, если вы не имеете ничего против, загляну к вам.

— А куда вы сейчас направляетесь? — поинтересовалась Сара, в которой обстоятельства его жизни вызывали острое любопытство. Она пыталась представить себе, как он живет в ирокезском доме, как плывет в узком каноэ по бурной реке, как мчится на коне по узким лесным тропам. Нельзя сказать, чтобы это ей удалось. Она почти ничего не знала ни о жизни индейцев, ни о нем самом.

— На север, — ответил он просто и неожиданно произнес странные слова, которые показались Саре ответом на ее вчерашнюю реплику:

— Вы не всегда будете одиноки в этой стране, Сара.

Франсуа произнес это уверенным голосом, однако у Сары, как видно, было на сей счет несколько иное мнение.

— Я не боюсь одиночества, Франсуа, — сказала она просто, и он понял, что Сара действительно не боится быть одна. Свой выбор она сделала, когда предпочла свободу и одиночество жизни с Эдвардом Бальфором.

Что ж, Сара Фергюссон — отважная женщина, если смогла переступить через предрассудки. Даже индейцы оставляли за женщиной право оставить мужа, если он плохо с ней обращался. Мир, который гордо именовался «цивилизованным», не признавал за Сарой такого права, и она только восстановила справедливость, когда села на корабль, отплывающий в Новый Свет.

— Здесь я ничего не боюсь, — добавила Сара с победной улыбкой, балансируя на вершине большого камня.

Франсуа с интересом наблюдал за ней. Порой Сара вела себя как ребенок, и хотя она полагала себя достаточно взрослой, даже умудренной опытом, для него она была словно девочка-подросток, на которую, кстати, она была похожа и ростом, и сложением, и ребяческой грацией. Да и взгляд ее был застенчивым и доверчивым, словно у неопытной, юной девушки, которая только недавно узнала огромный мир взрослой жизни и не научилась еще его остерегаться.

— А чего же вы вообще боитесь? — спросил он, загипнотизированный ее изящными и легкими движениями.

Сара перепрыгнула на соседний валун, потом на следующий и вдруг опустилась на большую каменную плиту, нагретую полуденным солнцем.

— Я боялась вас, — рассмеялась она. — От одного вашего вида у меня просто мурашки бегали по коже. С вашей стороны это было просто гадко, месье…

Теперь Сара уже совсем не боялась Франсуа и чувствовала себя вправе упрекнуть его за то, что он когда-то так напугал ее.

— Честное слово, я думала, что вы — настоящий индеец и хотите меня убить.

— Я был очень сердит, — со вздохом признал Франсуа. — Вы вели себя настолько безрассудно, что мне хотелось хорошенько вас встряхнуть. В те минуты я думал только о том, что могли сделать с вами могауки или шауни, если бы вы попали к ним в руки. Я хотел так напугать вас, чтобы вы бежали без оглядки до самого Бостона и никогда больше сюда не возвращались. Но теперь, миссис Фергюссон, мне стало совершенно очевидно, что вы слишком упрямы, чтобы прислушаться к разумным доводам честного человека.

— К разумным доводам честного человека? — со смехом вторила ему Сара. — Тогда объясните мне, зачем честному человеку понадобилось переодеваться индейцем и пугать слабую наивную женщину? Это вы называете разумными доводами?

Она откровенно подсмеивалась над ним, и Франсуа, сбросив мокасины, сел рядом с ней на теплый камень и тоже опустил ноги в воду. При этом их плечи едва не соприкоснулись, и Франсуа захотелось обнять ее и прижать к себе, но он сдержался. Они провели вместе несколько чудесных часов, но Франсуа отлично понимал, какая высокая и непреодолимая стена отделяет Сару от всех окружающих ее людей.

— Когда-нибудь я вам отомщу, — вдруг серьезным голосом сказала Сара. — Я надену страшную маску, приду ночью к вашему вигваму и напугаю вас!

— Я уверен, что мои индейские друзья здорово повеселятся, когда увидят вас, — ответил Франсуа и, запрокинув голову, подставил лицо теплым солнечным лучам.

— Тогда я придумаю что-нибудь еще более ужасное!.. — пообещала Сара многозначительно и, не сдержавшись, прыснула.

Франсуа прикрыл глаза. Что-нибудь ужасное, сказала она… Что могло быть хуже потери жены и сына? Не важно, что ни один суд, будь то в его родной Франции или среди поселенцев, не признал бы законным его союз с женщиной-сенека. Для Франсуа Плачущая Ласточка была женой.

И единственной любовью…

— У вас когда-нибудь были дети? — вдруг спросил Франсуа, уверенный, что это безопасная тема, по крайней мере для Сары. Франсуа понимал, что Сара Фергюссон не способна оставить свое дитя даже ради спасения своей жизни. Но Сара неожиданно побледнела и опустила голову. Франсуа горько пожалел о своих словах.

— Простите, Сара, я не хотел причинить вам боль.

— Конечно, Франсуа, — пробормотала она дрожащим голосом. — Откуда вам знать, что все мои дети или умерли сразу после рождения, или родились мертвыми. Возможно, мой муж так люто ненавидел меня именно из-за моей неспособности подарить ему наследника. У него… много незаконнорожденных сыновей, чуть ли не в каждом английском графстве. До меня ведь доходили слухи…

— Мне очень жаль, Сара, — повторил Франсуа, кляня себя за опрометчивый вопрос.

— Мне самой не верится, что все это было в моей жизни. — Сара печально улыбнулась. — Эдвард хотел наследника любой ценой. После каждой неудачи он был готов растерзать меня на куски.

По-моему, я всегда была беременна, но даже это не мешало ему избивать меня. Он хотел показать мне, что я значу для него не больше, чем грязь под ногами, и это вполне ему удалось. Иногда мне казалось, что он — безумен, а иногда — что я… Я молилась, чтобы он умер, но он не умирал и бил, бил, бил меня без конца…

Слушая ее, Франсуа морщился, как от физической боли. Ему хотелось как-то подбодрить ее, но он не знал — как. Неожиданно для себя он начал рассказывать Саре о Плачущей Ласточке и их сыне, о том, как они погибли во время налета гуронов на их поселок. Для него это была трагедия, страшная трагедия… И никакие слова были не в силах передать то, что он пережил. Тогда Франсуа казалось, что он никогда больше не сможет полюбить, но сейчас он вовсе не был в этом уверен. Сара была совершенно особенной, ни на кого не похожей женщиной, и чувства, которые он начинал к ней испытывать, приводили его в изумление и замешательство.

Об этом, однако, Франсуа не обмолвился ни словом. У каждого из них лежал на сердце тяжелый камень, у каждого было свое горе, с которым приходилось жить. Немало времени прошло с тех пор, как Франсуа потерял жену и сына, но до сих пор он чувствовал боль своей потери. Так что же говорить о Саре, которая лишь недавно вырвалась из ада, в котором провела восемь долгих лет?

Но он ошибался. Последнего ребенка Сара похоронила чуть больше года назад, однако с тех пор для нее очень многое изменилось, притупилась боль, а горечь обид уже не рвала ее сердце острой болью. Сара выздоравливала, возвращалась к жизни, она чувствовала, что вскоре ее раны закроются, и помочь ей в этом должна была простая, счастливая и свободная жизнь, которую она теперь вела.

Они еще некоторое время сидели на камнях, раздумывая о сокровенных тайнах, которыми только что обменялись, и о горечи потерь, которая странным образом улеглась, словно какая-то часть ее растворилась в заботе и сочувствии другого.

Сара не переставала удивляться тому, что человек, которого она так боялась и на которого так сердилась, стал ее настоящим другом — первым настоящим другом, которого она встретила в Новом Свете, — всего за несколько часов. Ей было почти жаль, что Франсуа должен уезжать, и на обратном пути она смущенно спросила, не хочет ли он задержаться хотя бы ненадолго, но Франсуа с нескрываемым сожалением ответил, что ему пора отправляться, поскольку предстоящая дорога была дальней и нелегкой. Он действительно обещал своим друзьям появиться точно в назначенный срок, однако истинная причина его отъезда была несколько иной. Франсуа чувствовал, что если он пробудет у нее слишком долго, то уже не сможет полагаться на свою стойкость. Из разговоров с Сарой он понял, что она еще не готова к тому, чтобы в ее жизни появился мужчина. Пока Франсуа мог рассчитывать разве что на ее дружбу, но и это благо было для него негаданной наградой за многие лишения.

Сара дала ему с собой в дорогу несколько кукурузных лепешек, копченой грудинки и бекона, а он в свою очередь напомнил ей о необходимости приобрести ружья с запасом пороха и свинца. Свое ружье Франсуа оставил Саре, и пока он мог быть относительно спокоен за ее безопасность.

Уезжая, он помахал ей на прощание, и до тех пор, пока вороная лошадь Франсуа не скрылась за поворотом тропы, Сара с сожалением смотрела ему вслед. Издалека Франсуа можно было принять за индейца. Прежде чем сесть на лошадь, он снова снял рубашку, и солнце играло на его бронзовой от загара коже; черные волосы трепетали на ветру;

Перо орла белело в волосах… Единственное внешнее отличие состояло в том, что Франсуа носил обычные штаны из оленьей кожи, индейцы же предпочитали высокие гетры и набедренные повязки.

Когда Сара вернулась в дом, она сразу заметила на обеденном столе какой-то предмет. Подойдя ближе, Сара увидела, что это — ожерелье из медвежьих клыков. Его ожерелье…

Чарли отложил дневник, когда на столике зашелся трелью телефонный аппарат, который он приобрел, чтобы звонить в город. Он никак не ожидал, что кто-то станет звонить ему.

Чарли провел за чтением несколько часов подряд, однако, как ни странно, он не ощущал даже голода. Надо будет сварить себе овсянку, подумал он, поднимая трубку.

Он не сразу понял, кто ему звонит, — слишком неожиданным и резким было его возвращение из прошлого в сегодняшний день, а когда понял, то вздрогнул и чуть не уронил телефон.

Она не звонила ему сама ни разу с тех пор, как он уехал из Лондона. Это была Кэрол, и Чарли сразу же подумал о том, что она, возможно, хочет ему сказать нечто важное. Может быть, она хочет, чтобы они снова были вместе? Или Саймон оставил ее, и она страдает в одиночестве?

— Привет, — сказал он как можно спокойнее.

Перед глазами его все еще стояло ожерелье из медвежьих зубов, которое Франсуа оставил па столе в доме Сары, но чувства и мысли его были уже в Лондоне, по другую сторону Атлантики.

— Как дела, Кэр?

Его голос был почти безмятежным, а на лице появилась мечтательная, всепрощающая улыбка.

— У тебя странный голос. Как ты, Чарли? — обеспокоенно спросила Кэрол, и ему показалось, что она волнуется о нем гораздо больше, чем должна бы.

— Все в порядке. Просто я лежу, — объяснил Чарли, расслабленно откидываясь на диванную подушку. Почему-то он подумал, что Кэрол непременно понравилось бы в шале, и он захотел рассказать ей о доме. Но сначала надо было узнать, зачем она звонит.

— Ты что, окончательно решил никогда больше не работать? — полушутливым тоном осведомилась Кэрол, но Чарли знал ее слишком хорошо, чтобы не услышать в ее голосе ноток озабоченности и тревоги. Кэрол так и не поняла, что, собственно, с ним случилось и почему он так скоропалительно бежал из Нью-Йорка. Она подозревала, что с Чарли произошло что-то вроде нервного срыва, потому что не в его характере было просто так взять и бросить работу, которую он так любил. Кроме того, Чарли, оказывается, лежал, хотя на часах — она быстро подсчитала в уме — было четыре часа дня. Кэрол это казалось в высшей степени ненормальным.

— Я читал, — невозмутимо ответил Чарли. — Я что, не имею права отдохнуть? Ты же знаешь, что у меня уже несколько лет не было нормального отпуска…

После того, что она сделала с ним и с его жизнью, он считал, что имеет полное право хотя бы немного расслабиться и перевести дух, но в том мире, в котором сейчас жила Кэрол — в мире деловых людей, неотложных дел и важных переговоров, — подобное поведение считалось ненормальным и свидетельствовало скорее всего о болезни нервно-психического свойства. Нормальные, здоровые люди не позволяли себе валяться до четырех часов дня и читать.

— Я что-то не совсем понимаю… С тобой действительно ничего не случилось? — продолжала расспросы сбитая с толку Кэрол, но Чарли только рассмеялся в ответ.

— Со мной все в порядке, а вот что с тобой?

Зачем ты мне звонишь?

Он тоже подсчитал, что в Лондоне сейчас было девять вечера — время, когда Кэрол обычно уходила с работы. Она и вправду была в своем рабочем кабинете и никуда еще не спешила — до встречи с Саймоном у нее еще было время — они договорились поужинать в «Аннабеле» в десять часов.

Но Кэрол нервничала. Ей очень не хотелось расстраивать Чарли и нарушать то хрупкое душевное равновесие, которое, как она надеялась, он обрел, однако выхода у нее не было. Она должна была рассказать Чарли обо всем сама, пока он не узнал новости от кого-нибудь из их общих знакомых.

— Со мной тоже все в порядке. Знаешь, я должна тебе сказать одну вещь. У меня все определилось.

Мы с Саймоном поженимся в июне… после нашего развода.

В трубке воцарилась тишина. Казалось, это красноречивое молчание будет продолжаться целую вечность, и Кэрол закрыла глаза и закусила губу.

Можно было подумать, что Чарли даже перестал дышать.

Ему и вправду потребовалось время, чтобы собраться с силами.

— Что ты хочешь, чтобы я сказал? — проговорил он наконец чужим глухим голосом. — Чтобы я умолял тебя не выходить за него? Зачем ты мне позвонила? С тем же успехом ты могла бы сообщить мне это в письме.

— Мне не хотелось, чтобы ты услышал эту новость от кого-то другого.

По лицу Кэрол потекли непрошеные слезы.

Когда она обдумывала этот звонок, ей казалось, что все будет нормально. Чарли не должен был так реагировать на ее сообщение. Не мог же он не понимать, что они расстались по-настоящему.

— Какая разница, от кого я узнаю? И какого черта тебе понадобилось выходить за него замуж?

Он же тебе в отцы годится, Кэр! Дело кончится тем, что он бросит тебя, как он бросил всех своих предыдущих жен! Неужели ты не понимаешь?

Чарли не мог сдержать крика. Он говорил с таким отчаянием и страстью в голосе, словно его жизнь зависела от того, сумеет ли он переубедить Кэрол или нет. Она и вправду зависела. Чарли не мог допустить, чтобы Кэрол и Саймон поженились.

Их формальные отношения были для него последней соломинкой, жалкой былинкой, за которую он отчаянно хватался, повиснув над гибельной пропастью.

— Не правда, — возразила Кэрол. — Две его жены сами бросили Саймона.

Но Чарли только истерично рассмеялся в ответ.

— Отличная рекомендация, — заявил он самым саркастическим тоном. — Только почему ты так уверена, что то же самое не произойдет и с тобой, миссис Четвертый Номер? Почему бы тебе просто не жить с ним? Зачем тебе обязательно нужны свадебный гимн и звон обручальных колец? Ведь в твоей жизни один раз уже было все это… В том числе и слова «пока смерть не разлучит нас», — добавил он, окончательно теряя над собой контроль.

— Я этого очень хочу — хочу быть его женой! — парировала Кэрол. Говорить это, конечно, не следовало, но слова Чарли причинили ей боль, и она ответила на его колкость ответным ударом. — Чего ты от меня хочешь, Чарли? — спросила она тихо. — Чтобы я вернулась к тебе и мы начали все с того самого места, на котором все закончилось? Но заметишь ли ты, что я вернулась? Ведь мы с тобой жили не как муж и жена, а как два клерка, у которых был общий дом и общий факс. Боже мой, неужели ты не понимаешь, что это был не брак, а сплошная видимость? Неужели ты не догадываешься, как одиноко и тоскливо мне было рядом с тобой?!

В ее голосе прозвучала такая боль, что Чарли оцепенел. Нет, он не видел, не знал, не догадывался. Даже не чувствовал.

— Но почему ты никогда ничего не говорила мне раньше? — попытался защититься он. — Почему ты не поговорила со мной, вместо того чтобы начать трахаться с Саймоном? Откуда мне было знать, что происходит у тебя в голове, если ты даже ни разу не намекнула, что тебе плохо со мной?

Кэрол громко всхлипнула, и Чарли вдруг заметил, что по его лицу тоже текут слезы.

— Я не знаю, — честно призналась Кэрол. — Возможно, я сама ничего не понимала, а потом… потом было уже поздно. Должно быть, мы оба были слишком заняты, слишком много времени проводили друг без друга и поэтому не заметили, как наше чувство умерло. Сейчас я вспоминаю себя прежнюю и ужасаюсь. Я была… ну просто как машина, как робот, как компьютер. И только иногда — очень редко — я была твоей женой.

— А теперь? — спросил Чарли. Он вовсе не собирался доставлять себе лишнюю боль — ему действительно нужно было знать, знать наверняка. — С ним… с ним ты… счастливее?

— Да, — твердо ответила Кэрол. — С ним все по-другому. Мы каждый вечер ужинаем вместе, а если нам приходится расставаться, то он звонит мне по три-четыре раза в день и интересуется, что я делаю, о чем думаю. Пойми, Чарли, он ухаживает за мной, ухаживает по-настоящему; я и не подозревала, что это так много для меня значит. Он никогда никуда не уезжает без меня или, наоборот, сам едет со мной, если даже мне нужно слетать в Брюссель, Париж или в Рим всего лишь на один день.

Она могла не продолжать. Чарли понял, что Саймон был бесконечно внимательнее к ней, чем он.

— Но послушай, — сказал он самым несчастным голосом. — Ведь это просто нечестно! Вы с ним работаете в одной фирме, к тому же он — совладелец вашего юридического бюро. А я… я даже в Париж летал только раз в жизни. Ты же знаешь, куда мне приходилось мотаться — то в Гонконг, то в Сингапур, то в Токио…

Это действительно было так, но это была еще не вся правда, и они оба прекрасно это знали. Они позволили своему чувству истрепаться, износиться и исчезнуть, сами этого просто не заметили и спохватились, когда ничего уже нельзя было поправить.

— Дело не только в твоих командировках, Чарли, ты же сам понимаешь… Все, все у нас пошло наперекосяк. Мы перестали разговаривать друг с другом, у нас не хватало времени даже на то, чтобы заниматься любовью, — то я работала допоздна, то ты возвращался из своего Гонконга выжатый как лимон… Ведь это так, Чарли, согласись!

И это тоже было правдой, и в гораздо большей степени, чем Чарли готов был признать, а ее ссылка на их уснувшую сексуальность даже заставила его скрипнуть зубами. Разговор с Кэрол уже был ему не в радость, он был близок к тому, чтобы швырнуть свой радиотелефон об стену.

— Я так понимаю, этот мешок с трухой занимается с тобой любовью каждую ночь? — процедил он сквозь зубы. — Передай ему мои поздравления.

А может, у него протез, ты не интересовалась? Если да, то я сделаю себе такой же.

— Чарли! Послушай…

— Нет, это ты послушай!.. — Чарли резко сел на диване, готовый не только к отпору, но и к нападению. — Ты завела себе роман на стороне, даже не сказав мне, что тебя что-то не устраивает. В один прекрасный день ты просто нашла себе другого, не потрудившись даже сообщить мне об отставке. Ты не дала мне ни малейшей возможности что-то исправить, а теперь звонишь и рассказываешь, какой он милый, какой благородный и как вы с ним поженитесь этим летом! Не обманывай себя, Кэрол:

Тебе тридцать девять, а ему — шестьдесят один…

Я даю вам год, от силы два; потом твой душка Саймон тебя вышвырнет. Или, наоборот, ты наконец прозреешь…

— Спасибо за то, что ты такого высокого обо мне мнения, — резко оборвала его Кэрол, и Чарли понял, что она не на шутку разозлилась. — Спасибо за доверие и за все сердечные пожелания. Я знала, что ты не умеешь вести себя как мужчина, но Саймон настоял, чтобы я тебе позвонила. Он считал, что так будет правильно, хотя я его и предупреждала, что ты начнешь исходить дерьмом. Похоже, я была права!

Она вела себя как настоящая стерва и сама знала это, но остановиться не могла. Кэрол не выносила, когда Чарли начинал разговаривать с ней таким жалким, умоляющим голосом. «Голос побитой собаки» — так она это называла, И то, что Чарли действительно было больно, нисколько его не извиняло.

Правда, иногда Кэрол начинало казаться, что Чарли никогда не оправится и что это она во всем виновата, однако даже такие мысли не могли вызвать в ней ни малейшего желания вернуться к нему. Кэрол хотела выйти замуж за Саймона, и она знала, что добьется своего во что бы то ни стало.

Чарли, во всяком случае, не имел к этому ее желанию никакого отношения и не мог повлиять на него.

— Тогда почему ты не попросила Саймона позвонить мне? — злобно выкрикнул Чарли. — Так было бы проще для всех нас. Никакого дерьма с моей стороны, никаких разговоров о том, какой он замечательный, с твоей… Все счастливы и все довольны…

Он снова плакал — Кэрол отчетливо слышала это, — но она была не готова к тишине, которая вдруг установилась на линии. Когда Чарли снова заговорил, у него был потухший голос смертельно уставшего человека, который только что потерпел сокрушительное поражение.

— Не могу поверить, что ты выходишь замуж в июне. В июне нас должны окончательно развести.

— Мне очень жаль, Чарли, — негромко ответила Кэрол. — Но я так хочу.