Я повиновался.

— Вижу, тебе нашли во что одеться. Тебя накормили?

— Да, благодарю, господин.

— Теперь тебе достаточно тепло? Пододвинь табурет поближе к огню, если хочешь.

Амброзий выпрямился в кресле и откинулся на спинку, положив руки на резные подлокотники в виде львиных голов. Между нами на столе стояла лампа, яркий ровный свет которой совершенно изгладил из моей памяти какое бы то ни было сходство между Амброзием и явившимся мне в видении незнакомцем.

Сейчас, оглядываясь назад через столько лет, мне трудно вспомнить, каким показался мне Амброзий в тот первый день. В то время ему было немногим более тридцати, но в мои двенадцать лет этот возраст, разумеется, казался мне весьма почтенным. Думаю, он и вправду выглядел старше своих лет: естественное следствие той жизни, какую он вел, и тяжкого бремени ответственности, какое легло на его плечи, когда он был ненамного старше меня.

Глаза Амброзия — когда он того желал — прятались среди морщин, а между бровей залегли две глубокие складки, свидетельствовавшие о решительности и, вероятно, вспыльчивом нраве; рот обычно был сжат в плотную линию, и улыбка на этих устах была нечастым гостем. Густые, темные, как и волосы, брови обычно хмурились и нередко грозно затеняли глаза. От левого уха и до середины скулы лицо пересекал тонкий белый шрам. Нос с высокой переносицей и горбинкой делал его похожим на римлянина, но кожа Амброзия скорее потемнела от солнца, нежели имела природный оливковый оттенок, и в его глазах или в их выражении было что-то, что говорило, что перед тобой смуглый кельт, а не римлянин. Я видел перед собой суровое лицо, лицо, которое (как я позднее узнал) могло исказиться разочарованием или гневом или отвердеть, когда он пытался обуздать свой нрав или скрыть чувства, но такое лицо внушало доверие. Амброзий был не из тех, кого легко любить, и уж конечно, не из тех, кто нравится, — его можно было или ненавидеть, или преклоняться перед ним. С ним либо сражались, либо шли за ним без оглядки. Третьего не дано; каждый, кто сталкивался с Амброзием, терял покой.

Все это мне еще только предстояло узнать. Сейчас мне вспоминается лишь немногое из того, что я думал о нем в тот вечер. Ясно помню лишь глубокие глаза, смотревшие на меня поверх светильника, и руки, лежавшие на львиных головах. Но зато я помню каждое слово, произнесенное им.

— Мирддин, сын Нинианы, — начал он, смерив меня взглядом, — дочери короля Южного Уэльса… и знаток, как мне сказали, дворцовых тайн Маридунума?

— Я… разве я говорил это? Я лишь сказал, что жил во дворце и иногда кое-что слышал.

— Мои люди переправили тебя через Узкое море только потому, что ты упомянул о тайнах, которые могут быть мне полезны. Разве не так?

— Господин, — заговорил я с некоторым отчаянием, — я не знаю, что может быть для тебя полезным. Я говорил с ними языком, который, по-видимому, был им понятен. Я думал, что они собирались убить меня. Я спасал свою жизнь.

— Понимаю. Что ж, теперь ты в безопасности. Почему ты сбежал из дому?

— Потому что после того, как скончался мой дед, мне было опасно оставаться во дворце. Моя мать собиралась постричься и монахини, а дядя Камлах уже однажды пытался убить меня, а его слуги убили моего друга.

— Твоего друга?

— Моего слугу. Его звали Сердик. Он был рабом.

— Ах да. Мне говорили об этом. Мне также сказали, что ты поджег дворец. Тебе не кажется, что это… чересчур?

— Возможно. Но кто-то должен был воздать ему честь. Он принадлежал мне.

Брови Амброзия поползли вверх.

— Ты говоришь об этом как о поводе или об обязанности?

— Господин? — обескураженно переспросил я, затем, подумав, медленно произнес: — Думаю, это было и то, и другое.

Амброзий посмотрел на свои руки. Он убрал их с подлокотников и скрестил на столе перед собой.

— Твоя мать… принцесса, — сказал он, будто эта мысль прямо следовала из нашего разговора. — Они и ей причинили вред?

— Конечно, нет!

Он поднял голову на мой возмущенный тон, и я поспешил объяснить:

— Прости, милорд, я хотел лишь сказать, что если бы они собирались причинить ей вред, то как бы я мог убежать? Нет, Камлах никогда не причинит ей вреда. Я же говорил тебе, что она уже долгие годы желала удалиться в обитель Святого Петра. Не припомню, чтобы она отказала в приюте какому-нибудь христианскому священнику, забредшему в Маридунум, и даже сам епископ, когда приезжал из Каэрлеона, всегда останавливался во дворце. Но мой дед не позволял ей уйти в монастырь. Из-за этого они часто ссорились с епископом… и еще из-за меня. Епископ хотел меня окрестить, а дед и слышать об этом не желал. Наверное, он хотел купить такой ценой согласие моей матери выйти замуж за человека, которого он подберет ей в мужья, или признание в том, кто мой отец. Но она не соглашалась и не открыла ему правду. — Я умолк, опасаясь, не слишком ли много я болтаю, но Амброзий не отводил от меня пристального взора и, казалось, внимательно слушал. — Мой дед поклялся, что она никогда не достанется церкви, — добавил я, — однако сразу после его смерти она попросила Камлаха, и тот согласился. Он и меня запер бы в монастырь; поэтому я и убежал.

Амброзий кивнул:

— Куда ты направлялся?

— Не знаю. Тогда, в лодке, Маррик правильно сказал, что мне пришлось бы пойти к кому-нибудь. Мне всего двенадцать лет, и, поскольку я не могу быть хозяином самому себе, мне нужно найти покровителя. Я не хотел, чтобы им стал Вортигерн или Вортимер, но я не знал, куда еще мне податься.

— Итак, ты убедил Маррика и Анно сохранить тебе жизнь и привезти тебя ко мне?

— Не совсем, — честно признался я. — Поначалу, не зная, куда они направлялись, я просто сказал первое, что пришло мне на ум, чтобы спасти себе жизнь. Я отдал себя в руки бога, который привел меня на их тропу, а потом и на корабль. Поэтому я убедил их перевезти меня через море.

— Ко мне?

Я кивнул. Огонь в жаровне мигнул, и вокруг затанцевали тени. Тень пробежала по щеке Амброзия, и показалось, что он улыбнулся.

— Почему же ты не обождал, пока они не сделают это? Зачем было прыгать с корабля? Зачем рисковать замерзнуть насмерть посреди поля?

— Да ведь я боялся, что в конце концов они не захотят привезти меня к тебе. Я подумал, что они могут догадаться, как… насколько малый интерес я для тебя представляю.

— Поэтому ты рискнул сойти на берег зимней ночью, в чужой стране, а бог бросил тебя прямо к моим ногам. Сдается мне, ты и твой бог — вместе довольно могущественное сочетание. Похоже, у меня нет выбора.

— Мой господин?..

— Возможно, ты прав и можно сыскать способ, каким ты сможешь послужить мне. — Он снова посмотрел на стол, взял перо и повертел в пальцах, как бы изучая его. — Но ответь мне сперва, почему тебя назвали Мирддином? Ты говорил, что твоя мать так и не сказала, кто был твой отец? Даже не намекнула? Может быть, она назвала тебя его именем?

— Нет, господин. Имя Мирддин здесь ни при чем. Это один из древних богов — его святилище как раз перед воротами обители Святого Петра. Он был богом горы, расположенной неподалеку, и, как говорят, — других мест за пределами Южного Уэльса. Но у меня есть и другое имя. — Тут я заколебался. — Я никому прежде не говорил об этом, но я уверен, что это имя моего отца.

— И какое же это имя?

— Эмрис. Я слышал, как она однажды разговаривала с ним ночью, много лет назад, когда я был совсем маленьким. Но я не забыл. Было что-то в ее голосе. Такое сразу поймешь.

Перо замерло в его руках. Амброзий взглянул на меня из-под насупленных бровей.

— Разговаривала с ним? Выходит, это был кто-то из обитателей дворца?

— О нет, ты меня не так понял. Это происходило не наяву.

— Ты хочешь сказать, что это был сон? Видение? Подобно тому, как ты видел быка сегодня ночью?

— Нет, господин. Я не стал бы называть это сном — это было реально, но сама реальность была иной. Со мной так иногда бывает. Но в тот раз, когда я услышал мою мать… Во дворце есть гипокауст, им уже многие годы не пользуются. Позже его забили землей, но когда я был юн… когда я был маленьким… я обычно заползал в подпол, чтобы спрятаться от людей. Я хранил там свои сокровища, ну, знаешь, безделушки, которые дети собирают, а взрослые выбрасывают, если находят.

— Знаю. Продолжай.

— Правда? Я часто ползал в подполе, и вот однажды ночью я пробирался под ее покоем и услышал, как она вслух разговаривала сама с собой, словно молилась. Помню, она произнесла «Эмрис», остальное стерлось из памяти. — Я посмотрел на Амброзия. — Знаешь, бывает так, что свое имя улавливаешь даже тогда, когда невозможно разобрать другие слова. Я тогда подумал, что она молилась за меня, но, повзрослев, вспоминая услышанное, я стал считать, что моего отца, должно быть, звали Эмрисом. Понимаешь, меня мать звала Мерлином. В ее голосе было что-то странное… и потом, она никогда не называла меня Эмрисом.

— Почему она звала тебя Мерлином?

— По названию сокола.

— Тогда и я буду звать тебя Мерлином. Ты наделен смелостью и глазами, которым, по-видимому, открыты дальние дали. Однажды мне могут понадобиться твои глаза. Но сегодня мы начнем с более прозаических вещей. Расскажи мне о своем доме. Что он собой представляет?

— Если я буду служить тебе… то, конечно, расскажу обо всем, что знаю… Но… — Я заколебался, и он продолжил за меня:

— Но тебе нужно мое обещание, что когда я завоюю Британию, то не причиню вреда твоей матери? Я обещаю тебе. Она будет в безопасности так же, как и любой мужчина или женщина, которых ты попросишь пощадить, потому что они были добры к тебе.

Я ошеломленно уставился на него:

— Ты… ты очень великодушен.

— Если я покорю Британию, то смогу позволить себе быть великодушным. Хотя, наверное, мне стоит сделать оговорку. — Он улыбнулся. — Ты поставишь меня в трудное положение, если попросишь помиловать твоего дядю Камлаха.

— Об этом не может быть и речи, — ответил я. — Когда ты завоюешь Британию, он будет уже мертв.

Наступила тишина. Его губы разомкнулись, но, по-моему, он передумал и сказал вовсе не то, что хотел вначале:

— Я сказал, что мне однажды могут понадобиться твои глаза. Теперь, когда я дал тебе слово, давай побеседуем. Не обращай внимания, если вещи, о которых мы будем говорить, покажутся тебе не стоящими обсуждения. Позволь мне судить об этом.

После мы долго беседовали. Тогда мне не показалось странным ни то, что он говорил со мной как с равным, ни то, что он провел со мной полночи, задавая вопросы, ответы на которые, хотя бы отчасти, мог получить от своих шпионов. Думаю, не менее двух раз приходил раб, чтобы безмолвно доложить углей в жаровню, и один раз послышалось бряцание оружия и команды часовым, сменяющимся у двери. Амброзий спрашивал, подбадривал, слушал, а иногда что-то записывал на дощечке перед собой или просто сидел и смотрел на меня, подперев кулаком подбородок, но большей частью не сводил с меня свой прямой взгляд из-под нависших бровей.

Когда я колебался или начинал говорить о вещах, не имеющих отношения к делу, или путался из-за накатывавшей на меня усталости, он помогал мне наводящими вопросами, ведшими к какой-то неизвестной мне цели, как погонщик мулов удерживает на дороге своих животных.

— Кстати, о крепости на реке Сейнт, в которой твой дед встречался с Вортигерном. Как далеко к северу она от Каэрлеона? По какой дороге? Расскажи мне о дороге… Как можно добраться до крепости от моря?

А затем:

— Башня, в которой обосновался верховный король, Башня Максима — Максена, по-твоему… Расскажи мне о ней. Сколько там было размещено людей? Какая дорога ведет оттуда к гавани?..

Или:

— Ты говоришь, что королевский кортеж сделал привал в долине, южнее Снежной горы, и короли уединились. Твой слуга Сердик сказал, что они осматривали старый бастион на утесе. Опиши мне это место… Какова высота утеса? Как далеко видно с его вершины на север, на юг и на восток…

И еще:

— А теперь подумай о приближенных твоего деда. Сколько из них верны Камлаху? Назови их имена. Сколько у него людей? Кто у него в союзниках? Сколько их? Сколько у них бойцов?

А потом вдруг:

— Теперь скажи мне вот что. Откуда тебе стало известно, что Камлах собирается к Вортимеру?

— Он сказал об этом моей матери, — ответил я. — У смертного одра моего деда. Я это слышал. Об этом ходили слухи, и я знал, что он ссорился с дедом, но никто ничего не знал наверняка. Даже моя мать лишь подозревала о его намерениях. Но как только король умер, он ей все рассказал.

— Он прямо так и заявил об этом? Как же тогда получилось, что Маррик и Анно не слышали ничего, кроме слухов о ссоре?

Усталость и длительные расспросы притупили мою бдительность. Прежде чем подумать, я неосторожно ответил:

— Он не объявлял об этом. Он сказал только ей. Кроме них, в комнате никого не было.

— За исключением тебя? — Его голос изменился, и я вскочил с табурета. Амброзий внимательно следил за мной из-под нависших бровей. — Кажется, ты говорил, что подпол заложили?

Я молча сел, не сводя с него глаз. Ничего не приходило в голову.

— Тебе не кажется странным, — ровным голосом продолжал он, — что Камлах сообщил о своем решении твоей матери при тебе, хотя он не мог не знать, что ты его враг? После того, как его люди только что убили твоего слугу? И потом: когда он раскрыл тебе свои тайные замыслы, как тебе удалось выбраться из дворца и, попав в руки моих людей, «заставить» их взять тебя с собой ко мне?

— Я… — Я запнулся. — Мой господин, ты же не думаешь, что я… милорд, я же сказал тебе, что не шпионил. Я… все, что я тебе говорю, — правда. Он действительно так говорил, клянусь.

— Будь осторожен. От того, сказал ли ты правду, многое зависит. Тебе рассказала твоя мать?

— Нет.

— Значит, это пересуды рабов? Только и всего?

— Я слышал это собственными ушами, — в отчаянии произнес я.

— Тогда где ты был?

Наши взгляды встретились. Не совсем понимая почему, я сказал правду:

— Мой господин, я спал в холмах в шести милях от дворца.

Повисло молчание, самое продолжительное в нашем разговоре. Я слышал потрескивание углей в жаровне, где-то залаяла собака. Мне показалось, что Амброзий вот-вот даст волю гневу.

— Мерлин…

Я поднял глаза.

— Откуда у тебя дар предвидения? От твоей матери?

Вопреки моим ожиданиям он мне поверил.

— Да, но мой дар отличается от ее, — горячо заговорил я. — Она видела лишь то, что интересует женщин, все, связанное с любовью. Затем она испугалась данной ей силы и отказалась от своего дара.

— А ты не боишься?

— Я буду мужчиной.

— А мужчина берет силу и власть там, где они достаются. Да. Ты понял то, что видел сегодня ночью?

— Быка? Нет, мой господин, я понял лишь то, что мне открылась какая-то тайна.

— Что ж, однажды ты ее узнаешь, но не сейчас. Слушай.

За окном пронзительно и заливисто, словно протрубили серебряные трубы, пропел петух.

— Вот, твои призраки сейчас растают. Тебе давно пора спать. Ты, похоже, полумертв от усталости. — Амброзий встал. Я соскользнул с табурета, и какое-то мгновение он стоял и смотрел на меня сверху вниз. — Когда я отплыл в Малую Британию, мне было десять лет и меня тошнило всю дорогу от берега до берега.

— Меня тоже.

Амброзий засмеялся.