Я встал, глянул в окно. За ночь потеплело, шёл снег. На фоне ярко-жёлтой башни отстойника он был хорошо виден. Уже рассветало, но тревожный красный свет вращающегося прожектора по-прежнему падал на остров моего имени. Было очень тихо.

За завтраком я внимательно смотрел на Нину. У неё был совсем больной вид. Я так прямо и сказал ей об этом, но она промолчала.

– Да, придётся вызывать Добровольцев и выбирать из них наиболее подходящего, – молвил Андрей. – Выбрать такого не особенно трудно – был бы Человек с крепкими нервами.

– А я? – обратился я к Андрею.

– Что ты? – удивился Андрей.

– Я и есть такой Человек. Правда, не слишком технически грамотный, но с крепкими нервами.

– А ты представляешь, как это рискованно? – тихо спросил Андрей.

– Ну представляю… Но почему кто-то другой должен рисковать, а не я? Ведь естественнее пойти на это именно мне. Как-никак – мы с тобой друзья.

Андрей задумался. Потом сказал:

– Ты меня устраиваешь даже больше, чем кто-либо другой. Ведь пульты отстоят далеко один от другого, а с тобой мы можем вести мыслепередачи. Это удобнее радио– и телесвязи и удобнее, чем телефонная связь.

– Вот всё и устроилось, – сказал я Нине. – Ты спокойно можешь лететь в Ленинград вместе с Надей.

В это мгновение без стука открылась дверь. Вошёл ЭРОТ. На его сложенных крыльях блестел снег. Снег таял и стекал на пол.

– Явился по распоряжению ЭЗОПа, – сказал агрегат. – Ёмкости заполнены субстратом. Через двадцать три минуты необходимо вводить в действие систему «А».

– Принял и понял, – ответил Андрей.

ЭРОТ вышел, оставив на полу влажные следы.

«Не потрудился даже отряхнуть с себя снег перед тем как войти к Людям, – подумал я. – До чего специализирован, до чего избалован!»

Я пошёл в отведённую нам с Надей комнату и объяснил Наде, в чём дело. Узнав о моём решении, она заплакала. Затем спросила:

– Но ты веришь, что всё обойдётся благополучно?

– Сказать по правде – не очень, – ответил я. – Андрей – неудачник. До этого у него были неудачи маленькие, средние и большие. Теперь, вероятно, его ждёт полное крушение. Но когда у друга беда, надо быть с ним рядом.

– Да, ты прав, – сказала Надя сквозь слёзы. – Но я верю, что всё кончится хорошо.

– Будем надеяться, – ответил я. – Если же со мной что-либо случится, то постарайся, чтобы работу над СОСУДом продолжил достойный преемник. Что касается корректуры «Антологии», то все надежды я возлагаю на тебя и на твою память.

Вскоре прибыл легколет. Надя улетела на нём одна. Нина лететь отказалась, несмотря на то, что присутствие её на острове моего имени было теперь не только не обязательно, но и просто бессмысленно.

Когда Надя села в кабину рядом с ЭОЛом, я шепнул ей:

– Пожелай нам удачи.

– Ни пуха ни пера, – громко сказала Надя.

– Убирайся к чёрту! – ответил я.

Нина с Андреем удивлённо посмотрели на меня.

– Это так полагается, – пояснил я им. – В данном случае это не ругательство, а нечто вроде заклинания.

Вскоре мы с Андреем отправились в Главную Лабораторию, а Нина пошла домой. Она решила прилечь. Выглядела она совсем неважно.

Без десяти минут десять я сел за дубль-пульт. Андрей пошёл в другой конец огромного зала, чтобы занять место у главного пульта.

В 10:00 я включил первую кнопку. Она была зелёного цвета. Весь зал наполнился глухим вибрирующим гуденьем. УЛИССы, стоящие у приборов, на минуту подняли вверх металлические руки – в знак того, что системы действуют нормально. ЭРОТ легко спланировал откуда-то из-под стеклянной крыши, где извивались бесчисленные трубопроводы и кабели, и, встав на мгновенье перед пультом, расправил крылья, которые светились зеленоватым светом.

– Неполадок в узлах нет, – доложил он и опять взвился вверх.

Затем из круглого люка в полу выполз механизм, какого я никогда и не видывал. Он был облицован пластмассовой чешуёй и полз, как змея. На хвосте у него был крючок. Плавно извиваясь, подполз он к подножию пульта и поднял голову; за металлической обрешёткой головы светился круглый зелёный глаз.

– Подземное хозяйство в порядке, – отрапортовал агрегат-змея. – Вводы силовых кабелей в порядке, контакты группы бета в порядке. Распоряжений нет?

– Раз всё в порядке, то какие могут быть распоряжения, – резонно ответил я. – Можете ползти обратно.

Через восемь минут после включения первой кнопки я, согласно лежащей передо мной схеме, нажал вторую – белую. Гуденье в зале перешло в другую тональность. За хрустальным щитком какого-то огромного агрегата, вмонтированного в пол неподалёку от пульта, заметались синие молнии.

В эту минуту я услыхал мыслесигнал Андрея.

– Ну как? – поинтересовался Андрей.

– Всё в порядке, – ответил я. – В этой работе действительно нет ничего сложного. Я не против неё, но удивляюсь, почему ты не поручил это дело какому-нибудь там ЭРОТу или УЛИССу.

– Дело слишком ответственное, – ответил Андрей. – Человек – это Человек, а агрегат – только агрегат.

– Мне вообще не совсем понятен этот принцип дубляжа, – сказал я. – Ведь у тебя точно такой же пульт и те же самые кнопки, что и у меня. Только не подумай, что я хочу уйти на попятный двор, как в старину говорилось. Просто мне это странно. Или это перестраховка? Было в древности такое понятие.

– Не перестраховка, а страховка, – ответил Андрей. – Процесс преобразования, как я тебе говорил, длится сорок пять часов тридцать девять минут. За это время кто-то из нас может устать, сделать ошибку из-за невнимания. Но так как нас двое, то ошибка почти исключена.

– Что ж, один ум хорошо, а два лучше, – согласился я. – А скажи, как называется агрегат-змея, который ко мне приползал?

– ПИТОН [34], – ответил Андрей. – Всё?

– Всё. Мыслепередача окончена.

В 10:27 я нажал третью – синюю – кнопку. В 10:49 – жёлтую. В 11:04 какую-то полосатую. Всё шло как по маслу – по старинному выражению. Между нажатием некоторых кнопок интервалы были всего шесть – восемь минут, но были в сорок минут и в час десять. В один из таких перерывов я успел сходить в душ, в другой – успел пообедать с Андреем. Время от времени прямо к пульту подходил САТИР [35] и приносил еду и горячий чай. Изредка мы вели мыслепередачи с Андреем, подбадривая друг друга. Так прошёл день, и так прошла ночь.

– Сутки отдежурили, поздравляю! – сообщил мне Андрей в десять утра.

– День да ночь – сутки прочь, – ответил я старинной поговоркой. – Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – ответил Андрей. – А ты?

– Тоже хорошо. А как Нина?

– Сейчас говорил с ней и видел её по видеофону. Лежит. По-видимому, у неё не только сильный ушиб, но и простуда.

– Отправь её, пока не поздно, на материк, – дружески посоветовал я.

– Да разве она послушается! – ответил Андрей. – Ты же знаешь её… Всё?

– Всё. Мыслепередача окончена.

Прошёл и этот день, наступила вторая ночь нашего бдения. Было нажато уже много кнопок самых различных цветов и оттенков. В 2 часа 5 минут ночи я нажал чёрную кнопку. Следующая была красная – та, от которой зависело многое. Её надо было нажать через двадцать пять минут после чёрной.

– Ну как? – спросил меня по мыслепередаче Андрей. – Как ты себя чувствуешь? Не страшно?

– Страшновато, – ответил я. – Но что ж поделаешь.

– Мне тоже страшновато, – сказал Андрей. – Желаю счастья. Всё?

– Всё. Мыслепередача окончена.

Я не слышал, как к пульту подошла Нина. Она была бледна, но даже бледность ей шла. Удивительное дело – ей всё шло.

– Хочу посмотреть, как вы тут, – сказала она, лёгким движением сбросив на барьер пульта шубку.

– Ты выбрала самое подходящее время, – не без иронии заметил я. – И какое на тебе нарядное платье! Точно на бал.

– Еле напялила его, так плечо болит, – улыбнулась Нина. – Но как-никак – торжественный случай. А у тебя тут всё в порядке?

– Всё в норме.

– И змей-горыныч приползал?

– Ты имеешь в виду ПИТОНа? Приползал.

– Он очень смешной. Раз я нацепила ему на хвост бумажку, он так с нею и уполз в своё подземелье.

– Нехорошо издеваться над механизмами, – сделал я замечание Нине. – Механизмы служат Обществу.

– А ты всё такой же.

– Уж какой есть, – ответил я.

– Ну, до свиданья, – Нина перегнулась через барьер и торопливо поцеловала меня. – Вот так. Будь счастлив.

Она пошла по голубоватым плиткам пола в другой конец зала к Андрею. Лёгкой походкой, в ярком оранжевом платье проходила она мимо УЛИССов, насторожённо стоящих у непонятных мне приборов, мимо этого дьявольского нагромождения техники, – мимо всего того, что через несколько минут могло нас убить.

Но пришло время нажать красную кнопку. Я положил на неё палец и подумал: что я сейчас почувствую? Наверно, ничего не почувствую. Всё произойдёт мгновенно. В таких случаях напоследок люди всегда вспоминают что-то очень важное – так я читал в книгах. Что мне надо вспомнить – Надю, «Антологию»?

Я нажал красную кнопку и вспомнил в этот миг Нину. Вот она стоит у невысокого песчаного обрыва, отражаясь в тихой воде озера…

Аквалид – есть!

Кнопка была утоплена мною в гнезде до конца. Но ничего не произошло. Только гул в зале стал громче. Он шёл волнами, то замирая, то нарастая. Казалось, все эти бесчисленные агрегаты с трудом, задыхаясь, лезут куда-то в гору. УЛИССы, стоящие у приборов, подняли на минуту свои металлические руки в знак того, что всё в порядке. Из стеклянного поднебесья слетел ЭРОТ и, расправив крылья, отрапортовал:

– Узлы системы омикрон-два вступили в действие. Неполадок нет.

Затем ЭРОТ улетел, а из люка выполз змей-горыныч и сообщил, что подземное хозяйство в порядке.

Я связался с Андреем по мыслепередаче и поздравил его с тем, что опасность миновала.

– Да, теперь всё ясно, – ответил он. – Аквалид будет. Ты очень устал?

– Потерплю, – сказал я. – Ведь осталось всего четыре часа.

Через некоторое время я, согласно графику, нажал синюю кнопку, затем голубую. И вот в 7:39 утра была нажата последняя – белая с зелёным восклицательным знаком. После этого я откинулся на спинку кресла и задремал под негромкий гул агрегатов – этот гул был теперь ровным, убаюкивающим. Потом, сквозь дрёму, я различил какие-то новые звуки. Где-то далеко, в середине зала, что-то падало через равномерные промежутки времени – падало с каким-то не то металлическим, не то стеклянным звоном. И вдруг я почувствовал, что кто-то коснулся моего плеча. Я открыл глаза. Передо мной стояла Нина.

– Вставай, соня, – сказала она. – Аквалид пошёл!

– Кто пошёл? Куда пошёл? – не понял я спросонок.

– Ах, да идём же! Какой ты чудак!

Я окончательно проснулся, поглядел на Нину и увидел слёзы в её глазах.

– Что-нибудь опять неладно? – спросил я. – Ты плачешь.

– Да нет же, всё чудесно. Я так рада за Андрея! Уж и поплакать нельзя…

– Ну, плакать надо было раньше, – резонно заметил я. – Часа так четыре назад. – И, встав с кресла, пошёл следом за Ниной.

Мы долго шли по залу, затем свернули в какой-то закоулок. Здесь у стены стояли сменившиеся УЛИССы, – они будто спали стоя. Смежив крылья и прислонившись к могучим УЛИССам, словно малые дети, спали ЭРОТы. У их ног с потухшими линзами, без движения лежали ПИТОНы.

– Сонная семейка, – сказала Нина и походя дала щелчок ЭРОТу – прямо по лбу. Я хотел было сделать ей замечание и напомнить, что механизмы – слуги Общества и их надо уважать, но промолчал. Я знал, что она просто засмеётся в ответ. Такой уж был у неё характер.

Мы шли по направлению к тем ритмичным звукам, к звонким ударам падения, которые я слышал сквозь сон ещё у пульта. Звуки эти всё приближались. Вот мы свернули в коридор между какими-то машинами, и я увидел Андрея. Он осунулся, глаза ввалились. У него был вид безумного. Он стоял перед большим агрегатом, а из квадратной пасти этого агрегата в металлический ящик, стоящий на полу, со звоном падали какие-то кирпичики, похожие на лёд. Один такой брусок был у Андрея, и он его перебрасывал с руки на руку, словно боясь отморозить пальцы. У меня мелькнула мысль, что всё это сплошная ошибка, что вместо своего пресловутого аквалида Андрей получил самый обыкновенный лёд. Боясь высказать эту мысль, я нагнулся и схватил брусок. Но, схватив, я тотчас же выронил его. Брусок обжёг мне пальцы. Он тяжело, с глухим звоном упал на пол – и не разбился.

– На, возьми мой, он уже остывает, – глухо сказал Андрей и сунул мне в руку свой кирпичик. Я взвесил его на руке – он был весьма тяжёл. Потом оглядел его со всех сторон. Это было похоже и на лёд, и на полупрозрачный металл, и на стекло, а вообще-то говоря, – ни на что не похоже.

– Значит, это и есть аквалид? – спросил я.

– Да. Это аквалид градации «А». Можно получить всякие другие разновидности, с другими свойствами. Но пока будем испытывать этот. Сейчас пойдём к КАИНу [36]. За ним будет последнее слово.

По крытому переходу мы направились в соседнее здание. Стены перехода были прозрачные. За ними лежали сугробы. На них ложился зелёный свет вращающегося прожектора. Состояние опасности кончилось.

Мы вошли в зал, посредине которого возвышался огромный агрегат. Он уходил далеко в глубь зала, нам видна была только его лицевая сторона с двумя круглыми большими циферблатами. Над ними белел телеэкран, а внизу чернело квадратное отверстие. Всё это напоминало лицо какого-то сердитого великана.

– Сейчас КАИН не пожалеет силы, – сказал Андрей и швырнул брусок аквалида в квадратную пасть агрегата. Тот глухо заурчал, потом взревел, я ощутил, как пол дрожит у меня под ногами. Два циферблата зажглись красным огнём. На телеэкране стало видно, что происходит с бруском в чреве КАИНа.

На брусок спускались стальные молоты, в него пытались вонзиться алмазные свёрла, его схватывали клещи из сверхтвёрдых сплавов. КАИН то раскалял брусок, то бросал его в жидкие газы, охлаждённые почти до абсолютного нуля. Он погружал его в кислоты и щёлочи, вталкивал его во взрывную камеру, подвергал губительным излучениям. Стрелка правого циферблата, показывающая силу испытания, всё время дрожала на красной черте. Но стрелка циферблата, показывающего степень разрушения материала, по-прежнему стояла на белой черте, не подвигаясь ни на микрон.