С этими словами он отпустил мою руку и шагнул в том направлении, которое я никогда не замечал до тех пор, пока там не растворился корабль, стартовавший с верхушки замка Балдандерса. Наверное, я видел его лишь в тот миг, когда оно совпадало с выбранным кем-то курсом. Зеленый человек тотчас же повернулся и бросился бежать, и, несмотря на тусклый свет раннего утра, я еще долго наблюдал за его бегущей фигурой, озаряемой прерывистыми, но довольно регулярными вспышками. Наконец он окончательно превратился в темную точку; но затем, когда я решил, что эта точка вдруг начала расти, у меня создалось впечатление чего-то огромного, мчащегося мне навстречу по удивительно угловатому тоннелю.

Этот корабль был гораздо меньше, чем виденный мною прежде. И все же – достаточно велик, чтобы, ворвавшись в поле нашего сознания, разом задеть планширами несколько стволов гигантских деревьев. В корпусе появилось отверстие, и трап, намного короче, чем лестница, спускавшаяся из флайера Автарха, скользнул вниз, коснувшись твердой земли.

По трапу сошел мастер Мальрубиус, а вслед за ним – мой пес Трискель.

И в тот же миг я вновь обрел контроль над своей личностью, которой, в сущности, не управлял с тех пор, как выпил альзабо в компании с Водалусом и вкусил плоть Теклы. Дело не в том, что меня покинула Текла (в действительности я и не мог желать ее ухода, хотя понимал, что во многих отношениях она была жестокой и глупой женщиной) или исчез мой предшественник, чей разум состоял из сотни разумных компонентов. Нет, той прежней, простой структуры моей одинокой личности больше не существовало; однако новая, сложная структура уже не ослепляла меня и не приводила в смущение. Пусть возник лабиринт, но я был хозяином и даже строителем этого лабиринта, приложившим руку к каждому из его переходов. Мальрубиус прикоснулся ко мне, потом взял мою ладонь и поднес к своей холодной щеке.

– Так, значит, ты реален, – сказал я.

– Нет. Мы почти то, что ты думаешь, – силы, наблюдающие за сценой сверху. Но не вполне божественной природы. Ты же, полагаю, – актер.

Я покачал головой.

– Разве ты не узнаешь меня, мастер? Ведь ты учил меня, когда я был ребенком, а потом я стал подмастерьем гильдии.

– И все же ты, ко всему прочему, актер. Да, ты вправе считать себя актером не меньше, чем кем-либо другим. Ты только что сошел с подмостков, когда мы беседовали с тобой на поляне неподалеку от Стены; а в следующий раз мы видели тебя в Обители Абсолюта, и ты снова играл на сцене. То была хорошая пьеса; мне хотелось бы досмотреть ее до конца.

– Ты был среди зрителей?

Мастер Мальрубиус кивнул.

– Как актер, Северьян, ты наверняка понял мой недавний намек. Я имел в виду некую сверхъестественную силу, которая персонифицируется и привносится на сцену в последнем акте, дабы пьеса могла окончиться хорошо. Говорят, к этому приему прибегают лишь плохие драматурги, но те, кто так считает, упускают одну деталь: лучше уж иметь ту, притянутую сверху за веревку, и получить пьесу с хорошим концом, чем не иметь ровным счетом ничего, да вдобавок еще и пьесу с плохим концом. Вот тебе наша веревочка, Северьян, много веревок, а также прочный корабль. Взойдешь на борт?

– Так вот зачем это обличье? Чтобы я доверился тебе?

– Да, если угодно. – Мастер Мальрубиус кивнул, а Трискель, который сидел у моих ног и глядел мне в лицо, вскочил и пробежал, подпрыгивая на трех ногах, ровно до середины трапа, потом остановился, обернулся и завилял обрубком хвоста, вперив в меня такой умоляющий взгляд, какой встречается лишь у собак.

– Я знаю, ты не можешь быть тем, чем кажешься. Возможно – Трискель, но только не ты. Я видел, как тебя хоронили, мастер. Твое лицо – не маска, но где-то маска все же есть, и под этой маской ты – тот, кого простые люди называют какогенами, хотя доктор Талос объяснил мне однажды, что вы предпочитаете зваться иеродулами.

Мальрубиус снова положил свою руку на мою.

– Мы не стали бы обманывать тебя, если бы могли. Но я надеюсь, ты сам готов обмануться, на благо себе и всему Урсу. Сейчас какой-то наркотик притупляет твой разум (гораздо сильнее, чем тебе кажется), как некогда ты был во власти сна, когда мы беседовали с тобой на лугу возле Стены. Если бы не действие наркотика, у тебя, возможно, не хватило бы смелости пойти с нами, даже если бы ты видел нас, даже если бы здравый смысл подсказывал, что тебе следует поступить именно так.

– Пока здравый смысл не торопит меня с решением. Куда ты хочешь отвезти меня и чем вызвано такое рвение? Кто ты – мастер Мальрубиус или иеродул? – В ходе разговора я все чаще обращал внимание на деревья, которые стояли вокруг, точно солдаты, застывшие в ожидании, пока штабные офицеры обсуждают стратегию предстоящего боя. Ночь по-прежнему не спешила отступать, но даже здесь, в лесу, тьма начинала постепенно рассеиваться.

– Ты знаешь значение слова «иеродул»? Я – Мальрубиус, а не иеродул. Скорее у меня с ними общие хозяева. «Иеродул» означает «священный раб». По-твоему, бывают рабы без хозяев?

– И ты отвезешь меня?..

– К Океану, чтобы сохранить тебе жизнь. – Он будто прочитал мои мысли, ибо тут же продолжил: – Нет, мы не везем тебя к любовницам Абайи, которые берегли и лелеяли тебя потому, что ты был палачом, а станешь Автархом. В любом случае над тобой нависла угроза пострашнее. Скоро рабы Эребуса, державшие тебя здесь в заключении, увидят, что клетка опустела; и тогда Эребус бросит и эту армию, и многие другие в самую бездну, лишь бы только достать тебя. Ну же, пошли. – И он втащил меня на трап.

31. ПЕСЧАНЫЙ САД

Этот корабль приводился в движение невидимыми руками. Я полагал, что мы плавно поднимемся ввысь словно флайер или растаем, как зеленый человек в коридоре, протянувшемся во Времени. Но мы взмыли так стремительно, что меня чуть не стошнило; у борта я слышал треск ломающихся могучих ветвей.

– Теперь ты Автарх, – сказал мне Мальрубиус. – Ты хоть знаешь об этом? – Казалось, его голос смешался со свистом ветра в снастях.

– Да. Мой предшественник, чей разум теперь принадлежит к числу моих, когда-то точно так же занял сей высокий пост. Я знаю секретные пароли, слова, облеченные властью, но еще не имел времени, чтобы поразмыслить над ними. Ты возвращаешь меня в Обитель Абсолюта?

– Нет, ты не готов. – Он покачал головой. – Думаешь, теперь тебе доступны знания старого Автарха? Ты прав, но их еще требуется усвоить, ведь когда начнутся настоящие испытания, ты не раз столкнешься с теми, кто, не колеблясь, убьет тебя, стоит лишь тебе запнуться. Ты воспитывался в Цитадели Нессуса – какой пароль для местного кастеляна? Как управлять обезьянолюдьми из шахты с сокровищами? Какие слова открывают подвалы Второй Обители? Можешь не говорить мне, поскольку все это – великие тайны твоего государства, к тому же я и без тебя их знаю. Но можешь ли ты сам пользоваться этими тайнами без долгих раздумий?

Все нужные слова уже вертелись в моем сознании, но мне никак не удавалось произнести их вслух. Фразы, как мелкая рыбешка, ускользали от меня в разные стороны, и в итоге, промучившись некоторое время, я лишь недоуменно пожал плечами.

– Тебе еще кое-что предстоит сделать. Это связано с одним приключением возле воды.

– Что именно?

– Если я скажу тебе, то какое же это будет приключение? Но не волнуйся. Это не отнимет у тебя много сил и закончится-не успеешь глазом моргнуть. Однако я должен многое объяснить тебе, а времени у меня в обрез. Веришь ли ты в приход Нового Солнца?

Как прежде я пытался нащупать в собственном сознании ключевые слова власти, так и теперь копался в себе в поисках веры; но и на этот раз результат был не более утешителен.

– Всю жизнь меня учили верить. Но мои учителя – одним из них был настоящий Мальрубиус, – кажется, сами не верили в это. Вот почему я не могу ответить, верю я или нет.

Кто это – Новое Солнце? Человек? Если человек, то почему при его приходе вся зелень вновь нальется жизнью, а амбары заполнятся зерном?

Теперь, когда я только стал осознавать, что наследовал Содружество, было довольно неприятно возвращаться к вопросам, которым я рассеянно внимал еще в детстве.

– Он будет вернувшимся Миротворцем, его воплощением, несущим с собой справедливость и мир. На картинах его изображают с лицом, сияющим, как солнце. Я был учеником палачей, а не прислужником в храме, и это все, что я могу сказать тебе, – признался я и поплотнее закутался в плащ от холодного ветра. Трискель свернулся у моих ног.

– А в чем человечество нуждается больше? В справедливости и мире? Или же в Новом Солнце?

Тут я попытался улыбнуться.

– Сдается мне, что хоть ты и не можешь быть моим старым учителем, но вобрал в себя его личность, как я впитал личность шатлены Теклы. Если дело обстоит именно так, то ты уже знаешь мой ответ на свой вопрос. Клиент, доведенный до крайности, желает лишь тепла, пищи и избавления от боли. Мир и справедливость приходят позже. Дождь символизирует сострадание, а солнечный свет – милосердие, но дождь и солнечный свет – это лучше, чем милосердие и сострадание. В противном случае они бы принизили значение того, что символизируют.

– Ты во многом прав. Известный тебе мастер Мальрубиус действительно живет во мне, а твой старый пес Трискель – в этом Трискеле. Но сейчас это неважно. Если хватит времени, ты сам поймешь, прежде чем мы уйдем. – Мальрубиус закрыл глаза и почесал седые волосы на груди, именно так, как он делал в ту пору, когда я принадлежал к числу самых младших учеников. – Ты боялся ступить на борт этого маленького корабля, хоть я и обещал, что он не увезет тебя ни с Урса, ни даже за пределы твоего континента. Допустим, я сказал бы (заметь, я ничего подобного не говорю, но предположим такую возможность), что на самом деле мы улетим с Урса, минуем орбиту Фалега, которого вы зовете Вертанди, оставим позади Бефора и Аратронь и выйдем наконец во внешнюю тьму, а через нее – в иные места. Испугает ли тебя подобная перспектива после того, раз уж ты уже летишь с нами?

– Никому не по душе признаваться в том, что он боится. И все же меня это пугает.

– Со страхом или нет, но полетел бы ты, если б это могло приблизить приход Нового Солнца?

Мне тут же показалось, что ледяной призрак из бездны уже обвил своими щупальцами мое сердце. Нет, меня не водили за нос, да он и не собирался обманывать меня. Ответить утвердительно – значит, предпринять это путешествие. Я молчал в нерешительности, прислушиваясь к собственному сердцебиению.

– Если не готов – не отвечай. Мы спросим тебя еще раз. Но я ничего больше не могу рассказать, пока ты не ответил.

Я долго стоял на той странной палубе, иногда прохаживался взад-вперед, дуя на замерзшие пальцы, а вокруг толпились все мои мысли. Звезды наблюдали за нами, и глаза мастера Мальрубиуса казались мне лишней парой звезд на небе. Наконец я подошел к нему и произнес:

– Я давно хотел… если бы это ускорило приход Нового Солнца, я бы полетел.

– Не могу дать тебе никаких гарантий. Если бы это только могло приблизить приход Нового Солнца, отправился бы ты тогда? Справедливость и мир – да, но Новое Солнце – такой всплеск тепла и энергии на Урсе, какой он испытал на себе еще до рождения первого человека.

И тут я подхожу к самому удивительному моменту в своем и так уже затянувшемся повествовании. Но тот миг не был отмечен ни особым звуком, ни странным видением, ни появлением говорящего зверя или гигантской женщины. Просто при последних словах я ощутил давление на грудную клетку, как некогда в Траксе, когда я понял, что должен отправиться с Когтем на север. И я вспомнил девушку в убогой хижине.

– Да, – сказал я. – Если бы это могло приблизить приход Нового Солнца, я бы полетел.

– А что, если бы тебе там пришлось подвергнуться испытанию? Ты ведь знал того, кто был Автархом до тебя, и под конец даже любил его. Он живет в тебе. Был он мужчиной?

– Он был человеком – в отличие от тебя, мастер.

– Ты и сам прекрасно понимаешь, что мой вопрос состоял не в этом. Был ли он мужчиной, как ты – половинкой диады мужчины и женщины?

Я покачал головой.

– Ты тоже станешь таким, если не выдержишь испытания. А теперь ты бы полетел?

Трискель положил свою покрытую шрамами голову мне на колени – посланник всех увечных тварей; посланник Автарха, который носил поднос в Обители Абсолюта и лежал парализованным в паланкине, желая передать мне то многоголосие, что гудело в его черепной коробке; посланник Теклы, корчившейся на «революционизаторе», и той женщины (которую даже я, всегда хваставшийся своей безотказной памятью, почти забыл), что когда-то истекала кровью и умерла под нашей башней. Возможно, именно встреча с Трискелем, которая, по моим же словам, ничего не меняла, в конечном счете изменила все. На этот раз мне не потребовалось отвечать; мастер Мальрубиус прочел ответ на моем лице.

– Ты знаешь о провалах в космическом пространстве, которые иногда называют Черными Дырами и откуда никогда не возвращаются ни частицы материи, ни отблески света? Но до сих пор ты не знал, что эти провалы дублируются Белыми Фонтанами, откуда материя и энергия, отторгнутая высшей вселенной, проливается бесконечным водопадом в нашу вселенную. Если ты удачно пройдешь испытание, то есть если нашу расу сочтут готовой вновь бороздить обширные моря пространства, тогда такой Белый Фонтан будет создан в самом сердце нашего солнца.

– А если я потерплю неудачу?

– В таком случае тебя лишат мужества, чтобы ты не мог передать Трон Феникса своим потомкам. Твой предшественник тоже принял этот вызов.

– И не выдержал испытания. Это ясно из твоих слов.

– Да. Но тем не менее он был отважней многих, кого зовут героями. Он первым из длинной череды правителей предпринял это путешествие. Последним перед ним был Имар, о котором ты, наверное, слышал.

– Но Имара, должно быть, тоже сочли непригодным. Мы уже летим? Я вижу только звезды за парапетом. Мастер Мальрубиус покачал головой.

– Ты переоцениваешь свою внимательность. Мы уже почти у цели.

Пошатываясь, я подошел к ограждению. Думаю, моя нетвердая походка объяснялась не только движением корабля, но и остаточным действием наркотика.

Ночь по-прежнему окутывала Урс, ибо мы быстро неслись на запад, и туманный рассвет, который застал нас в джунглях, в расположении асцианской армии, сюда еще не добрался. Через мгновение я увидел, что звезды за бортом будто с неохотой волнообразными движениями перемещаются в небесах. И словно что-то струилось среди звезд, как ветер гуляет по пшеничному полю. Затем я подумал: «Вот оно – то самое море…», и тут же мастер Мальрубиус произнес:

– Это великое море зовется Океаном.

– Я давно мечтал побывать там.

– Очень скоро ты будешь стоять на его берегу. Ты спрашивал, когда ты покинешь эту планету. Не раньше, чем утвердится здесь твоя власть. Когда город и Обитель Абсолюта подчинятся тебе, а твои армии отразят вторжение рабов Эребуса. Возможно – через пару лет. Но, быть может, и нескольких десятилетий окажется недостаточно. Мы оба явимся за тобой.

– Ты нынче не первый, кто говорит мне о грядущей встрече, – признался я.

Произнося эти слова, я почувствовал легкий толчок, как бывает, когда ведомая умелым рулевым лодка причаливает к пирсу. Спустившись по трапу, я ступил на песок, мастер Мальрубиус и Трискель последовали за мной. Я спросил, останутся ли они со мной, чтобы помочь советом.

– Совсем ненадолго. Если у тебя есть еще вопросы – спрашивай сейчас.

Серебристый язык трапа уже медленно втягивался в корпус корабля. Казалось, он еще не был полностью поднят, когда корабль взмыл вверх и унесся через ту же скважину в реальности, которой прежде воспользовался зеленый человек.

– Ты говорил о справедливости и мире, которые принесет Новое Солнце. Справедливо ли с его стороны вызывать меня в такую даль? И какое испытание я должен выдержать?

– К тебе взывает не он, а те, кто надеется призвать сюда Новое Солнце, – ответил мастер Мальрубиус, но я не понял его. Потом он вкратце изложил мне тайную историю Времени, то есть величайший из всех секретов, который я раскрою здесь в надлежащем месте. Когда он закончил, мой разум пришел в смятение, и я боялся забыть его слова, ибо услышанное казалось слишком колоссальным для простого смертного, поскольку я наконец понял, что туман, сомкнувшийся вокруг других, застилает глаза и мне.

– Ты обязательно это запомнишь. На пиру у Водалуса ты сказал, что наверняка забудешь тот глупый пароль, которому тебя научили в подражание ключевым словам власти. Но ведь ты не забыл. Ты будешь помнить все. Не забудь также отринуть страх. Быть может, эпическая епитимья рода человеческого подходит к концу. Старый Автарх сказал тебе правду: мы не полетим вновь к звездам, пока не станем небесным созданием, но, возможно, это время уже близится. Не исключено, что в твоем лице достигнут синтез всех дивергентных тенденций нашей расы.

Трискель, по своему обыкновению, поднялся на задние лапы, потом развернулся и побежал по залитому звездным светом берегу, взметая тремя конечностями маленькие фонтанчики брызг. Отбежав на сотню шагов, он оглянулся и посмотрел на меня так, будто звал меня за собой.

Я сделал несколько шагов следом, но мастер Мальрубиус произнес:

– Ты не можешь пойти туда, куда направляется он, Северьян. Знаю, ты считаешь нас своего рода какогенами, и одно время мне казалось неразумным переубеждать тебя, но теперь я обязан это сделать. Мы – аквасторы, существа, созданные и поддерживаемые силой воображения и концентрации мысли.

– Мне доводилось слышать о подобных вещах, – сказал я ему. – Но ведь я прикасался к тебе.

– Это ничего не доказывает. Мы столь же осязаемы, как большинство истинно фальшивых предметов – всего лишь танцующие в пространстве частицы. Тебе бы следовало знать, что подлинно только то, к чему невозможно прикоснуться. Однажды ты встретил женщину по имени Кириака, которая рассказала тебе историю о больших думающих машинах прошлого. На нашем корабле находится такая машина. Она способна заглянуть в твое сознание.

– Значит, ты и есть эта машина? – спросил я. Во мне росли чувство одиночества и смутный страх.

– Я – мастер Мальрубиус, а Трискель – это Трискель. А машина просто порылась в твоей памяти и обнаружила нас. Наши жизни в твоем сознании не такие полные, как жизнь Теклы или старого Автарха, и все же мы здесь – живем, пока жив ты. Но в этом материальном мире нас поддерживает энергия машины, а время ее действия – всего лишь несколько тысяч лет.

Мальрубиус еще не закончил говорить, а его плоть уже начала превращаться в светлую пыль. Одно мгновение она сверкала в холодном свете звезд, потом пропала. Трискель оставался со мной на несколько ударов сердца дольше, а когда его желтый мех стал серебристым и развеялся на легком ветерке, я отчетливо расслышал лай своего пса.

Очутившись наедине с самим собой, я стоял на берегу моря, о котором так часто мечтал. В одиночестве я черпал удовольствие и, вдыхая местный неповторимый воздух, с улыбкой слушал тихую песнь миниатюрных волн. На востоке лежала суша – Нессус, Обитель Абсолюта и все остальное, на западе раскинулось море. Я же двинулся на север, ибо не желал так скоро покидать сей край и еще потому, что в том направлении, по самой кромке моря убежал мой Трискель. Там мог обитать великий Абайя со своими женщинами, но море было гораздо умнее и старше его. Мы, люди, как все живое на суше, вышли из моря; и поскольку мы не смогли покорить его, оно навсегда осталось нашим. Справа поднялось старое красное солнце и коснулось волн своей увядающей красотой. Я услышал призывные крики птиц, бесчисленных морских птиц.

К тому времени, когда тени стали заметно короче, я почувствовал усталость. Раны на лице и ноге причиняли мне боль. Я ничего не ел со вчерашнего дня и практически не спал, если не считать состояние транса, в котором я пребывал в асцианской палатке. Подвернись удобное место, я бы непременно прилег отдохнуть, но солнце припекало, а прибрежные скалы вовсе не отбрасывали теней. Наконец я направился по следам двухколесной тележки и вышел к нескольким кустам шиповника, выросшим на песчаной дюне. Там я остановился, уселся в их тени, чтобы снять сапоги и высыпать песок, который забился сквозь расползшиеся швы.

Один из шипов, зацепившись за мое предплечье, отломился от ветки и впился в кожу, окрасив свой кончик алой капелькой крови величиной с просяное зернышко. Я вытащил занозу и… упал на колени.

То был Коготь.

Идеальный коготь, черный и блестящий, именно такой, каким я оставил его под алтарным камнем Пелерин. Все ветви на этом и других кустах были усеяны белыми цветами и такими же безупречными Когтями. Тот, что лежал на ладони, вспыхнул ярким светом, когда я взглянул на него.

В прошлом я расстался с Когтем, но сохранил маленький кожаный мешочек, который сшила Доркас. Теперь я достал его из ташки и, как прежде, повесил себе на шею, вновь сохранив в нем Коготь. И тут только, убрав его с глаз долой, я вспомнил, что видел именно такой куст в Ботанических Садах, в самом начале своего путешествия.

Никому не дано объяснить подобные явления. С тех пор как я обосновался в Обители Абсолюта, я беседовал с гептархом и с различными акариями; но они могли лишь предложить, что Предвечный почему-то решил явиться мне в облике этих растений.

Тогда, преисполненный удивления, я и не задумывался об этом – но, быть может, нас специально направили в незавершенный Песчаный Сад? Я уже нес с собой Коготь, хотя и сам не знал об этом; Агия незаметно для меня засунула его под клапан ташки. А что, если мы пришли в недостроенный Песчаный Сад для того, чтобы Коготь, пролетев по ветру Времени, мог с кем-то попрощаться? Да, эта идея абсурдна. Но в таком случае абсурдны и все другие идеи.

Однако настоящее потрясение – потрясение в прямом смысле, ибо я даже пошатнулся, как при ударе, – я испытал при мысли, что если Вечный Принцип заключался в том изогнутом шипе, который я нес на груди многие лиги, а теперь заключается в новом шипе (возможно, в том же самом), тогда он может содержаться в чем угодно, да, вероятно, и содержится – в каждом шипе на кустах, в каждой капле морской воды. Этот шип был Когтем потому, что все шипы являлись священными Когтями; песок в моих сапогах был священным, поскольку попал туда с морского берега, усыпанного священным песком. Кенобиты хранили мощи саньясинов потому, что те приблизились к Панкреатору. Но абсолютно все было приближено к Панкреатору и даже соприкасалось с ним, ибо все пролилось из его ладони. Все без исключения было священной реликвией. Я стянул сапоги, в которых зашел так далеко, и швырнул их в морские волны, чтобы не ступать в обуви по священной земле.

32. «САМРУ»

Я шагал вперед, словно могущественная армия, ибо ощущал себя в обществе всех тех, кто шествовал внутри меня. Меня окружала многочисленная охрана, да и сам я был личным охранником монарха. В моем войске встречались женщины, веселые и мрачные, а также дети, которые смеялись на бегу и, поддразнивая Эребуса и Абайю, бросали ракушки в морскую пучину.

Через полдня я добрался до устья Гьолла, такого широкого, что противоположный берег терялся в отдалении. Из воды торчали треугольники островов, а меж ними, словно облака меж горных вершин, держали свой путь корабли с волнующимися парусами. Я окликнул людей на судне, проплывавшем мимо, и попросил довезти меня до Нессуса. Со стороны я, должно быть, представлял довольно дикое зрелище: лицо в шрамах, разодранный плащ, выступающие ребра.

Тем не менее капитан (да воздается ему за его доброту) выслал к берегу шлюпку. Я заметил страх и благоговение в глазах гребцов. Возможно, на них произвел впечатление вид моих полузатянувшихся ран; но эти люди повидали много ран на своем веку, и я вспомнил, что испытал нечто подобное, когда впервые увидел лицо Автарха в Лазурном Доме, хоть он и не был высоким мужчиной, да, по правде говоря, и мужчиной-то не был.

Двадцать дней и ночей «Самру» плыл вверх по Гьоллу. Мы шли под парусом, когда представлялась возможность, а в остальное время гребли веслами – по дюжине длинных на каждом борту. То было тяжкое плавание для моряков, ибо, хотя течение медлительно, почти незаметно, поток стремится День и ночь, а широкое русло так извилисто, что к вечеру гребцы нередко видят то место, откуда принялись за дело, когда барабанный бой возвестил начало вахты.

Для меня же это плавание обернулось увеселительной прогулкой. Я предлагал свою помощь и в работе с парусами, и на веслах, но моряки неизменно отказывали мне. Тогда я обратился к капитану, человеку с хитроватой физиономией, чья внешность, казалось, говорила, что он живет не только мореходством, но и торговлей, и обещал хорошо заплатить ему по прибытии в Нессус. Однако он и слушать об этом не хотел, заявив (подергивая себя за ус, как обычно, когда желал продемонстрировать свою искренность), что мое общество – это уже достаточная награда для него и всей команды. Вряд ли они догадывались, что я – их Автарх. Из опасения встретиться с такими людьми, как Водалус, я не позволял себе ни малейшего намека на этот счет. Но, глядя мне в глаза и подмечая некоторые странности в поведении, они, похоже, посчитали меня адептом.

Эпизод с мечом капитана, вероятно, лишь подбросил пищу для их пересудов. Это был кракемарт, самый тяжелый из мечей на вооружении у моряков – клинком шириной в мою ладонь, круто изогнутый, с выгравированными на нем звездами, солнцами и другими символами, значение которых оставалось загадкой для хозяина. Капитан носил его в тех случаях, когда корабль приближался к береговым деревням или при встрече с другими судами, когда требовалось поддержать собственное достоинство. Но в остальное время меч лежал на шканцах. Там я и набрел на него, и, поскольку маялся от безделья, наблюдая, как на поверхности зеленой воды качаются щепки и кожура от фруктов, я достал половинку точильного камня и стал править лезвие. Скоро капитан, заметив, что я проверяю большим пальцем качество проделанной работы, принялся расхваливать свои способности фехтовальщика. Так как кракемарт был почти вдвое легче, чем «Терминус Эст», и имел короткую рукоять, меня немало позабавило это бахвальство; я с удовольствием слушал примерно полстражи. Случилось так, что возле меня лежала бухта пенькового каната, толщиной с мое запястье, и когда капитану наскучили собственные россказни, я попросил его и еще одного матроса растянуть кусок каната длиной кубита в три. Кракемарт разрезал его, как волосок, и не успели моряки перевести дух, как я подбросил меч в воздух к солнцу и поймал его на излете за рукоять.

Боюсь, этот случай ясно показывает, что силы начали возвращаться ко мне. Безделье, простая пища и свежий воздух – едва ли увлекательная тема для читателя, но вкупе они оказывают чудодейственное влияние на израненного и истощенного человека.

Капитан с готовностью предоставил бы мне свою каюту, если бы я согласился на это, но я предпочел спать на палубе, завернувшись в плащ, а в одну дождливую ночь нашел убежище под шлюпкой, лежавшей в центре корабля килем вверх. Как выяснилось во время плавания, ветры стихают, когда Урс поворачивается спиной к солнцу; поэтому я чаще всего укладывался спать под песнь гребцов, а просыпался от звона якорной цепи.

Иногда я пробуждался еще до наступления утра, когда корабль проходил вблизи от берега и на палубе маячил лишь сонный вахтенный. А бывало, меня будил свет звезд, и я наблюдал, как наше судно медленно скользит вперед под зарифленными парусами с помощником капитана у штурвала и матросами, прикорнувшими у фалов. В одну такую ночь, вскоре после того, как мы миновали Стену, я вышел на корму и увидел фосфоресцирующий шлейф в кильватере, точно холодные отблески огня на темной воде; и мне представилось на миг, что это обезьянолюди выбираются из шахты в надежде излечиться при помощи Когтя или же отомстить за старую обиду. В этом, разумеется, не было ничего удивительного – просто глупая ошибка сознания, одурманенного сном. То, что произошло на следующее утро, тоже, в сущности, не было чем-то особенно странным, но произвело на меня глубокое впечатление.