- Что со мной случилось?

- Ты, наверно, упал в колодец - мы нашли тебя здесь. Вернее, Зак нашел. Он сбегал за мной и привел сюда. - Гунни кивнула на волосатого карлика, который поднес мне чашку с водой. - А перед этим тебя скорее всего ударило вспышкой.

- Вспышкой?

- Током, когда что-то рядом замкнуло. Со мной случилось то же самое. Смотри. - На ней была серая роба; она оттянула ее так, что я увидел ярко-красный ожог между ее грудей, смазанный той же мазью. - Я работала на энергостанции. После удара меня послали в лазарет. Там намазали этой штукой и дали еще тюбик про запас. Наверно, потому Зак и прицепился ко мне. Тебе не надоело про это слушать?

- Да нет.

Стены, изогнутые под причудливым углом, начали вращаться, медленно и величественно, как черепа, которые кружились вокруг меня однажды.

- Полежи, а я раздобуду тебе чего-нибудь поесть. Зак посторожит тебя от рыскунов. Впрочем, похоже, здесь их нету.

Я рвался задать ей сотни вопросов. Но еще больше мне хотелось лечь и заснуть, если позволит боль; и я погрузился в полудрему, не успев больше ничего подумать о случившемся.

Потом Гунни вернулась с кастрюлькой и ложкой.

- Тебе надо подкрепиться, - сказала она. - Ешь.

На вкус угощенье походило на черствый хлеб, сваренный в молоке, но пища была горячей и сытной. Думаю, я съел почти все, прежде чем снова провалиться в сон.

Проснувшись, я уже не был так близок к агонии, хотя и испытывал еще страшные мучения. Недостающие зубы так и не вернулись на место, десна кровоточили; на голове была шишка величиной с голубиное яйцо, а кожа на правой руке треснула, несмотря на мазь. Прошло уже десять лет и даже больше, с тех пор как мастер Гурло или один из подмастерьев устроил мне изрядную взбучку, и я обнаружил, что уже не столь вынослив, как прежде.

Я попытался отвлечься, изучая окружающую меня обстановку. Помещение, где я лежал, выглядело не как каюта, а скорее как закуток в каком-то огромном механизме, такое местечко, где можно найти вещи, которые словно бы взялись из ниоткуда, но увеличенное в несколько раз. Вогнутый потолок нависал на высоте примерно десяти элей. Никакой двери, которая давала бы ощущение уединения и удерживала незваных гостей, не было; коридор пустовал.

Я лежал на куче чистой мешковины прямо напротив проема. Когда я сел, чтобы оглядеться, волосатый карлик, которого Гунни назвала Заком, появился из полумрака и нагнулся надо мной. Он ничего не говорил, но его поза выражала озабоченность моим самочувствием. Я сказал: "Со мной все в порядке, ничего страшного", и это немного успокоило его.

Свет проникал в закуток из коридора; при подобном освещении я разглядел свою няньку так хорошо, как только мог. Он оказался не столько карликом, сколько лилипутом - в том смысле, что его тело и конечности вовсе не были чересчур несоразмерны. Лицо его не так уж сильно отличалось от лица взрослого мужчины, за исключением клочковатых волос, роскошных усов и еще более роскошной бурой бороды, к которым, вероятно, никогда не прикасались ножницы. Лоб у него был низкий, нос несколько приплюснутый и подбородок, насколько можно было о нем судить, не слишком выдающийся; но такими чертами лица обладают очень многие мужчины. Должен добавить, что он и в самом деле был мужчиной, и совершенно обнаженным, если не считать густой растительности на теле; но, заметив, что я смотрю на него, он вытянул из кучи тряпку и завязал у себя на бедрах, как юбку.

С некоторым трудом я поднялся на ноги и проковылял по комнате. Он обогнал меня, встав в дверях. Каждое его движение напоминало мне виденного однажды слугу, который сдерживал пьяного экзультанта; он нижайше просил меня не делать того, что я задумал, но в то же время выражал решительную готовность остановить меня силой, если я буду настаивать на своем.

Даже для малейших проявлений силы я сейчас не годился и был начисто лишен того приподнятого настроения, в котором мы готовы сражаться с нашими лучшими друзьями, если под рукой не оказывается врагов. Я остановился. Он махнул рукой вдоль коридора и недвусмысленно чиркнул пальцем по горлу.

- Там опасно? - переспросил я. - Наверно, ты прав. На этом корабле иные поля сражений, где я был, покажутся городскими парками. Хорошо, я никуда не иду.

Мне было трудно разговаривать разбитыми губами, но он, казалось, понял меня и улыбнулся.

- Зак? - спросил я, указав на него.

Он снова улыбнулся и кивнул.

Я ткнул себя пальцем в грудь:

- Северьян.

- Северьян! - Он осклабился, показав маленькие острые зубы, и исполнил короткую пляску радости. Все еще пританцовывая, он взял меня за левую руку и подвел к моей постели из кучи мешковины.

Рука его была коричневой, но в тени, казалось, она слабо светилась.

10. АНТРАКТ

- У тебя на голове приличная шишка, - сказала Гунни. Я ел похлебку, она сидела рядом и смотрела на меня.

- Знаю.

- Надо бы мне отвести тебя в лазарет, но там опасно. Сейчас лучше не ходить туда, где все тебя ждут.

- Особенно мне, - кивнул я. - Два человека пытались убить меня. Наверно, даже трое. Может быть, четверо.

Она взглянула на меня так, словно испугалась, что падение с большой высоты повредило мой рассудок.

- Я серьезно. Один из них - твоя подруга Идас. Она уже мертва.

- На, выпей воды. Ты сказал, Идас - женщина?

- Да. Девочка.

- А я ничего не знала... - промолвила Гунни. - Ты не шутишь?

- Это не так важно. Важно то, что она пыталась меня убить.

- И ты убил ее.

- Нет, она убила себя сама. Но остался еще по крайней мере один, а может, и больше. Ты мне о них не говорила, Гунни. О тех, кого упомянул Сидеро, - о рыскунах. Кто они такие?

Она коснулась пальцами уголков глаз - мужчины в таком случае чешут в затылке.

- Не знаю, как объяснить. Я и сама, наверно, не совсем их понимаю.

- Гунни, постарайся, - попросил я. - Это может оказаться важно.

Услышав в моем голосе тревогу, Зак отвлекся от возложенной им самим на себя обязанности присматривать за дверным проемом и бросил на меня долгий внимательный взгляд.

- Ты знаешь, как перемещается этот корабль? - спросила Гунни. - Он вплывает во время и выплывает из времени, иногда добирается до края вселенной, а иногда плывет и дальше.

Я кивнул, постукивая пальцами по чашке.

- Сколько нас в экипаже, я не знаю. Возможно, ты будешь смеяться, но я просто не представляю. Корабль такой большой, ты же знаешь. Капитан никогда не собирает нас всех вместе. Это заняло бы слишком много времени только на то, чтобы все сошлись в одно место, потребовались бы целые дни, и к тому же никто не мог бы работать, пока добирался до места сбора и обратно.

- Я понимаю, - сказал я.

- Мы вербуемся, и нас размещают в какой-нибудь части корабля. Там мы и живем. Знакомимся с соседями, но есть многие другие, которых мы просто никогда не видим. Кубрик наверху, в котором моя каюта, он не единственный. Есть много других. Сотни, а может быть, тысячи.

- Я спросил про рыскунов.

- Я и пытаюсь тебе рассказать. На корабле порою кто-нибудь - да кто угодно - может потеряться навечно. Действительно навечно, потому что корабль входит в вечность и возвращается оттуда, а из-за этого происходят разные фокусы со временем. Одни на корабле старятся и умирают, а другие работают долгое время, не старея, зарабатывают кучу денег, и наконец корабль заходит в их родной порт, и выясняется, что там почти то же время, которое было, когда они вербовались, и они увольняются на берег богатеями. А некоторые сначала становятся дряхлыми, а затем молодеют. - Она задумалась, продолжать ли дальше, потом добавила: - Так случилось, например, со мной.

- Ты не старая, Гунни, - сказал я. И это была правда.

- Вот тут, - сказала она, взяв мою левую руку и положив себе на лоб, вот тут я старая. Слишком много со мной случилось такого, что я хотела бы забыть. Не просто забыть, я хочу снова стать здесь молодой. Когда пьешь или принимаешь всякую дрянь, то забываешь. Но следы никуда не деваются, они остаются в твоих мыслях. Понимаешь?

- Прекрасно понимаю. - Я снял руку с ее лба и сжал ее ладонь.

- Ну, так вот, разное случается, и матросы знают об этом, и рассказывают другим, даже если сухопутные по большей части им не верят. Так на корабль порою попадают ненастоящие матросы, которые не хотят работать. Или бывает, что матрос подерется с офицером и его приговорят к наказанию. Тогда он уходит к рыскунам. Мы зовем их так, сравнивая с лодкой, когда та поворачивает не туда, куда тебе нужно, - она рыскает.

- Понятно, - снова вставил я.

- Некоторые из них, мне кажется, сидят на одном месте, как мы здесь. Другие бродят по кораблю, ищут, где бы чего украсть и с кем подраться. Иной раз наткнешься на одного, поболтаешь с ним. В другой раз подваливает сразу столько, что никому не хочется с ними связываться, и приходится просто притворяться, что они - такие же члены экипажа. Вот они и едят, пьют, и все радуются, когда они уходят.

- Так, значит, ты говоришь, что это простые матросы, которые взбунтовались против капитана? - Я упомянул капитана, потому что надеялся спросить о нем чуть позже.

- Нет. - Она покачала головой. - Не всегда. Экипаж набран с разных миров, даже из разных Млечных Путей, а может быть, и из разных вселенных. Этого я точно не знаю. То, что мы с тобой называем простым матросом, для кого-то другого может оказаться совсем не так просто. Ты ведь с Урса, верно?

- Верно.

- Я тоже, как большинство матросов здесь. Нас размещают вместе, потому что мы говорим одинаково и одинаково думаем. А если пойти в другой кубрик, все окажется иначе.

- Я считал, что уже напутешествовался тут, - сказал я, мысленно потешаясь над собой. - Теперь-то я вижу, что ходил совсем не так далеко, как мне казалось.

- Несколько дней нужно идти, чтобы выбраться из той части корабля, где большинство матросов более или менее похожи на нас с тобой. А рыскуны постоянно бродят с места на место. Иногда они дерутся друг с другом, иногда же объединяются, и в одной шайке встречаются три-четыре разных народа. А порой они живут друг с другом, и у женщин бывают дети, такие, как, например, Идас. Но я слышала, что обычно их дети не могут иметь потомства.

Гунни скосила глаза в сторону Зака, и я шепотом спросил:

- Он - один из таких?

- Думаю, да. Он нашел тебя, разыскал и привел меня сюда, поэтому я решила, что ему можно довериться, пока я схожу раздобыть еды. Он не разговаривает, но ведь он ничего тебе не сделал?

- Нет, конечно, - сказал я. - Он славный. В древности, Гунни, народы Урса путешествовали среди звезд. Многие потом вернулись домой, но многие осели в разных мирах. Чужеродные миры за это время могли изменить человеческое начало, приспособить его под свои нужды. Мисты знают, что на Урсе каждый материк меняет человека по-своему, и если люди с одного материка переберутся на другой, то они в короткий срок - в пятьдесят поколений или около того - станут походить на коренных жителей. Разные миры должны иметь еще больше различий; но человек, я думаю, везде останется человеком.

- Не говори "за это время", - предупредила Гунни. - Ты не знаешь, какое будет время, если мы остановимся у одного из солнц. Северьян, мы много болтаем, и ты, похоже, устал. Не хочешь прилечь?

- Только вместе с тобой, - сказал я. - Ты тоже устала, еще больше, чем я. Ты ходила и добывала для меня еду и лекарство. Отдохни и расскажи мне еще о рыскунах.

На самом же деле я чувствовал себя уже достаточно окрепшим, чтобы наложить на женщину руку, да и не только руку; а со многими женщинами, к которым я причислил и Гунни, нет лучшего способа добиться близости, чем дать им говорить и слушать их.

Она растянулась рядом со мной.

- Я уже рассказала почти все, что знаю. Большинство из них - плохие моряки. Некоторые - дети, родившиеся на корабле. Их прятали, пока они не выросли настолько, чтобы драться самостоятельно. Потом, помнишь, как мы ловили зверей?

- Конечно, помню.

- Не весь живой груз - звери, хотя таких там большинство. Иногда попадаются люди, и иногда они живут достаточно долго, чтобы угодить на корабль, туда, где есть воздух. - Гунни помолчала и хихикнула. - Знаешь, там, у них дома, наверно, так и недоумевают, куда это они делись, когда их выловили? Особенно если они там были важными птицами.

Было так странно слышать хихиканье, сорвавшееся с уст такой крупной женщины, что я, обычно неулыбчивый, тоже ухмыльнулся.

- Некоторые еще говорят, что рыскуны попадают на борт вместе с грузом, мол, это преступники, которые хотят сбежать из своего мира и пробираются на корабль. Или что в своих мирах они были попросту животными и их отправили как живой груз, хотя они - такие же люди, как мы. Думаю, мы бы в тех мирах тоже были животными.

Ее волосы, которые колыхались сейчас совсем рядом, сильно пахли духами; и я вдруг сообразил, что навряд ли это их естественный запах и Гунни, должно быть, надушилась перед тем, как вернуться в наш закуток.

- Некоторые называют их молчунами, потому что довольно многие из них не говорят. Возможно, у них есть какой-то свой язык, но они не могут разговаривать с нами, и если мы ловим какого-нибудь из них, ему приходится общаться знаками. А Сидеро однажды сказал, что молчуны - "мутисты", а значит - бунтовщики.

- Кстати, о Сидеро, - вставил я. - Он был там, когда Зак привел тебя на дно колодца?

- Нет, там не было никого, кроме тебя.

- И ты не видела моего пистолета или ножа, который ты мне подарила, когда мы встретились?

- Нет, ни того, ни другого. А они были при тебе, когда ты упал?

- Они были на Сидеро. Я надеялся, что ему хватит честности вернуть их. Но спасибо ему и на том, что он не убил меня.

Гунни покачала головой, мотнув ею вправо и влево на куче тряпья - ее пухлая румяная щечка нечаянно коснулась моей.

- Не убил бы. Он иногда бывает крут, но я никогда не слышала, чтобы он кого-нибудь убил.

- Думаю, он избил меня, когда я был без сознания. Не мог же я повредить челюсть при падении. Я был внутри его, разве я тебе не говорил?

Она отодвинулась, чтобы посмотреть на меня.

- Правда? Ты это можешь?

- Да. Ему это не понравилось, но я думаю, что-то в его устройстве не давало ему выгнать меня, пока я был в сознании. Когда мы упали, он, наверно, раскрылся и вынул меня уцелевшей рукой. Повезло еще, что он не сломал мне обе ноги. А когда вынул меня, то, должно быть, пристукнул хорошенько. Я убью его за это, когда мы встретимся в следующий раз.

- Он всего лишь машина, - мягко произнесла Гунни, скользнув рукой под мою рваную рубашку.

- Вот уж не ожидал, что ты это знаешь, - сказал я. - Я думал, ты считаешь его человеком.

- Мой отец был рыбаком, и я выросла среди лодок. Лодке дают имя и рисуют глаза, и часто она ведет себя как живая и даже рассказывает тебе разные истории. Но она не живая на самом деле. Рыбаки иногда кажутся странными людьми, но мой отец говорил, что так всегда можно узнать настоящего сумасшедшего: если ему не нравится его лодка, он утопит ее, а не продаст. У лодки есть норов, но этого мало, чтобы стать человеком.

- А что сказал твой отец, когда ты завербовалась на этот корабль? спросил я.

- Он утонул еще раньше. Все рыбаки когда-нибудь тонут. Это доконало мою мать. Я возвращаюсь на Урс очень часто, но еще не попадала так, чтобы они были живы.

- Кто был Автархом во время твоего детства, Гунни?

- Не знаю, - ответила она. - Мы о таких вещах не думали.

Она немного поплакала. Я постарался утешить ее, и от этого мы как-то очень быстро и естественно перешли к любовным играм; но ожог покрывал большую часть ее груди и живота, и воспоминание о Валерии тоже стояло между нами, как я ни ласкал ее, а она - меня.

Под конец она спросила:

- Тебе не было больно?

- Нет, - ответил я. - Мне только жаль, что я сделал тебе так больно.

- Ты - нисколько.

- Сделал, сделал, Гунни. Это я подпалил тебя в коридоре возле моей каюты, и мы оба это знаем.