— Я что тебе говорю! — На сей раз голос женщины прозвучал гораздо суровее.

Паучиха, как бы с сожалением, направилась к двери и исчезла за ней, тяжко похрустывая сочленениями и смахивая на громадную механическую игрушку.

— Не надо волноваться в отношении Ванды, — обратилась к ученому незнакомка. — Она совершенно безвредна.

Но Жоаким все равно еле осмеливался дышать. Дрожащим голосом он попытался объяснить свое состояние:

— Это же сущий ад, мадам… Вы меня завлекли в преисподнюю.

— Вы ошибаетесь, Мэтр-био. Поверьте мне, вы довольно быстро справитесь с этим неприятием нынешней действительности. Это вопрос привыкания.

Ученый судорожно вцепился в подлокотники кресла. Наклонился несколько вперед.

— Чего конкретно вы добиваетесь от меня? Объясните мне, и поскорее. Я постараюсь управиться в самом спешном порядке, и тогда вы вернете мне свободу, не так ли, мадам?

— Зовите меня Марта, — откликнулась женщина.

Она тонко улыбнулась, добавляя:

— А что вы называете свободой, Жоаким? Заметьте, здесь нет никаких Священников-Инспекторов, ни Его Высокой Осторожности. Впрочем, когда у меня отпадет надобность в вас, то можете поступить, как вам заблагорассудится, вернуться на Венеру или остаться здесь.

Жоаким прочистил горло.

— Можно ли узнать… э-э-э… Мне сказали, что у вас больна дочь?

— Она умерла.

Хозяйка замка чуть не разрыдалась при этом, но сумела сдержать себя, уточнив:

— Это случилось во время вашего полета сюда.

— Надеюсь, вы не рассчитываете на её воскрешение? — спросил, выдержав небольшую паузу, Жоаким.

Прекрасная Марта стиснула зубы и вдруг с неистовой силой выпалила:

— Вот именно! Или скорее… Встряхнув шевелюрой, она продолжила уже в более спокойном ключе:

— …сделать нечто подобное. Я внимательно прочитала кучу старых книг. В них говорится о возможности размножения человека как бы черенками. Вам, Жоаким, удалось этого добиться сначала с моллюсками, а затем и с земноводными. Я же прошу вас попытаться провести подобный эксперимент с моей дочерью. Разумеется, я понимаю, что вы не в силах оживить труп. Но вы в состоянии создать новое существо, во всех отношениях идентичное моему ребенку, то есть вызвать к жизни сестру-близнеца, появившуюся чуть позже оригинала.

— Так вот, значит, в чем дело! — задумчиво протянул Жоаким.

Если даже допустить, что такое вообще было возможно, то непременно возникала удручающая проблема, связанная с моральными категориями. Имеет ли кто-либо право касаться святых, движущих человеческой жизнью сил в целях порождения существа без отца и матери? Ученый почувствовал, как в нем оживают все угрызения совести, заложенные венерианским воспитанием.

И тут его осенило. Он обратился к собеседнице:

— Теперь я отчетливо представляю, чего вы требуете от меня. Но в тот момент, когда вы отдавали распоряжение похитить меня, ваша дочь была ещё в живых. Так чего же вы ждали от биолога?

— Того же самого! Я отлично знала, что дочь долго не протянет. И я не стала бы просить вас спасти её от неминуемой смерти, а настояла бы на том, чтобы обеспечить сохранность нескольких её клеток…

— Но ведь теперь уже поздно их заполучить!

— О! Вовсе нет, Мэтр-био. Я сама взяла для анализа… образцы тканей понемногу, но отовсюду: с пальца, части желудка, легкого, спинного мозга…

Жоаким пристально вгляделся в глаза Марты. Было что-то вызывавшее оторопь в том, чтобы выслушивать это перечисление из уст матери, говорящей о собственном ребенке.

— Выходит, вы ее… — (Он с трудом подыскивал нужное слово, наконец, кажется, нашел что-то подходящее.) — Вы её вскрыли и препарировали?

Лицо Марты оставалось непроницаемым, словно у статуи. Она лишь произнесла:

— Я очень неплохо разбираюсь в подобного рода делах. А старые книги, к тому же, мне здорово помогли. Все пробы хранятся в глицериновой среде при низкой температуре.

Я постаралась обеспечить максимум благоприятных для нас шансов на успех! Налицо исходный материал для тысяч экспериментов над тысячами клеток, ибо каждая из них может вернуть мне дочь. Даже если процент удачного исхода будет составлять один к тысяче, все равно это создает нам завидный запас прочности.

Жоаким схватился за голову.

— Но я же никогда этого до сих пор не делал, — жалобно простонал он.

— Ничего, справитесь. Признайтесь, что на Венере совершить подобное было вашей самой заветной мечтой. И вот наконец-то вы избавлены от контроля со стороны священнослужителей.

Жоакима трясло.

— Вы не отдаете себе отчета в тонкостях проблемы, Марта. Я всего лишь нашел способ дать генетический толчок живым клеткам. И только мужскую сохранял при низкой температуре. Интересно было бы узнать, где вы раздобудете семязачаток?

— Мэтр-био, моей дочери было тринадцать лет. Немного рановато, конечно, с точки зрения возраста, но у меня, поверьте, есть все, что нужно. И если каждая крупица плоти содержит в себе зародышевый потенциал, то, согласно тому, что написано в старых книгах, вполне возможно получить женскую гамету методом разведения из простых оогоний и даже из полюсных телец. С этой стороны я подстраховалась полностью.

Жоакима охватил трепет перед обширными знаниями, продемонстрированными этой женщиной. Если выразить суть возникшей проблемы в нескольких словах, то речь шла о том, чтобы создать в колбе живое существо, используя в качестве стартового материала две взятые из погибшего организма клетки. И оно — живое! — получило бы в качестве как отца, так и матери одновременно один и тот же труп. И точь-в-точь походило бы на умершую девочку. Если посмотреть под этим углом зрения, то опыт и в самом деле заслуживал того, чтобы окрестить его воскрешением из мертвых.

— Но это была бы чисто сатанинская затея! — неустанно повторял потрясенный Жоаким. — Да, какая-то дьявольщина!

Но чувствовалось, что для него эти фразы уже звучали просто как набор звуков, лишенных смысла. В нем вовсю разбушевались страсти ученого, начисто вышвырнувшие из сознания любые сомнения и воспоминания морального и религиозного толка. Он больше не слышал, как потрескивает огонь в камине, не обращал внимания на улюлюканье ветра где-то в конце коридора, до него не доходили даже резавшие недавно слух поскрипывания при ходьбе паучихи в соседней комнате.

Он не ведал в эти мгновения, где находится — на Земле или же на Венере. Он с головой ушел в опасные биологические маневры былых веков. И тем не менее он поинтересовался:

— Скажите, а земляне хоть когда-то пытались провести этот эксперимент, или же все так и осталось на уровне теории?

— Они занимались этим практически и добились успеха, — ответила Марта. — Никогда и ничем дурным их работы не оборачивались. Поверьте мне, Жоаким, ваша религия перебарщивает, налагая запрет на развитие всех видов науки. Многие из них принесли большую пользу.

Но ученый все никак не мог угомониться:

— А у вас есть лаборатория?

Марта утвердительно кивнула. Она уточнила:

— И даже ассистент.

— Уго?

— Нет, я сама!

7

По мере надобности Жоаким под руководством Уго или Марты ознакомился за несколько дней с основными помещениями замка; по крайней мере, с его жилой частью, поскольку некоторые галереи кончались развалинами, а другие были заколочены досками. Он научился также избегать ненадежных лестниц и ловушек — потайных дверей, открывавшихся прямо в пропасть. Необходимости же предостерегать его о том, чтобы не болтаться в лабиринте, который выводил к фуникулеру, не было. При одном лишь воспоминании о чудовищных пауках-сторожах на него накатывала волна отвращения.

Впрочем, он и не отваживался бродить по замку в одиночку, предпочитая безвылазно оставаться в выделенных ему апартаментах — двух квадратных комнатах, до отказа набитых книгами. С одной стороны его пристанище выходило к туалету, обустроенному в каменной караулке над углом крепостной стены, с другой — прямо в лабораторию.

Последняя представляла собой огромный зал со стрельчатым сводом. Вдоль стен рядами тянулись длинные столы, загроможденные всевозможными стеклянными приборами самой несуразной формы. Всюду, даже на своего рода каменных подмостках, украшавших угол лаборатории, виднелись самого разного калибра колбы, пробирки, трубки и змеевики. От него не скрыли, что это возвышение некогда служило алтарем, а само помещение использовалось когда-то одной из древних религий как церковь.

Прежде чем приступить к работе, Жоаким потребовал кое-что переделать в этом зале и заказал ряд недостающих ему приборов и инструментов. Ему достаточно было только выразить свои пожелания, и Марта, не дискутируя, тут же отдавала соответствующие распоряжения, неукоснительно выполнявшиеся.

Первая ночь прошла ужасно, — его беспрестанно тревожили то зловещие подвывания сквозняков, то сродни мяуканьям крики ночных птиц, то повторяющиеся время от времени звуки колокола, раскачиваемого ветром под кровлей одной из башен замка.

Когда же ученый, сломленный усталостью, наконец забылся, то не прошло и пяти минут, как он резко проснулся, обливаясь холодным потом и с зашедшемся в отчаянном стуке сердцем. И тогда он услышал позвякивание в коридорах, — то скрипела лапами Ванда, гонявшая там крыс. Как раз в этот момент она ловко подцепила одну из них непосредственно за дверью. От агонизирующего писка грызуна у него в жилах застыла кровь.

Последующие ночи прошли менее тягостно. Правда, ему, как и накануне, так и не удалось сомкнуть глаз, так как Уго поднял адский шум в лаборатории, принявшись пилить доски и стучать молотком, переделывая в соответствии с его пожеланиями всю систему электроустановки. Но сам факт присутствия в соседней комнате кого-то, занятого своим делом, оказалось достаточным для того, чтобы отогнать все его прежние кошмары. Ибо Уго при всей своей отталкивающей внешности все же был человеком.

Сидя в кровати, Жоаким изматывал себя чтение специальной литературы. Свет лампы порой заметно ослабевал. Это означало, как ему было известно, что фуникулер доставил что-то из заказанного им. Уго в таких случаях поспешно устремлялся к входной площадке, чтобы встретить посетителей. И было слышно, как он удалялся по лабиринту, пощелкивая по пути бичом по каменным плитам.

А наутро в лаборатории, на столе, сделанном по его эскизам, перед Жоакимом, словно по мановению волшебной палочки, появлялись новые приборы микротом, калориметр или же панель кардиографического контроля.

Все это продолжалось несколько месяцев, так как Марта обеспечивала поставку нужного оборудования с Венеры.

Понемногу Жоаким составил себе представление о фантастической моци организации, финансируемой за счет контрабанды. Он поразился в этой связи, почему бы Марте не жить в свое удовольствие в более приятном мире. Как-то биолог решился спросить об этом у неё самой, но хозяйка замка ограничилась в ответ легкой улыбкой. Он так ничего и не знал ни о ней, ни о её прошлом, ни об её семье и обстоятельствах, приведших к тому, что эта женщина возглавила столь впечатляющее деловое предприятие.

Она жила одиноко с Уго и Вандой в качестве компаньонов, заточив свою молодость, как в монастырь, в этом здании из другой эпохи, во влажном и нагонявшем тоску климате. Почему?

Создавалось впечатление, что ей нравится эта самоизоляция, — никто и никогда не вышагивал по коридорам, ведущим от подвесной дороги к жилому крылу замка. Однажды Жоакиму довелось подслушать, как она отдавала по телефону распоряжение относительно экспорта Бог знает каких предметов искусства.

И, бесспорно, только самые экстраординарные ситуации, вроде прибытия с Венеры Жоакима, вынуждали её спускаться к расположенным внизу, в тысяче метрах от замка, строениям.

Коротая вынужденно бессонные ночи, биолог набирался знаний о Земле. Отыскав старые атласы, он, изучая их, немало удивился прежним формам континентов.

Сегодня же практически всю поверхность планеты покрывали океаны. Из них выступали только вершины самых высоких горных массивов в виде унылых, окутанных туманом островов, нещадно и безостановочно стегаемых волнами и ураганами.

Ему без труда удалось установить, где расположены Пурры, то есть место его странного прибежища. При помощи словарей и после ряда сопоставлений по картам он узнал их прежнее название — Пиренеи.

У Жоакима остался неприятный осадок на душе, когда он узнал, откуда оно появилось. В одной из старинных книг он вычитал следующее: «Пирене дочь Бебрикса, короля Иберии. Соблазненная Гераклом, она родила от него змею, после чего, опасаясь отцовского гнева, сбежала в горы, разделяющие Францию и Испанию. Там её сожрали дикие хищники, а имя несчастной закрепилось за этой местностью».

Для ученого вообще все на Земле представлялось безнравственным и вызывающим беспокойство. А самые старинные легенды несли в себе отраву для разума и отличались опасной болезненностью.

Жоаким поделился с Мартой своими личными рассуждениями на эту тему. Та сочла их вполне обоснованными, но сие обстоятельство, казалось, не только её не страшило, но даже доставляло тайное удовольствие.

— Верно, — согласилась она. — Земля, судя по всему, проклята. Как-нибудь у нас тут все же установится, пусть всего и на несколько часов, хорошая порода — так случается разок-другой в году. Я воспользуюсь ею, чтобы организовать для вас небольшую прогулку по Пуррам. И тогда вы сами убедитесь: все то, что когда-то было приятным или полезным, исчезло, погибнув из-за радиоактивных ядов, которыми перенасыщена эта планета. Наоборот: все виды отвратного или вредного, похоже, почерпнули новые силы в этой зараженности. К примеру, совсем нет цветов, зато вдоволь гигантской крапивы или в чем-то опасных растений. Куда-то подевались певчие птахи и бабочки, зато кругом кишат слизняки величиной с руку или же пауки типа нашей Ванды. Встречается нечто и похуже этого… Странно это всё, вы не находите?

Она задумалась с загадочной улыбкой на устах, а потом, извинившись, удалилась, чтобы заняться повседневными заботами. Какими, спрашивается?

Любопытная всё же она женщина.

Как-то ночью Жоаким слышал её рыдания в коридорах, где она взывала к своей погибшей дочери. Так он узнал имя девочки.

— Лиза! Лизетта, где ты? Лиза, мое дитя, откликнись!

Лунатизм? Не исключено. Если только не разновидность помешательства… Жоаким поспешил отогнать прочь эту мысль.

В другой раз он проснулся, весь дрожа, заслышав скорбную и навевавшую мрачное настроение мелодию. Его богатое воображение живо нарисовало картину разыгравшегося где-то в другом конце замка музыкального урагана, задувавшего одновременно в сотни самых различных духовых инструментов. То была берущая за душу, но холодная симфония с музыкальной фразой, повторяющей основную мелодию, опирающуюся на арпеджио и безумно пронзительные звуки.

На следующее утро Жоаким поинтересовался, откуда мог исходить этот гул, нечто грандиозное и восхитительное, но в то же время приводящее в трепет, поскольку сравнимое с хаотичным биением сердец сразу тысячи собравшихся вместе богов и демонов.

— Это мой орг, — пояснила Марта. — Я люблю не нем играть.

Орг? Ученому было неведомо это варварски звучавшее название. Он представил себе монстра с сотней широко разинутых пастей, напоминавшего живую, но из металла, гидру, сотворенную для того, чтобы воспеть трагическую славу космоса или же передать во всеобъемлющем вопле все страхи и муки ада.

* * *

Стремясь вырваться из плена всех этих галлюцинирующих впечатлений, Жоаким полностью погрузился в изучение вопросов по своей специальности.

Холодно-рассудочные и безличные рассуждения ученых былых времен служили противоядием его воспаленному воображению, слишком напичканному монстрами, завываниями ветра, скрежетаниями по ночам, замогильными шумами. Он попытался отвлечься от того, что повсюду туман, будто хлопок, приклеился к окнам, изолировав замок от мира, в свою очередь отрешенного от остальной Вселенной.

Он постепенно привык к обличью Уго и даже не поднимал головы, когда тот ранним утром входил в его комнату, дабы подбросить в тлеющий вчерашними углями камин новую охапку дров.

В эти минуты Жоаким ещё плотнее закутывался в свои пледы и одеяла, закрывал книгу и смежал глаза. Дым приятно щекотал ноздри, и ученый забывался блаженным сном, компенсируя за пару часов то, что он не добирал ночью. Его обычно будили волны тепла из разгоравшегося камина, он на какой-то миг задерживал взгляд на высоком пламени, выплясывавшем на горке поленьев. Затем поднимался и шел совершать утренний туалет в башню.

Поначалу он с недоверием относился к струившейся из умывальника воде. Не радиоактивна ли она? Но Уго жестами успокоил его, и Жоаким предположил, что где-то в замке существует «фильтрующая» её установка.

* * *

Однажды утром он вошел в лабораторию и даже вздрогнул от удовольствия.

Все было готово для начала работ. Как в театре — все декорации и актеры на месте, пора троекратным стуком возвестить о начале спектакля.

Как далек он был в это чудное мгновение от мыслей о последствиях своей отчаянной попытки и никоим образом не представлял себе, что она сначала потрясет, а затем и уничтожит Человечество, чтобы возродить его в новой и до чего же жуткой форме.

Среди всевозможной стеклянной аппаратуры, длинных белого цвета покрытий с жерлами моек, микроскопов Жоаким чувствовал себя как рыба в воде.

Родной для него запах дезинфицирующих средств отпугивал своими миазмами все прежние страхи.

Предстоящая работа, похоже, весьма благотворно сказалась даже на Марте. До этого момента она выглядела в глазах ученого некоей таинственной принцессой, жрицей какой-то проклятой религии. Но достаточно было ей надеть белый лабораторный халат, как она преобразилась в удивительной красоты студентку, и хотя она держалась, возможно, чуточку чересчур серьезно, все равно стала как-то человечней и общительней.

Начали они с того, что проверили под микроскопом все образцы тканей, взятых у ребенка. Они распределили их по различным пробиркам.

Жоаким остановил свой выбор на крошечном фрагменте недоразвившейся фолликулы. Он поместил его в поток плазмы и начал осторожно, на градус каждые два часа, подогревать. Сама же плазма циркулировала по стеклянным трубкам, находясь под всякого рода спектрографическим контролем, осуществляемым Мартой. Всевозможные капельницы и фильтры вносили там и сям коррективы в содержание в ней солей, гормонов, диастазов…

Так потянулись длинной чередой бесконечные часы бдений, изнурительных и малодинамичных, едва прерываемых время от времени краткими аналитическими размышлениями. При этом Марта и Жоаким инстинктивно разговаривали тихим голосом. Порой Жоаким называл какую-нибудь цифру, и Марта слегка двигала рычажком реостата.

Они настороженно выжидали момента начала трансформации ткани, что явилось бы признаком воскрешения жизни. Но сделанные с периодическими интервалами микрофото с унылой безнадежностью показывали одну и ту же картину.

Усталость первым свалила Жоакима. Он был вынужден прерваться и пойти передохнуть несколько часов, в то время как Марта продолжала невозмутимо сидеть за рабочим столом.

* * *