— Помолчи! — снова рычит Кралев. — Сейчас мы задаем вопросы.

— Ну-ка перестань ершиться, — говорю я, переходя на свой обычный тон. — Это ты решил их разыграть?

Кралев готов мне ответить, но Димов останавливает его взмахом своей пухлой руки.

— Вот что, Бобев, не трать время на пустые увертки, сперва выслушай, что мы знаем, а потом, если у тебя есть хоть какая-то смекалка, сам расскажешь нам, что ты знаешь.

— Да что с ним толковать? — неожиданно подает голос Ворон. — Давайте я отведу его в ванную, и дело с концом.

— Помолчи, — обрывает его Димов. — Ну-ка, Кралев, объясни этому юноше что к чему.

Мне уже под сорок, и, когда Димов говорит «юноше» он намекает не на возраст, а на мою неопытность и самонадеянность, позволившую мне вмешаться в игру солидных людей. И я в данном случае не вижу, чем мне крыть.

— Этот тип с самого начала показался мне сомнительным, — заявляет Кралев трубным басом.

— Разве только тебе? — не выдерживает Ворон.

— Помолчи! — снова обрывает его Димов. — Вмешаешься еще раз — сосчитаешь ступеньки до самого низа.

Ворон обиженно усмехается, обнажая крупные желтые зубы, и окидывает меня хищным взглядом: я, мол, тут дождусь, не внизу, будь спокоен.

— Он с первого взгляда показался мне подозрительным, поэтому я сразу же взял его под наблюдение, — продолжает Кралев. — Чересчур уж он любопытен, хотя и прикидывается дурачком, — вот что бросилось мне в глаза. Дай-ка, думаю, предупрежу швейцара, чтобы следил, когда этот голубчик появляется и уходит. И тут выяснилось, что приходит он на работу ни свет ни заря, притом в определенные дни. А сегодня и я пришел пораньше. И поймал его на месте преступления…

— Я постучался в вашу дверь, — объясняю я Димову. — Вот в чем мое преступление.

— Не в этом дело, не хитри, — тяжело выговаривает Кралев. — Я бы мог тебя накрыть при выходе из кабинета, но не разглядел через замочную скважину и не догадался, что ты прячешься за портьерой. Прямо испарился куда-то. Только вот погляди на эту штуку. — Он вытаскивает из кармана небольшой клочок темной бумаги и показывает мне. — Это, к твоему сведению, фотобумага. В темноте мы положили ее на дно того самого ящика и в темноте вынули оттуда. И тем не менее бумага оказалась засвеченной. Теперь ты понял?

— Какого ящика? — сердито спрашиваю я. — Меня в комнате не было. О каком ящике, о какой бумаге ты болтаешь?

— Обшарьте его! — мягким голоском приказывает Димов, нетерпеливо подбрасывая на руке ключи от машины.

Ворон и Уж дружно бросаются ко мне и, толкаясь, немилосердно дергая за одежду, быстро и старательно обыскивают меня. Ключи мои, разумеется, не в кармане. Может, я и новичок, но не ребенок.

— Откуда у тебя столько денег? — спрашивает Димов, тщательно пересчитав своими короткими пухлыми пальцами вынутые из бумажника банкноты.

— Вы же только что выплатили мне жалованье!

— После «только что» прошло пять суток. Что же, ты ничего не тратил за это время?

— Да только сегодня он выложил по счету шестьдесят франков, — сообщает Тони, избегая глядеть мне в глаза.

Младенов, до сих пор хранивший молчание, неудобно ерзает в кресле.

— И дочку Младенова сейчас водил по ресторанам, — дополняет Димов. — Откуда у него такие деньги?

— Бай Марин на этот вечер дал мне, — отвечаю я. — Даже больше, чем я истратил.

— Бай Марин ему дал! Да еще больше, чем надо! — презрительно рычит Кралев.

Младенов, который до последнего момента выступал в роли статиста, тяжело повернулся в кресле.

— Ну, дал я ему, что особенного? Дочка моя приехала. Как не дать ради такого случая?

Старик врет с бОльшим усердием, чем можно было ожидать.

— Если хотите, я точно объясню, сколько истратил и сколько осталось, — уверенно заявляю я, так как обычно стараюсь не носить при себе больших сумм, способных вызвать подозрение.

— Но вот этого тебе не объяснить! — гремит Кралев, помахивая клочком темной бумаги.

— Сам объясняй! Я фотографией не занимаюсь и в чужих ящиках не роюсь. Может, кто и лазил в ящик, но какое ты имеешь право утверждать, что сделал это я?

— Слушай, Бобев, — жестом останавливает меня Димов. — Твои увертки бесполезны. Мы все тут друг друга знаем. Тебя только не сразу разгадали. Но теперь и ты раскрылся. В ящик лазил ты, и никто другой. Значит, с этим вопросом покончено. Тебе остается признаться, на кого ты работаешь.

— Мне не в чем признаваться. Раз вы решили воспользоваться версией…

— Дело твое. Не скажешь, тем хуже для тебя. Разумеется, твоя судьба решится в зависимости от того, на кого ты работаешь. Может, мы просто выставим тебя из Центра. А может, и ликвидируем.

Димов выжидающе смотрит на меня маленькими сонными глазками.

«Дождешься!» — говорю я про себя, тоже глядя на него в упор.

— Раз молчишь, значит, предпочитаешь второе, — вздыхает Димов и бросает взгляд на часы.

Затем обращается к Ворону:

— Все готово?

— Все чин чином, шеф, — ухмыляется тот, обнажая свои лошадиные зубы.

— Постойте-ка, так с бухты-барахты дело не делается! — подает голос Младенов, снова перемещаясь в кресле.

— Чего тут ждать? Новых побасенок? Да его вранью конца не будет! — рычит Кралев.

В тот же миг Димов делает своей пухлой рукой, держащей ключи, едва заметное движение. Уж с Вороном набрасываются на меня. Один скручивает за спиной руки, другой заталкивает мне в рот свой грязный платок. Руки у этих двоих как железные клещи.

— И без всякого шума, как условились! — предупреждает Димов.

— Какой может быть шум?! Сначала головой в ванну, а потом в Сену. Докажи попробуй, что не утонул, раз ты утонул, — ухмыляется мне в лицо Ворон, обдавая гнилым запахом.

Димов повторяет короткий равнодушный жест. Меня ведут в ванную. «Конец! — говорю я себе, так как ничего ободряющего не приходит мне на ум. — Иди теперь, жалуйся отцу с матушкой».

В ванной и в самом деле все уже подготовлено: ванна наполнена водой, а в сторонке валяется черный пластмассовый мешок, предназначенный, как видно, для моего тела. Будто сквозь сон слышу возражения Младенова: «Не торопитесь», «Так нельзя» — и, как во сне, соображаю, что вряд ли это поможет.

— Надень ему наручники! — приказывает Ворон.

В тот же миг на моих руках, скрученных сзади, щелкает железо.

— Пришел и твой черед, — цедит сквозь зубы Ворон, едва не оторвав мне ухо своей пятерней. — Эх, с каким бы удовольствием я расквасил тебе морду… Да вот шеф возражает, не велит оставлять следов… Как бы я тебя разукрасил…

В разгар его мечтаний раздается пронзительный звонок у входа и кто-то колотит кулаком в дверь.

— Отворяйте, полиция! — ясно слышу я, и этот обычно зловещий приказ звучит в моем израненном ухе как «Лазарь, встань!».

— Не смейте отворять! — предупреждает Кралев.

И тут же слышится мягкий голос шефа:

— Тони, открой!

В ванную заглядывает человек в штатском, у него за спиной три жандарма в черной форме, вооруженные автоматами.

Штатский пристально изучает обстановку, потом действующих лиц, несколько дольше останавливает взгляд на мне и, обращаясь к Ворону и Ужу, приказывает властным жестом:

— А ну, марш отсюда!

И вот Центр снова в полном составе в моей «студии», на сей раз в присутствии четырех представителей местной власти.

— Документы! — коротко требует штатский.

Все покорно достают свои бумаги, за исключением меня, так как я все еще в наручниках — Ворон только платок успел вынуть у меня изо рта. Штатский, переходя от одного к другому, просматривает документы и небрежным жестом возвращает их по принадлежности.

— Кто главарь банды?

— Мы не бандиты, — без пафоса возражает Димов.

— А, значит, вы главарь! — кивает штатский. — Не будете ли так любезны объяснить, что это за экзекуцию вы тут затеяли?

— Какую экзекуцию? — удивленно разевает рот Димов, а у меня мелькает надежда: может, вывалится наконец его конфета.

— Видите ли, господин, я не запомнил вашего имени, мы не из церковного хора, а из полиции. Человек с кляпом во рту и в наручниках, полная ванна воды, пластмассовый мешок плюс эта парочка с рожами и ухватками наемных убийц — этого для нас предостаточно, чтоб задержать вашу компанию и начать следствие в связи с попыткой совершить убийство. Ежели у вас хватит изобретательности измыслить другое объяснение всей этой пантомимы, извольте выплюнуть его!

— Это просто шутка, — кротко объясняет Димов, тупо глядя на инспектора своими сонными глазами.

Штатский вопросительно смотрит на меня. Я не говорю ни «да», ни «нет». Пускай малость попотеют эти удальцы. Надо хоть чем-нибудь им отплатить.

— Говорите же, я жду! — поторапливает инспектор.

— Нельзя ли сперва освободить мне руки?

— Кто запирал наручники? — спрашивает инспектор, окидывая взглядом весь синедрион.

Уж угодливо протягивает ключ штатскому, и тот собственноручно освобождает меня.

— Ну?

Я медленно оглядываю публику и с удовольствием констатирую, что все следят за мной с предельным напряжением — вот-вот глаза вылезут из орбит, потом оборачиваюсь к инспектору:

— Это и впрямь была шутка. Хотя довольно глупая.

— Так и быть! — пожимает он плечами. — В таком случае наше появление здесь тоже может сойти за шутку. Но предупреждаю вас, господа: если вы попытаетесь повторить подобного рода шутку, мы повторим свою в такой форме, что от вашего Центра не останется и следа. И не воображайте, что кто-то сможет за вас заступиться. Вы во Франции и обязаны подчиняться французским законам. Больше предупреждать не будем!

Штатский делает знак жандармам и вместе с ними покидает «студию», не взглянув на нас.

— Извини меня, Кралев, за прямоту, но ты все же скотина! — мягко говорит Димов, вставая на ноги.

На меня эти слова действуют как бальзам, хотя мне пока не ясно, за что именно Кралев удостоен такого комплимента.

4

С нависшего неба падают длинные струи проливного серо-зеленоватого дождя. Мы ютимся под навесом буфета в городском парке; с трех сторон дождь льет такой густой и обильный, что мне кажется, будто мы ограждены какими-то блестящими полупрозрачными завесами.

Уже два понедельника подряд я прихожу на это условленное место, заказываю неизменный кофе и достаю зеленые «житан», но человек с заурядным лицом, которого я про себя называю банальным именем «мсье Пьер», не приходит, чтобы произнести свое: «Разрешите?» — и тоже достать сигареты. А сегодня вот появляется другой, садится, ни о чем не спрашивая, и вместо зеленых «житан» достает измятую пачку «галуаз».

Мы сидим, огражденные завесой ливня, и военная физиономия мсье Леконта столь мрачна, что я предпочитаю смотреть на мутные потоки дождя.

— Кто-нибудь шел за вами следом?

— Какой-то тип, чье лицо я вроде бы смутно припоминаю. Должно быть, из эмигрантов. Оторвался от него на площади Республики.

— Вы уверены, что он был один?

— Вполне.

— Впрочем, это уже не имеет особого значения, — безучастно заявляет мсье Леконт. — Мы считаем вашу миссию законченной, и пришел я на свидание лишь с целью сказать вам об этом.

— Меня упрекать не в чем, — оправдываюсь я. — Сделал что мог.

— Не спорю, — сухо отвечает мсье Леконт. — Все дело в том, что вы уже вышли из игры. Мы не дали ликвидировать вас, но вы теперь вне игры.

— Я продолжаю работать в Центре…

— Да, но они терпят вас только потому, что не хотят иметь дела с нашей полицией. Отныне не вы за ними будете следить, а они за вами. Вы амортизированы, если вам понятен смысл этого слова.

Очень даже понятен. Я понимаю и то, что, не будь проливного дождя, мсье Леконт, наверное, ушел бы с этими словами, оставив меня одного. Для него я уже не существую. Бракованная деталь механизма, снятая и выброшенная в железный лом. Завтра меня выбросят и из Центра, лишь только пронюхают, что французские органы мною больше не интересуются. Иди вешайся. Или ворочай мешки с картофелем на овощных рынках.

— У меня есть дельное соображение, — бросаю я наудачу. — Хочу предложить радикальное решение задачи.

Разумеется, самое радикальное решение — закрыть Центр, однако я уверен, что это не понравится не только американцам, но и французам. Эмигрантский Центр всегда может пригодиться.

— Что ж, говорите, — бормочет мсье Леконт.

Ему явно наплевать на мои соображения, но раз дождь не утихает, почему бы не выслушать меня?

— Вы совершенно правы, что я больше не в состоянии выполнять задачи, подобные тем, какие выполнял до сих пор. Но мне трудно согласиться с тем, что я уже вне игры, пока в моих руках есть такой козырь, как Младенов.