Клава затянулся еще раз, проговорил философски, задумчиво:

— Почему? «Ночью любая дыра черна»…

Мы с Яшей переглянулись.

— Совещание… — сказал он уважительно. Вполне можно было представить себе подобную беседу где-нибудь на бивуаке, в стане римских легионеров.

Возвращаясь в мой кабинет, мы наткнулись на выпяченные зады моих подчиненных, образовавших живописную клумбу. Стоя на карачках, рядом с перевернутым мусорным ведром, они выкладывали на полу клочки какого-то листка.

— Что случилось? — поинтересовалась я, уже догадываясь — по какому поводу собралась на полу сия гимнастическая фигура, и подавляя в себе желание наподдать под мягкий вязанный зад Эльзы Трофимовны.

— Да вот, — сказала злая Маша, — кое-кто безмозглый порвал ненужную бумагу… А она, оказывается, из Посольства…

Эльза Трофимовна, не поднимаясь с карачек, задрала голову и виновато и преданно отозвалась:

— Я не поняла… там про какого-то пьяного, он куда-то свалился… В водопад, что ли…

— Это вы, Эльза Трофимовна, свалились! — изрыгая клубы огня и серы, пробухтела Маша, — вот у меня уже голова кружится, я сейчас в обморок упаду…

Наконец мы с Яшей уселись в кабинете, обсудить разветвленный и многообещающий Проект трехэтапного семинара для молодых интеллектуалов.

Но тут открылась дверь, к нам заглянул Петюня Гурвиц.

— Вы видели? — спросил он, хитро улыбаясь, — в Гостевой книге на нашем сайте кто-то раз двадцать написал «Вы — мудаки!!!». Море отзывов, что называется. А обратный адрес выглядит так: «вы мудаки, собака, вы мудаки, точка, ру».

Главный распорядитель Синдиката Петр Гурвиц, или как все за глаза его звали — Петюня, выглядел человеком, давно заблудившимся в лесу. Временами он забредал в мой кабинет, останавливался, оглядывался, обнаруживал, что на этой поляне уже был, и тогда убредал прочь. Иногда рассеянно брал бублик или сухарик с тарелки. Петюня сильно закладывал за галстук, поэтому к вечеру вид имел подержанный. Точнее говоря, под конец дня он становился похож на ворону, облитую помоями.

Между тем был неглуп, очень осторожен и циничен, как тысяча чертей. В разговоре, посреди самой что ни на есть серьезной и даже трагической темы лицо его вдруг озарялось выражением светлой догадки, счастливого открытия, выхода из духовного тупика. Он открывал рот и произносил: — Хотите анекдот? — и выдавал, как правило, анекдот самого непотребного, самого тошнотворного свойства… Итак, вошел Гурвиц, присел рядом с нами, велел Маше принести еще чашечку кофе, и мы заговорили о последних событиях в Израиле, о зловещих предостережениях департамента Бдительности, о подожженных синагогах во Франции и недавних избиениях в Москве нескольких иностранных подданных…

— Я скажу вам, дети мои, дела очень плохи… — произнес Петюня, — мы идем в долину хаоса…

И стал молоть такую вот декаданщину. В его лице даже появилось нечто пророческое. Он стал еще более похож на святого Петра, причем сокрушенного и печального, уже после того, как трижды пропел петух. Далее он вообще понес нечто невообразимое. Положение наше — Израиля, то есть, — таково, что мы как бы движемся в узкой траншее, и двигаться можем только в пределах ширины этой траншеи. Можно маленько двинуться влево, можно подвинуться вправо, но идти мы вынуждены вперед и вперед. И только я хотела поинтересоваться — почему бы не выскочить из этой траншеи к чертям собачьим, как он объявил, что нас ждут такие испытания, каких наш народ еще не знал.

Мы с Яшей сидели на чудном кожаном диване, который с немыслимыми ухищрениями мне удалось выколотить из административного отдела Синдиката и, вытаращив глаза, смотрели на нашего старого алкоголика.

— Что же делать?! — воскликнул Яша, чувствительный, как любая творческая натура.

— Дети мои, — сказал наш доморощенный апостол Петр Гурвиц, — если не верить всей душой в чудо, то всем нам рано или поздно придет п…ец!

— Если это произойдет, — проговорил Яша, едва ли не рыдая, — можно только представить положение еврейских диаспор во всем мире!

Петюня поморщился и сказал:

— А ты о них не беспокойся! Эти говнюки выкрутятся из любой ситуации. Думай о себе и своих детях…

В этот момент губы его дрогнули, в усах разлилось выражение восторженной догадки, глаза посветлели.

— Хотите анекдот? — спросил он.

Анекдот от Петюни

Один еврей купил попугая. Принес клетку домой, снял платок — это оказалась попугаиха. Увидев белый свет, она заорала: «Хочу трахаться!!! Хочу трахаться! Хочу трахаться!!!»

Еврей огорчился, пошел к раввину.

— Ребе, — говорит, — я человек небогатый, в кои веки купил детям забаву — и надо же, как мне не повезло! — вместо нормального попугая попалась какая-то проститутка…

— Не расстраивайся, — говорит ребе. — Я знаю одну семью, там живут два набожных попугая. Надо подсадить твою к ним в клетку, чтобы они ее перевоспитали.

Тот обрадовался доброму совету, пошел по указанному адресу. Действительно: в клетке сидели два набожных попугая: в кипах на головах, в талесах, — и молились. Как только шлюху-попугаиху подсадили к ним в клетку, она заорала: «Хочу трахаться! Хочу трахаться! Хочу трахаться!!!»

Тогда один из попугаев сказал другому:

— Видишь, Дувид, я говорил тебе: если долго и упорно просить Всевышнего, он исполнит любую просьбу!

Дверь приоткрылась, заглянул Изя, сказал удовлетворенно:

— А, вот вы где!

И велел Маше принести еще чашку кофе. Вообще, выглядел довольно возбужденным.

— Слушай, сколько стоит арендовать корабль? — спросил он Петюню.

— На хрена тебе корабль, Изя? — вяло отозвался тот.

Но Изя был явно занят какой-то настойчивой мыслью.

— И все-таки?..

— Я кто тебе — адмирал?

— Ты — Главный распорядитель.

— Смотря какое судно, для чего и на какой срок, — предположил Яша. — Если катер, например, часа на полтора…

— Нет! Корабль, настоящий корабль, и надолго! Может, на месяц…

— Да на черта тебе?! — удивились мы дружно. И в самом деле, какое отношение имели морские экспедиции к Изиному департаменту Загрузки ментальности? (Хотя, если вдуматься, если напрячь воображение, можно представить галеон времен Ост-индской компании, снаряженный еврейскими купцами… галеон, прибывший в амстердамский порт с грузом малаккского перца, индиго, саппанского дерева… галеон, хранящий в трюмах предметы голубой посуды эпохи Мин, корейский и японский фарфор, острый имбирь, японскую медь, крупные алмазы грубой огранки, шкатулки, полные жемчугов и рубинов, персидские шелка, неочищенный цейлонский сахар… а также тигра, крокодила и молодого шимпанзе с ошейником на шее, притороченного цепью к мускулистой руке чернокожего моряка…)

— Есть одна идея, — сказал Изя нетерпеливо. — Пока в стадии разработки. Но возможно, это станет революционным этапом в работе Синдиката.

Петюня закатил глаза к потолку, словно прослеживал траекторию вознесения известного исторического лица.

— Слушай, — сказал он, — а нельзя ли погодить с революциями до конца моей каденции?..

Он поднялся и пошел к дверям. Изя вскочил и повлекся за ним:

— …но ты можешь позвонить в пароходство, и хотя бы выяснить…

— …а чего выяснять, если Расстреловна все равно не даст ни гроша…

— …а если Клещатик проплатит?

Когда за ними закрылась дверь, мы с Яшей задумчиво переглянулись.

Дважды кукарекнул его мобильник, — дети по нескольку раз в день слали отцу приветливые sms-записочки. Он достал из кармана брюк телефон и продемонстрировал этот своеобразный привет:

«Fuck you, dusha moja!» — писала одна из близнецов.

— Наверное, выиграла крупную сумму, — предположил отец.

На журнальном столике перед ним, как обычно, лежал листок, зарисованный чередой картинок. Попугаиха, с лицом Петюни, держала в клюве мешочек с зернышками слогов: «хочу тра-хать-ся, хочу тра-хать-ся!!!» На соседней жердочке сидели два набожных попугая с лицами обоих начальников из Центра.

— Брось привычку рисовать свои комиксы, ты попадешь в паршивую историю, — сказала я, открывая почтовую программу в своем компьютере.

— Как-то рука сама бежит… — виновато сказал Яша, — помимо воли…

Я смотрела в экран:

— Опять!!! Опять этот странный тип со своими апокалиптическими пророчествами!

Яша вскочил, встал за моей спиной, мы молча уставились в экран, читая:

«Лжецы и лицемеры, преследующие лишь свои низменные цели, они делают вид, что пекутся о пользе страны — не верьте ехиднам! — верховные народа этого пекутся лишь о себе, о своей мошне, о своих удовольствиях. В страхе они просыпаются по ночам, трясясь за свое будущее… Запускают загребущие руки свои по локоть в государственную казну и беспрестанно лгут, блудят и подличают! Заключают они пари и играют, играют в подпольных казино, делают ставки — где прогремит следующий взрыв, и прольется новая кровь, кровь их братьев и сестер, — и выигрыш не смердит им… Не чтят они святых своих книг, не помнят слов пророка Ехизкиеля, сказавшего: „И изолью на тебя гнев Мой, огнем ярости Моей дуну на тебя и отдам тебя в руку людей свирепых, мастеров истребления…“

Дойдя до конца письма, мы молча изумленно вперились друг в друга.

— А ты говоришь — комиксы… — пробормотал Яша.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Из «Базы данных обращений в Синдикат».

Департамент Фенечек-Тусовок.

Обращение №1.004:

Мужской энергичный баритон:

— Я донор с тридцатилетним стажем, могу пользу принести в вашем бедламе со всеми этими взрывами… а ваши наглые чинуши в Посольстве мне в визе отказали!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

глава одиннадцатая. Израильская рулетка

Я стояла на верхней площадке кладбища на холме Гиват-Шауль и смотрела, как крошечный экскаватор внизу ровняет новую террасу на склоне. Сколько же их было, этих новых могил… Опять я пошла вправо и вниз, но после роскошного, заросшего багровыми кустами бугенвиллей памятника знаменитому раввину повернула по другой дорожке… И наконец поняла, что совсем заблудилась…

Первое утро дома, первый наш отпуск…

— Не хотела тебя расстраивать… — сказала мама… — Знаешь, кого похоронили неделю назад? Фриду… Она была в том автобусе, на Гива-Царфатит… Если б ты видела, сколько пришло народу! Все дети слетелись за день, Бени успел из Франкфурта, Миха — из Парижа… Бедный Йосеф постарел сразу на двадцать лет…

Это была соседская семья, которая возилась с нашим нелепым семейством в самом начале. Фрида… Она подарила нашей четырехлетней дочери первую куклу Барби, купив ее за немыслимую цену — 120 шекелей. Эта волшебная кукла своими пластмассовыми объятиями раскрыла очарованному ребенку объятия целой страны…

И вот я стояла на одной из дорожек Гиват-Шауля, иерусалимского кладбища, перебирая в кармане плаща несколько гладких камушков, подобранных для того, чтоб положить на могилу Фриды. На свежую могилу Фриды. И я безнадежно заблудилась.

Я опять достала листок, на котором мама нарисовала ориентиры. От главного входа — направо, сказала она, потом резко взять вниз, потом налево до конца аллеи… Да, но мама была здесь неделю назад. А за этот короткий срок Иерусалим взрывался трижды, следовательно…

— Что ты ищешь? — окликнул меня мужской голос на иврите.

Я оглянулась. Серый минибус стоял в тени высоких туй, рядом с колонкой, из которой набирал воду в ведро пожилой человек в черных брюках, белой рубашке и черной жилетке. В Москве этот прикид выглядел бы вполне концертным, здесь же не оставлял сомнений в социальной принадлежности данного господина. Высокий, сухощавый, с аккуратной седой бородкой, в черной шляпе, он выглядел так, как выглядят в Израиле еще несколько тысяч религиозных мужчин…

— Ты что, заблудилась?

— Не могу найти могилу…

— Подожди, — сказал он, — сейчас управлюсь и помогу тебе.

Он мыл один из памятников неподалеку. Я подошла и, чтобы не стоять праздно, подобрала с расстеленной на земле газеты сухую тряпку и стала вытирать отмытый им, коричневый, с золотой искрой, гранит памятника.

— Ну, вот… — сказал он удовлетворенно, скатывая рукава белой сорочки и застегивая манжеты… — Теперь займемся твоим… Скажи имя и дату смерти…

Связался с кем-то по мобильному телефону и минуты две ждал ответа, пока кто-то там сверялся в своей базе данных… Господи, подумала я, похоже, все мы навеки пленники различных баз данных…

— Это не здесь, на другом конце кладбища… — он махнул рукой. — Отсюда далеко… Садись, я подвезу тебя…

…И довольно легко нашли мы холмик со свежей табличкой над Фридой. Я наклонилась, аккуратно выложила камушки в изголовье… И, как обычно бывает со мною на кладбищах, не чувствовала ничего. Знала, что тяжко будет потом — сегодня вечером, или ночью, когда я внезапно проснусь часа в два и до рассвета буду вспоминать все, что связано с Фридой и ее семьей, с Фридой и нами, с Фридой, нами и ее детьми, разлетевшимися сейчас по разным странам…

Мы постояли еще несколько минут. Он — терпеливо за моей спиною. Может, думал, что в этой могиле лежит кто-нибудь из родных. В сущности, так ведь оно и было…

Он наклонился и вгляделся в дату смерти.

— Не старая… — пробормотал он… Впрочем, ему и так все было ясно… С газетных полос улыбались и улыбались лица все новых жертв…

— Раньше… — медленно проговорил он… — Раньше, бывало, человек погибал тоже страшно, но, по крайней мере, его клали целым в гроб. Его прах пребывал в благочинном покое и ждал себе воскресения из мертвых. А сейчас? Тебя разрывает в куски, от тебя летят клочья, твое бедное тело превращается в огненные брызги, в кровавые ошметки, и нет никакой надежды, что когда придет Спаситель, ты облачишься в плоть и выйдешь ему навстречу — радоваться и плясать. Тебя и за гробом достает безумие распада, безумие распада нашего мира…

Я оглянулась, посмотрела вверх — идти было далеко.

— Садись в машину, — сказал он, — хватит, поедем… Тут пока нечего делать… Это потом, позже, тебе придется не забывать про ведро и тряпку, и про ножницы — подрезать кусты… Здесь еще год-два будет красиво… Эти кусты, не знаю их названия, — так быстро растут и такими цветут яркими цветами, — сердце улыбается… Не благодари, не благодари! Как же не помочь в этом…

— …А сейчас ты куда? — спросил он, когда мы подъехали к воротам.

У меня было несколько встреч в центре, в районе Русского Подворья. Он сказал: мне тоже в город, я подвезу…

— У тебя большая машина, — заметила я, — много детей?

— Нет! — сказал он неожиданно резко. — Двое. Она принесла мне только двоих!

Я взглянула на него сбоку. Он проговорил это в сердцах, даже усы встопорщились. Застарелая обида на жену…

— Тебе надо бы усы подстричь, — сказала я, — тебе есть, наверное, неудобно…

— Я не стригу ничего, — сказал он. — У меня борода до колен.

Мы как раз стояли на светофоре; он задрал голову, показывая, что борода его аккуратно завернута и сколота под подбородком английской булавкой. Сноровисто распустил ее, раскатав по животу, и так же быстро опять завернул, как солдатскую скатку, тщательно сколов.

— Детей только двое. Да и то, дочь вышла замуж, а у свекра магазин в Нью-Йорке, и теперь он их туда увозит, вместе с внучкой… А младший — неизвестно по какой дороге пойдет… Сама знаешь — какое сейчас положение повсюду. В религии — тоже… А машина… Это я вожу тела.

— Тела?

— Ну, покойников…

Я невольно оглянулась, он это заметил.