– О да, вне всяких сомнений. – На лице актера вновь появилась приторная улыбка. – Если позволите, лейтенант, должен заметить, что вы произносите эти слова с большой властностью и даже с некоторым ще­гольством.

– Безмерно польщена. А теперь расскажите, пожалуйста, о том, какие отношения связывали вас с Ричар­дом Драко.

– Исключительно профессиональные. На протяже­нии многих лет мы с ним периодически работали вме­сте. В последний раз – в той самой пьесе, премьера которой с таким… гм… успехом состоялась вчера вечером.

«Вот черт! – подумала Ева. – А ведь ему нравится все происходящее. Он откровенно наслаждается этим!»

– А ваши личные отношения?

– Даже не знаю, существовали ли они в том смыс­ле, который вы вкладываете в это выражение. Актеры часто… так сказать, тянутся друг к другу. – Стайлс сде­лал неопределенный жест рукой, и на его запястье иг­риво звякнул браслет с разноцветными камешками. – С угнетающей регулярностью мы женимся друг на друге, но эти браки недолговечны – так же, как и мимо­летная дружба или скоротечные связи между партнера­ми по сцене.

– И все же вы знали его не один год, – заметила Ева.

– Вот именно, я знал его, но мы никогда не были друзьями. А говоря откровенно… – Стайлс снова сде­лал паузу. Глаза его блестели так же весело, как камуш­ки на браслете, что абсолютно не вязалось с ситуаци­ей. – Я презирал его. Ненавидел. Считал его самым омерзительным существом на Земле.

– Тому были причины?

– Тому было сколько угодно причин! – Стайлс по­дался вперед, словно собирался сообщить какую-то страшную тайну. – Он был жаден, эгоцентричен, груб, высокомерен. Впрочем, этот последний недостаток я мог бы ему простить, поскольку мы, люди, выступающие на подмостках, чтобы добиться успеха, не можем обойтись без определенной доли тщеславия. Однако у Ричарда была черная душа. Он был потребителем – че­ловеком, который получает наслаждение, разбивая чу­жие сердца и отравляя души. Я нисколько не сожалею о том, что его лишили жизни. Мне лишь не нравится ме­тод, который для этого избрали.

– Почему?

– Потому что пьеса – блестящая, а своей ролью я просто упивался. Теперь же, после этого инцидента, спектакль «положат на полку», а то и вовсе снимут, и это меня огорчает.

– Но возможно и другое: случившееся станет вели­колепной рекламой для спектакля. Это ведь пошло бы вам только на пользу?

– Если рассуждать подобным образом, то конечно.

– И когда спектакль снова пойдет, зрители будут валить на него толпами.

– Пожалуй.

– Следовательно, смерть Драко, случившаяся на глазах у тысяч людей, да еще столь драматично обстав­ленная, вам только на руку?

– Умно! – промурлыкал Стайлс, изучая Еву уже более внимательным и серьезным взглядом. – Спек­такль внутри спектакля – это всегда интересно. Блестящий ход мысли, лейтенант!

Ева почувствовала, что все это начинает ее раздра­жать.

– Насколько мне известно, вы имели доступ к бута­форскому ножу. И достаточно времени, чтобы подме­нить его на настоящий.

– В общем-то, да. Это мысль! – Артист несколько раз моргнул, словно переваривая новую для себя ин­формацию. – Так значит, я – подозреваемый? Как интересно! Я-то видел себя исключительно в роли сви­детеля. Что ж, действительно, у меня была такая воз­можность, но зато не было мотива.

– Только что вы заявили, что ненавидели Ричарда Драко.

– О, дорогой лейтенант, если бы я убивал всякого, кого ненавижу, сцена была бы завалена трупами! Кроме того, как бы велика ни была моя ненависть к Ричарду Драко, мое восхищение его талантом было еще больше. Он был великим артистом, и только по этой причине я согласился снова с ним работать. Возможно, мир изба­вился от ничтожнейшего человечишки, но зато театр потерял величайшего из своих сыновей.

– А вы избавились от одного из главных конкурен­тов по сцене, – добавила Ева.

Брови Стайлса поднялись.

– Вот тут вы ошибаетесь. У нас с Ричардом совер­шенно разные амплуа. Я не могу припомнить случая, чтобы мы с ним когда-либо боролись за одну и ту же роль.

Ева кивнула, подумав, что проверить это будет не­сложно, и решила изменить тактику.

– Какие отношения связывают вас с Айрин Ман­сфилд?

– Она мой друг. Я восхищаюсь ею – и как женщи­ной, и как партнером. – Он опустил глаза и покачал го­ловой. – Наша профессия дается ей нелегко: она очень ранимая натура. Надеюсь, вы учтете это.

Стайлс снова поднял глаза на Еву. Теперь они по­темнели, и в них плескался гнев.

– Кто-то чудовищным образом использовал ее, уве­ряю вас, лейтенант. Если бы я задумал отправить Ри­чарда Драко на тот свет, я бы сделал это таким образом, чтобы не бросать тень на своих товарищей. Вчера на сцене оказалось сразу две жертвы – Ричард Драко и Айрин Мансфилд, и мое сердце истекает кровью от жа­лости к ней.

-Мошенник! – бормотала Ева, пока лифт спускал их с пятого этажа в вестибюль. – Умный, скользкий, самодовольный… Из всех остальных актеров он – са­мый опытный и знает театр как свои пять пальцев.

– Если Стайлс действительно друг Айрин Ман­сфилд, разве стал бы он вкладывать в ее руки настоя­щий нож, чтобы она убила Драко? Да к тому же еще подкидывать бутафорский нож в ее гримерную.

– А почему бы и нет? Ведь это так театрально! – Ева вышла из подъезда, напоследок наградив швейцара сердитым взглядом. Сев в машину, она наморщила лоб и задумчиво побарабанила пальцами по рулевой колон­ке. – Как бы то ни было, тот, кто разработал этот план, хотел, чтобы мы нашли бутафорский нож и стали подозревать Мансфилд. В противном случае все это выгля­дит глупо, а тот, кто подстроил убийство, далеко не ду­рак. Я хочу знать имена статистов – кто из обделенных артистов, желающих блистать на сцене, выполнял в тот день техническую работу.

Машина отъехала от тротуара.

– Отправь запись беседы Фини, – велела Ева Пибоди, а сама по автомобильному телефону набрала но­мер морга. Трубку снял Морс, главный патологоанатом, обладатель роскошной шевелюры, всегда носивший в правом ухе несколько серебряных сережек.

– Я ждал твоего звонка, Даллас, – сказал он. – Ва­ши ребята из управления меня уже заколебали.

– Да нас и самих имеют как хотят. Итак, что ты мне можешь сказать о Драко?

– Хочешь – верь, хочешь – не верь, но он мертв. – По голосу Морса было понятно, что он улыбается. – Ножевая рана в сердце, мгновенная и чистая смерть. Больше никаких повреждений. У него великолепная накачанная фигура и чудесный бронзовый загар, если тебя это интересует. Печень – не очень. Видимо, этот ваш парень любил заложить за воротник, но в послед­нее время пытался лечиться. Кстати, в момент смерти он был под кайфом: в организме обнаружен наркотик. Точнее, коктейль из трех наркотиков: «экзотики», «зинга» и «Зевса». И эту гремучую смесь он запил стаканом чистого виски.

– Гурман!

– Не говори… Мужик и пил, и таблетки глотал, но при этом пытался заботиться о здоровье: качался, лечил печень. Впрочем, даже при таком образе жизни он про­жил бы еще не менее двух десятков лет.

– Теперь ему это не грозит. Спасибо, Морс.

– Когда спектакль снова пойдет, не подкинешь по блату пару билетиков? У тебя ведь есть связи… – под­колол Еву патологоанатом.

Она вздохнула:

– Я посмотрю, что можно будет сделать.

ГЛАВА 4

Покинув рафинированный квартал, в котором оби­тал Стайлс, Ева и Пибоди проехали совсем немного и вскоре окунулись в специфические ароматы района Алфабет-сити. Здесь пахло перевернутыми мусорными ба­ками и немытыми бродягами, тут не было роскошных домов с ливрейными швейцарами и престижных ма­шин. Однако, несмотря на это, у Евы сразу стало легче на душе.

Майкл Проктор жил на четвертом этаже угрюмого закопченного здания – одного из многих, которые жа­лись друг к другу грязными боками, словно бездомные попрошайки в очереди за бесплатным супом. Каждый раз, когда приближались выборы, городские власти клялись в том, что приведут район в порядок: проведут реконструкцию, одержат решительную победу над пре­ступностью, объявят бой нищете. Но вот выборы оста­вались позади, а район продолжал загнивать, распространяя омерзительное зловоние. До следующих выбо­ров.

Однако всем надо где-то жить. Судя по полученной Евой информации, Майкл Проктор отчаянно боролся за существование: хватался за любые роли, подрабаты­вал в нескольких местах кряду, чтобы только не остать­ся без крыши над головой. И все же ему это не очень удавалось. Ева выяснила, что Проктор задолжал кварт­плату уже за полтора месяца, и ему пришлось обратить­ся в Комиссию по жилищной помощи. А это означало последнюю стадию отчаяния. Те, кто приходил в КЖП, словно попадали в паутину. Их опутывали липкими ни­тями анкет, справок и других бумажек, их хватали за горло жирные пальцы бюрократов. В конечном итоге многие не выдерживали и, плюнув на все, уходили прочь, чтобы найти хотя бы временное убежище под кровом грязной ночлежки.

Еве подумалось, что, получив роль Драко, Проктор мог рассчитывать на приличную зарплату. А деньги во все века были самым весомым мотивом убийства.

Покрутившись по автостоянке, Ева наконец поставила машину между ржавым седаном и битым пикапом, марки которых уже невозможно было определить.

– Если Драко прикончил этот парень, то он сделал меткий выстрел, – проговорила она. – Теперь у него появился шанс получить главную роль, пусть даже вре­менно. А это даст толчок его карьере, подарит уверен­ность в себе и деньги – все в одном флаконе. Раньше он никогда не преступал закон, но ведь каждый пре­ступник когда-нибудь с чего-то начинает.

– Мне нравится ваш оптимистический взгляд на человеческую природу, – усмехнулась Пибоди.

– Да, я отличаюсь огромным человеколюбием, – согласилась Ева, направляясь к входу в мрачное здание. Пибоди поспешила за ней.

Когда-то этот дом знавал лучшие времена, однако уже очень давно пришел в упадок. Кодовый замок на входной двери был с корнем вырван – вероятно, ка­ким-нибудь шаловливым юнцом, у которого теперь, скорее всего, уже выросла борода. Вестибюль цвета за­сохшей грязи было тесным и затхлым, почтовые ящики на стене – поломаны и искорежены. Посмотрев на хлипкий лифт, поддерживаемый двумя ржавыми троса­ми, Ева хмыкнула и стала подниматься по лестнице.

Откуда-то доносился жалобный плач и всхлипывания, из-за двери на втором этаже слышались звуки те­левизора: показывали футбольный матч, и кто-то смач­но поносил игроков за скверную игру. В воздухе пахло плесенью, мочой и марихуаной. На третьем этаже зву­чала классическая музыка – эту мелодию Еве как-то играл Рорк. Ей аккомпанировали тяжелые удары, и Ева поморщилась: ей не хотелось отвлекаться от дела, кото­рое их сюда привело.

– Бьют кого-то, – буркнула она.

– Нет, танцуют, – возразила Пибоди. – Мой кузен исполняет этот танец в Региональной балетной труппе в Денвере. Я когда-то тоже мечтала туда попасть…

– Ты мечтала стать танцовщицей? – Ева изумленно воззрилась на свою помощницу. От подъема по лестни­це щеки Пибоди порозовели.

– Да. Правда, тогда я была еще маленькой девоч­кой. Но у меня не та конституция. Вот вы с вашим сло­жением вполне могли бы танцевать. Пару недель назад мы с Чарльзом ходили в балет. Все балерины такие длинные, тощие! Меня от них тошнит.

– Гм… – Это было все, что Ева могла сказать в от­вет. Признание Пибоди, что она продолжает общаться с профессиональным жиголо Чарльзом Монро ей совсем не понравилось.

– А я сложена скорее как оперная певица, – сказа­ла Пибоди, скорчив рожицу. – Я… пухленькая.

– Теперь пойдешь в оперу?

– Я уже несколько раз там была. Мне понрави­лось. – Они наконец добрались до площадки четверто­го этажа, и Пибоди с облегчением выдохнула. – Чарльз вообще помешан на культуре.

– У тебя, наверное, очень напряженно со временем. Это надо же – разрываться между Макнабом и Монро!

Пибоди хихикнула:

– А я думала, что для вас не существует «нас с Мак­набом».

– Заткнись, Пибоди! – раздраженно одернула по­мощницу Ева и постучала в дверь Проктора.

Держа наготове полицейский жетон, она прислушивалась к шагам за дверью. Послышалось звяканье и щелчки. Ева считала и пришла к выводу, что на двери как минимум пять замков. Наконец дверь приоткрылась. Лицо, которое виднелось сквозь образовавшуюся щель, поразило Еву. Оно могло быть либо творением гениаль­ного скульптора, либо даром божьим. Гладкая золоти­стая кожа, высокие скулы, квадратная челюсть античного героя, подбородок с ямочкой, за которую тысячи жен­щин, не раздумывая, продали бы душу дьяволу. Полные губы, красиво очерченный рот, прямой тонкий нос, а глаза… Два изумруда чистейшей воды. Все это великоле­пие венчала пышная шапка светло-каштановых волос с несколькими мальчишескими вихрами.

Переведя глаза с Евы на Пибоди и обратно, Майкл Проктор пригладил длинными пальцами шевелюру и, приведя себя таким способом в порядок, неуверенно улыбнулся:

– M-м… Лейтенант Даллас?

– Даллас.

– Точно! Я помню, что-то связанное с Техасом. – Проктор явно нервничал, и голос его то и дело срывался. Но все же он отступил и широко распахнул дверь, приглашая женщин войти. – До сих пор не могу прий­ти в себя. Мне все еще кажется, что произошла какая-то ошибка…

– Если так, то ее уже не исправишь.

Ева окинула взглядом квартиру, которую, впрочем, можно было так назвать лишь с большой натяжкой. В единственной комнате стояло убогое кресло-кровать со смятым бельем, которое Проктор даже не удосужил­ся убрать, шаткий стол с обшарпанным телефонным аппаратом, торшер с дырявым абажуром и комод с тре­мя выдвижными ящиками. «Да, – подумала Ева, – для некоторых служение музам оказывается не слишком прибыльным делом».

– Гм… позвольте… я сейчас… – Слегка зардев­шись, хозяин вытащил из-за комода складной стул. – Извините. По сути дела, я здесь только ночую, это мес­то не слишком подходит для приема гостей…

– Не воспринимайте нас в качестве гостей. Пибо­ди, включи диктофон. Вы можете присесть, мистер Проктор, если так вам будет удобнее.

Проктор уселся на кровать, предложив Еве склад­ной стул. Пибоди осталась стоять.

– Я… – Его пальцы нервно перебирали пуговицы не слишком свежей рубашки. – Я просто не знаю, как себя вести. Никогда не играл в криминальных драмах такого рода. Только в сериалах и романтических комедиях.

– А мое сильное место – как раз криминальные драмы, – спокойно откликнулась Ева. – Вы просто от­вечайте на мои вопросы, и все будет в порядке.

– Хорошо. Ладно.

Обведя комнату взглядом, словно видел ее впервые, Проктор закинул ногу на ногу, затем снял ее и улыбнул­ся, словно просил о снисхождении. Он смотрел на Еву взглядом школьника, которого вызвали в кабинет ди­ректора за нарушение дисциплины.

– Беседа лейтенанта Евы Даллас с Майклом Прок­тором в квартире вышеозначенного. Присутствует офи­цер Делия Пибоди.

Проктор слушал, барабаня пальцами по коленям, и вид у него был такой виноватый, будто его застукали с ки­лограммом героина в хозяйственной сумке.

– Знаете ли вы свои права и обязанности?

– Да, наверное… Скажите, мне нужен адвокат? – Он посмотрел на Еву взглядом щенка, умоляющего, чтобы его не наказывали за то, что он испачкал ко­вер. – У меня есть одна знакомая, юрист из театра. Мо­жет, мне ей позвонить?

– Решайте сами. Вы можете вызвать адвоката в лю­бой момент нашей беседы. Или, если хотите, мы можем перенести разговор в Управление полиции.

– О господи… – Он судорожно выдохнул и в нере­шительности посмотрел на телефон. – Нет, пожалуй, я не буду ее беспокоить. У нее и так дел невпроворот.

– Расскажите, пожалуйста, о том, что произошло вчера вечером.

– Вы имеете в виду… – Проктор нервно поежился. – Я был за кулисами, с левой стороны от сцены. Блестящая постановка, просто блестящая! Помню, я думал, что, если спектакль будет долго не сходить со сцены, у меня, возможно, появится шанс сыграть Воула. В течение сезона Драко наверняка пропустил бы один или два спектакля…

Он вдруг осекся и побледнел.

– Я вовсе не имел в виду, что… Я никогда не желал, чтобы с ним что-нибудь случилось! Я скорее думал, что он может заболеть, простудиться. Или ему просто понадобится свободный вечер… Вы понимаете?

– Конечно. И что вы видели из-за кулис с левой стороны во время последней сцены?

– Драко был великолепен! Высокомерный, холодный, безжалостный. Как Воул торжествовал, будучи выпущен на свободу! И это притом, что он только что отшвырнул Кристину, как обглоданную кость. Он победил, он обвел вокруг пальца систему, он обманул всех! А потом – шок. Шок в его глазах, паралич, когда она бросилась к нему с ножом в руке. Я смотрел и думал, что мне никогда не достичь таких вершин мастерства. Я ни за что не найду в себе столько… – Он на секунду задумался. – Столько всего.

– Когда вы поняли, что Драко уже не играет?

– Я думаю… Я думаю, в тот момент, когда Айрин закричала. По крайней мере, я понял, что случилось не­что ужасное. Но все произошло так быстро! Люди бежа­ли к нему, кричали… Тут же опустили занавес, а он по-прежнему лежал.

«Да, трудновато встать и выйти на поклоны, когда у тебя в сердце застряло восемь дюймов стали», – подумала Ева.

– Какие у вас были отношения с Ричардом Драко?

– Никаких.