Володя резким движением схватил со стола кружку и начал излишне торопливо лить в нее кипяток, заварку, сыпать сахар, роняя сахарные крупинки на стол и тут же сдувая их, смешно надув щеки.

— Ты сказала тогда в заводском коридоре, что убила своего мужа… — Он шумно втянул в себя кипяток, зорко следя за ее реакцией поверх края кружки.

— Вы не совсем внимательно меня слушали. — Лицо ее словно покрылось коркой льда после его слов. — Я сказала, что меня подозревали в его убийстве, но я не делала этого. К тому же нашлись свидетели, подтвердившие мое алиби.

— Тогда почему ты здесь?

«Хотела бы я знать!» — едва не фыркнула ему в лицо Маша, но потом передумала. С чего это ей пускаться в откровения с малознакомым человеком, пускай даже ей и придется жить с ним под одной крышей? Вместо этого она вкрадчиво поинтересовалась, аккуратно положив подбородок на сцепленные пальцы:

— А вы?

— Я? А при чем тут я? Мы говорили о тебе! — Под ее спокойным, словно замороженным взглядом ему сделалось неловко. Вот ведь затеяли такой никчемный разговор!..

— Нет, мы говорили о вашей жене. Потом вы сказали, что были счастливы какое-то время, потом…

— Потом все кончилось. Счастье очень быстротечно. Почти так же, как любовь и доверие. Согласна?

Она промолчала, неуверенно пожав плечами.

Ей не понравилась его реакция. Она не была подвластна ее пониманию и будила ненужные подозрения, а это уже лишнее. Это шло вразрез с их программой «совместного проживания под одной крышей».

— Любить красивую женщину очень сложно. — Володя выхлебал-таки свой чай, поставил пустую кружку на столешницу и принялся крутить ее так и сяк, дергая за дужку ручки.

— А некрасивую легче?

— Нет, наверное. Хотя не знаю. Не приходилось. Может, с некрасивой все проще. Может быть…

У меня всегда все сложно как-то… Посмотришь вокруг, люди как люди. Семья, дети, положение. А у меня все не так…

— А как?

— Помнишь, как покойный Тальков пел? А у нас все через з… Н-да… Вот и с тобой тоже…

— А что со мной не так? Ну про то, что я некрасива, можете не напоминать. Про это я знаю сама.

А что еще со мной не так?

Он вдруг бросил вертеть пустую кружку по столу и уставился на нее так, словно видел впервые. За то время, пока он спал, она успела умыться и причесаться. Стащила с себя дурацкие брюки, благо свитер закрывал ее ноги почти до колен. Поела, правда, мало. Пригубила чаю. Немного порозовела и.., не то чтобы вдруг превратилась в красавицу, но немного посвежела, это точно. К тому же тело, которое он видел сегодня, с лихвой компенсировало ее невыразительную неухоженную мордашку.

Но не говорить же ей об этом сейчас, когда опять проснулся с именем бывшей супруги на устах! Кто бы мог предсказать, когда перестанет наконец мучить его это наваждение. Может, присутствие этой леди сумеет хоть немного скрасить его одиночество и сможет вытеснить образ Катерины из его памяти…

— Так что со мной не так? — Маша, устав дожидаться, дернула его за рукав джемпера. — Куда вы смотрите, наконец?

— А? Ах да! С тобой, в принципе, все в порядке.

За исключением одной маленькой особенности.

Поправь меня, если я ошибусь… — Он почти виртуозно сманеврировал, отцепив ее руку от своего рукава, уложив ее ей на колено и пристроив радом свою ладонь: оно было голым, гладким и теплым.

Таким теплым, что мысли мгновенно приняли иное направление и он сказал совсем не то, что собирался сказать.

— Первое впечатление, которое ты производишь на мужчин, это жалость. Нет, не так. Сначала раздражение по поводу твоей беспомощности, а потом жалость и желание уберечь. Уверен, что соверши ты на самом деле преступление, тебе бы легко удалось избежать наказания. Поверить в твою виновность очень сложно, очень…

— Как и в твою! — крикнула вдруг звонко Маша, тяжело задышав и резким движением высвобождая свое колено. — Уверена, что сюда никто не приехал за туманами! Уверена, что каждый привез сюда с собой свою тайну и по большей части они ужасны! Вот вы.., ты!.. Ты сюда почему приехал?

Занимаешь привилегированное положение на заводе, однако каждый день наверняка ставишь отметку у коменданта!

— Наблюдательная… — задумчиво хмыкнул Володя, потирая пальцы, хранившие восхитительную упругость ее колена.

— Какую тайну ты оберегаешь? Что произошло в твоей шикарной жизни? Отчего ты оставил свою красавицу жену и укатил к черту на кулички? — Маша выслушала его замечание и продолжала кричать, всплескивая руками, с которых до самых локтей скатывались рукава широкого свитера. — Только последний идиот способен оставить такую женщину в одиночестве! Подобных красавиц не оставляют даже на день…

— Это она меня оставила, а не я. — Володя с грохотом поставил локоть на край стола, уложил на сжатый кулак щетинистый подбородок и задумчиво уставился на Марию. — Я никогда бы не посмел оставить ее. Никогда. Это она меня оставила. Просто взяла и ушла из моей жизни навсегда. И уже никогда и ни за что не вернется. Потому я и здесь.

Все просто.

— Чушь! Нельзя было так просто сдаваться! Когда-нибудь она все равно вернулась бы. Ты же любил ее. Любил?

— Больше жизни. Так, во всяком случае, мне тогда казалось. Казалось до тех пор, пока… — Он умолк, не отводя взгляда от ее раскрасневшихся щек.

— Она все равно вернулась бы!

— Ты не поняла. — Володя медленно, словно в кадре замедленной съемки, протянул к ней руку и легонько коснулся ее порозовевшего лица. — Ты очень-очень молода… Молода и прекрасна… И нужно совсем немного усилий, чтобы сделать это лицо совершенным.

Он принялся водить кончиком пальца по ее бровям, векам, овалу лица и контуру губ, слегка надавливая, приподнимая и поглаживая кожу, словно умелый скульптор, пытающийся придать несовершенной заготовке законченный вид.

Маша зачарованно молчала. Ее никто и никогда прежде не трогал именно так. Гладили, ласкали, тискали, принимая такой, как есть: невыразительной, блеклой и безнадежной. Пытаться что-то вылепить из ее внешности не пробовал никто и никогда, даже мать, поставившая на Машино будущее все свое состоятельное "я".

— Твои губы удивительной формы, — продолжал говорить Володя, взяв ее лицо теперь уже в обе ладони. — Такой нежной, непередаваемо нежной формы и цвета. Кажется, что тебя никогда и никто прежде не целовал. Это самообман… Конечно же, это самообман, но он прекрасен…

И он поцеловал ее. Без всякой предварительной подготовки и вступлений. Просто приблизил свое лицо к ее и, не отнимая своих рук от ее щек, долго и жадно поцеловал ее.

— Как тебя зовут? — спросила она, когда он отпрянул, тяжело и прерывисто дыша.

— Хорошенькое начало… — последовало его смущенное покашливание, и он запоздало представился:

— Владимир… Панкратов Владимир Николаевич. А ты Мария.

Он силился уловить какой-нибудь ответ на дне ее непроницаемо-темных глаз, но тщетно: там было сумрачно, как в омуте. Ни малейших намеков на лихорадочный блеск, разбуженный его прикосновением, ни трепета острых ресниц, таких прямых и длинных, что, кажется, уколешься. Стоит только прижаться щекой покрепче, и уколешься непременно, но она этого не хотела. Он понял сразу. По тому, как она целовалась, как просто, без эмоций отреагировала на его поцелуй. И как смело и выжидающе смотрела на него после всего этого.

— Да, я Мария. — Она шумно втянула в себя воздух и со злобной гримасой, мгновенно исказившей ее лицо до неузнаваемости, выпалила:

— Сидорова Марь Иванна. Как тебе это? Не слабо? Чуть лучше, конечно, чем Иванов Иван Иваныч, но тоже хорошо. Это для меня похлеще родимого пятна на щеке. Это епитимья, которую наложили на меня мои родители. И, наверное, именно из-за этого мне постоянно не везет! Только-только пытаюсь войти в нужную мне комнату, как непременно попадаю в другую, выход из которой непременно упирается в тридцать три тупика. Черт знает что!.. Что ты так смотришь на меня?!

Володя нехотя отвел глаза и быстро, словно боялся, что его перебьют, заговорил:

— Гм-м-м… Твоя теория относительно твоего имени ошибочна, поверь мне. Над каждым из нас тяготеет рок. Просто иной умеет его обойти, свернув в нужный момент, другой просто-напросто не заметит. Ну а такие вот, как мы с тобой, обречены всю жизнь тащить его досаждающую тяжесть. Сгибаться до самой земли, корчиться и кряхтеть… Потом пытаться все это сбросить с себя, но… Но мы обречены…

Она вдруг все поняла. Почему? Ни за что на свете она не смогла бы дать вразумительного ответа на этот вопрос. В какой-то непередаваемо краткий момент это ударило ей в голову, и она все поняла.

— Как давно умерла твоя жена?.. Ты убил ее?..

Володя не отпрянул, не вскинулся в гневном протесте, не накричал на нее. Его спина мгновенно прогнулась, превращая его молодое тренированное тело в жалкое немощное туловище нахохлившегося старца. Голова безвольно повисла меж поникших плеч, и тут он отчаянно замотал ею из стороны в сторону, скорбно выкрикивая:

— И ты туда же?! И ты тоже?! Как ты могла?!

Как ты могла подумать такое?! Ты!.. Которая прошла тот же путь, что и я! Да я любил ее! Любил даже тогда, когда узнал о ее изменах… Представляешь, она мне изменяла! Хотя это невозможно представить!..

— Это не так уж трудно, — Маша заметила, как уязвленно дернулся его подбородок, и поспешила утешить:

— Я не тебя имела в виду, а себя. Мой муж… Все дело в нем… Мой покойный муж считал делом чести трахнуть любую женщину, подошедшую к нему ближе, чем на пару метров. Он был… таким.., безупречно красивым.., мерзавцем… Боже, каким красивым было его тело! Его совершенное, гладкое тело в буграх мышц. Такого золотистого оливкового цвета, которое хочется гладить и ласкать бесконечно… Он любил, когда на него смотрели.

Когда им любовались… Представляешь, он заставлял меня присутствовать в ванной, пока он купается! Я могла делать что угодно: сидеть на стульчике и смотреть на него, чистить зубы, сушить волосы феном, но мое присутствие было для него обязательным. Сначала мне это нравилось, потом ничего, кроме боли, не причиняло. А однажды он рассмеялся мне в лицо, открыв совершенный по форме рот. Оскалил безукоризненные зубы в хищном оскале… И сказал мне, что трахнет мою мать… Что она осталась единственной женщиной в городе, которую он еще не трахнул… И я…

— И ты швырнула ему в ванну включенный фен?! — Спина Панкратова выпрямилась и натянулась тетивой, а руки впились в край стола, словно он боялся лишиться опоры и упасть, услышав ее ошеломляющий ответ.

Если бы он ее ударил, ей было бы легче. Но он произнес вслух то, что она больше всего боялась услышать.

Маша взвилась с табуретки, подскочила к нему вплотную, ухватила за плечи и начала трясти что было сил, громко вопя и брызжа слюной ему в лицо.

— Я не делала этого, понял? Я не делала этого!

Меня вызвали на улицу телефонным звонком! Кто-то позвонил и сказал, что на нашей машине сработала сигнализация. Он ударил меня пинком в зад и отослал во двор. Это был его «Форд Сьерра»! Как же! Его любимая тачка, почти новенькая. И он шлепнул меня мыльной ступней по заднице, оставив на ней мокрое пятно, и выгнал на улицу проверить, так ли это. А когда я вернулась, все уже.., все уже случилось! Он лежал, аккуратно уложив голову на подголовник и свесив свои умопомрачительные кисти в клочьях пены. Рот оскален… Глаза открыты… И фен… Он всегда был включен в розетку и висел на крючке. Там, с той стороны, где ноги. Теперь же фен плавал меж островков пены, а он.., он был мертв…

Володя встал, оторвал ее руки от своих плеч и крепко прижал к себе. Дрожащую, вопящую и брыкающуюся, пытающуюся вырваться из его рук и что-то доказать кому-то незримому за его спиной.

— Меня спасло от тюрьмы только то, что кто-то из соседей видел меня… И еще какого-то человека, выходившего из нашей квартиры в тот самый момент, когда я была во дворе и ублажала его машину, которая вопила и вопила и все никак не хотела униматься! Боже мой! Володя, это было так… так ужасно! Он был совершенно недвижим… Еще не заходя в ванну, я поняла: что-то случилось..

— Почему? — тихо шепнул он ей в ухо, легонько поглаживая ее спину, постепенно под его руками становившуюся податливой. — Потому что дверь была приоткрыта? А ты точно помнила, что запирала ее, так? Или потому, что он не распевал своих дурацких куплетов «Мама, а я доктора люблю…»?

— Нет. — Маша отстранилась и удивленно посмотрела ему в лицо. — Он все время пел: «Почему я водовоз…»

— Почему?

— Не знаю. Может, потому, что он занимался этим. Держал заводик по производству газированной воды и сбывал ее по торговым точкам области.

А.., твоя… Катенька.., она что же, пела про доктора?

— И еще про шофера и про летчика, который высоко летает и много денег получает. — Глубокие складки, вмиг обозначившиеся скобками вокруг его рта, сделали его лицо скорбным и жалким. Не говоря ни слова, он увлек Машу в комнату и, усадив на диван, крепко прижался к ее теплому боку. — Она совершенно не умела петь. Во всем остальном она была совершенна! Лицо, фигура, манеры, секс… Все, кроме пения. У нее абсолютно не было слуха, и меня это бесило. Особенно в те моменты, когда она собиралась невесть куда. На все мои вопросы о том, куда она собирается, она смеялась мне в лицо и отчаянно фальшивила про доктора… Это было.., так мерзко…

— Потому что ты знал обо всем?

— Да. Я все знал почти с самого начала. Их было много у нее. Я бы мог еще понять, если бы возникло чувство. Но всякий раз это происходило с совершенно случайными людьми. С каким-нибудь грязным пацаном на мойке машин или заправке.

Продавцом газет или разносчиком пиццы… Последнее время я опасался к ней прикасаться из боязни подхватить какую-нибудь заразу. Но эта дрянь всякий раз соблазняла меня! Я был слаб перед ней!

Очень слаб. И не могу до сих пор простить себе этого…

Он замолчал. Маша не спешила нарушать тишину, которую любила слушать.

Тоненько подвывая, крался во входную дверь ветер. Ранние сумерки за окном быстро линяли, уступая место чернильной темноте. Скоро на небе .должны были зажечься холодным неоновым светом первые звезды, и ощущение собственной заброшенности станет более острым. Так всегда бывало с ней прежде. Ветер, темнота и ледяной свет бесчувственных звезд, льющийся с небес.

Сейчас все было так и не так. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, и не говорили ни слова. Каждый думал о своем, но ощущения собственной изоляции пропало. Плечо человека, сидящего рядом, приятно согревало и дарило странное чувство защищенности. Казалось, с чего бы это?.. После таких-то обнажающих душу исповедей, которые каждый с надрывом выдергивал изнутри, и вдруг такое блаженное тепло…

За дощатой стеной вагончика громко заскрипел снег под чьими-то быстрыми шагами, кто-то заговорил на повышенных тонах, выматерился, и наваждение начало медленно таять, как свет уходящего дня за окном.

— Как она умерла? — решилась на вопрос Маша просто потому, что молчание становилось тягостным.

Володя тяжело вздохнул. Нашарил в темноте ее руку. Крепко стиснул пальцы и, уже не выпуская их, заговорил быстро, с болезненным надрывом:

— В тот день мы громко ссорились. Так громко, что соседи слева и справа облепили все заборы.

Я не выдержал и несколько раз ударил ее по щекам, при этом что-то орал. Помню плохо, но опять же все те же соседи заявили следователю, что я якобы грозился ее убить. Может быть… Может быть, и грозился, плохо помню. Короче, все произошло до безобразия банально. Такое повторялось и повторялось всегда. Катька выскочила из дома вся в слезах. Кто-то видел на ее лице кровь. Я не заметил.

Я ничего не мог видеть после того, как она надела короткое платье на голое тело… Она села в машину и, стартанув с места, умчалась в неизвестном направлении. Я напился и уснул. Разбудил меня Гарик.

— Кто это? — встрепенулась Маша, замерев от странного чувства, толчками бьющегося в сердце оттого, с какой нежностью он перебирал ее пальчики.

— Это мой самый лучший и надежный друг.

Адвокат — по совместительству — в моей компании. Мы с ним со школы вместе, и только благодаря его таланту я здесь, а не на нарах. Он разбудил меня и надавал по мордасам. Орал на меня и плакал. Это точно запомнилось. Так странно было видеть его в слезах… Потом обнял меня и начал что-то говорить про Катьку. Я с трудом соображал тогда.

Потом заявились менты и все расставили по своим местам… Катька врезалась в опору моста на скорости сто километров в час — отказали тормоза.

Потом оказалось, что кто-то специально вывел их из строя. Гарик чуть из собственной шкуры не выпрыгнул, доказывая всем, что я ни за что не смог бы этого сделать, потому что ни черта не смыслил во внутренностях машины. Приводил кучу доводов, толпу свидетелей, утверждавших то же самое.

Потом раскопал копию счета из автосервиса, где Катька якобы ремонтировала машину. Тут еще механик, который занимался ремонтом, бесследно исчез. Его характеризуют как нерадивого, и обвинение в предумышленном убийстве с меня снимают. Но труп есть, дело заведено, значит, должен кто-то отвечать. Ушлый следопыт поперся по соседям, те в один голос вещали про нашу ссору, ну и…

И инкриминировали мне статью о нанесении телесных повреждений средней тяжести, в результате которых жертва была в аффектном состоянии, что повлекло за собой ее смерть. Два года выселок. И вот я здесь… Это конец моей истории, Маш. Вернее, он намечался на следующий месяц.

— Как это?

— Витебский… Ты должна знать его… — Володя вытянул руку в сторону и зашарил по стене, щелкнул чем-то, и мягкий оранжевый свет залил комнату. — Мое дело о досрочном освобождении должно было быть представлено на рассмотрение сегодняшним утром. Ведено было залечь на дно и не двигаться, пока все не будет решено. Залег…

— Я не просила… — начала было Маша, виновато покраснев до остреньких стрелок черных ресниц.

— Тс-с, теперь уже поздно. — Он приложил палец к ее губам и опять, как в кухне, начал медленно обводить их контур. — Говорить о чем-то уже поздно. Изменить уже ничего нельзя. Пусть все идет так, как должно… Пусть?.. Маша, не молчи! Скажи мне…

Ее сердце сделалось огромным, как резиновый шар. Оно заполонило собой все внутри. Билось в горле, заставляя ее захлебываться воздухом, который пытался ухватить ее широко раскрытый рот.

Стучало в висках, груди, животе, заставляя внутри все клокотать и мучительно сжиматься. Глаза ее были широко раскрыты, но она не видела ничего, кроме огромного светящегося абажура теплого апельсинового цвета. Даже его лицо исчезло куда-то, только этот теплый, мягкий, обещающий надежду свет…

Все было ново, неузнаваемо, недоказуемо и… бесполезно. Их отношения, которых, в сущности, не было и не должно было быть. — Которые начались на пустом и грязном месте и которым скорее всего не суждено было перерасти во что-то большое и прекрасное. Сиплое, сдавленное дыхание друг друга. Шепот, скорее похожий на тоскливый шорох засохшего тростника. Руки, переплетающиеся и тискающие ноющую плоть, обречено ищущие спасения в нем — другом…

Боже, как ей было сладко и больно. Больно и сладко… Такая тоска от наслаждения, которым она едва не захлебнулась, что Маша, не выдержав, разрыдалась на его плече, когда все кончилось.

Володя расслабленно погладил ее мокрую щеку и еле слышно пообещал:

— Все будет славно, Машка, не плачь. Вот увидишь, мы со всем справимся.., вдвоем…