Пока бесконечные и бессмысленные раздумья на эту тему занимали мой мозг, я продолжал пристально исследовать сгустившиеся во дворе тени.

Я сидел у окна, рассеянно размышляя над тем, почему так тихо ведет себя Смит на своем посту, и вдруг ощутил присутствие некоего стройного тонкого человека у арок справа. Открытие это я сделал полубессознательно, и оно почему-то не удивило меня. Я просто наблюдал за расплывчатой фигурой в тени и не находил ничего интересного или значительного в том, что некто стоит во дворе внизу и смотрит в мое окно.

Я не в силах объяснить состояние своего рассудка в тот момент, это полное безразличие, столь отличное от чувства ужаса, посетившего меня совсем недавно. До сего дня я не могу восстановить тогдашнее свое умонастроение по веским причинам, в то время совершенно мне непонятным.

То Зарми стояла во дворе и смотрела в мое окно! Я молча наблюдал за ней. Почему я молчал? Почему не предупредил Смита о близком присутствии человека из окружения доктора Фу Манчи?.. Лишь позже странность моего поведения стала отчасти понятной.

Зарми подняла руку и поманила меня к себе, а потом отступила назад, обнаруживая присутствие еще одного человека, до сих пор скрывавшегося в густой тени под аркой. Вторая фигура медленно выступила вперед, и я узнал в ней мандарина Ки Минга.

Его появление я воспринял с интересом, но со своего рода безличным интересом — так я мог бы наблюдать за появлением очередного героя спектакля на сцене театра. Несмотря на тусклое освещение, я отчетливо разглядел благородный облик мандарина. Но не испытал ровным счетом никакого волнения: чувство сонного удовлетворения охватило меня. Я поймал себя на мысли о том, что хорошо бы Найланд Смит не нарушил своим вторжением моих грез!

Какие завораживающие картины проходили перед моими глазами! Вся драма с участием Фу Манчи разворачивалась перед моим мысленным взором, начиная с момента первой моей встречи с желтым доктором. Снова участвовал я в сцене, имевшей место два или более года назад, снова врывался в курильню Шень Яна и оказывался лицом к лицу с Фу Манчи. Он сидел передо мной в простом желтом халате (почти такого же цвета, как и его сухое безволосое лицо), поставив локти на грязный стол и подперев острый подбородок костлявыми длинно-палыми кистями. Вновь смотрел я в его пронзительные глаза — узкие, чуть раскосые; яркие, по-кошачьи зеленые глаза, которые изредка подергивались жуткой пленкой, словно глаза какой-то фантастической птицы…

Так начались мои видения — и дальше шаг за шагом я прошел через всю историю нашего знакомства и пережил каждый ее эпизод, значительный и незначительный. Подобные ретроспективные картины разворачиваются в мозгу утопающего человека.

С ужасной, но завораживающей живостью увидел я перед собой Карамани, свою потерянную любовь. Она предстала передо мной, сначала закутанная в манто с капюшоном; подобное цветку, лицо ее с сияющими черными глазами было обращено ко мне; потом я увидел возлюбленную в полупрозрачном восточном одеянии рабыни и, наконец, в цыганском наряде.

Вновь проживал я горькие и сладкие мгновения своей жизни, вновь проходили передо мной часы тревожного ожидания, и дни бесполезных бдений на посту, и длинные месяцы того первого лета, когда несчастная любовь пришла ко мне; и дальше, дальше разворачивалась передо мной бесконечная череда картин. Вновь проживал я целые годы под тем ужасным желтым облаком. И искал по всему Египту Карамани и вновь испытывал скорбь от потери возлюбленной. Время перестало существовать для меня.

По истечении этих мучительных лет состоялась, наконец, моя встреча с мандарином Ки Мингом в комнате с золотой дверью. Но с этого момента мои воображаемые приключения приняли новый оборот. Я снова сидел на скамье, покрытой красным ковром, и ошеломленно внимал спокойным речам мандарина. Снова поддался я очарованию сей незаурядной личности и снова, закрыв глаза, согласился следовать из комнаты за провожатым.

Но внезапно страшное сомнение пронзило мой мозг, когда я переступил порог. Рука, державшая мою руку, была костлявой и когтистой. Я нащупал невероятно длинные ногти — подобные ногтям погребенных в черные века вампиров!

С трудом подавив вопль ужаса, я открыл глаза, забыв о данном несколько мгновений назад обещании, и взглянул в лицо своего провожатого!

Это был доктор Фу Манчи!

Никогда прежде — ни во сне, ни наяву — не испытывал я чувства, подобного тому, какое сейчас охватило меня. Я решил, что то пришла моя смерть! Вечность, целую вечность смотрел я в неподвижное ужасное лицо, в эти неестественно зеленые глаза. Затем я вырвал руку из цепкой руки китайца и отпрыгнул назад.

В этот миг я чудесным образом перенесся от порога комнаты с золотой дверью в нашу квартиру в доме рядом с Флит-стрит. Я полностью пришел в себя (так по крайней мере мне показалось) и осознал, что заснул на посту и видел странный сон… но я осознал и еще одно: присутствие в комнате некоего враждебного существа!

Схватив со стола пистолет, я резко обернулся. Подобный злому джинну из арабской сказки, доктор Фу Манчи стоял передо мной, окутанный легкой дымкой, и пристально смотрел на меня!

Я молниеносно поднял пистолет, прицелился в высокий выпуклый лоб и выстрелил! С такого близкого расстояния я никак не мог промахнуться… и в самый момент выстрела пелена тумана рассеялась и черты лица Фу Манчи, как по волшебству, изменились. Передо мной стоял не китайский доктор, в чей лоб я продолжал направлять пистолет и в чей мозг только что всадил пулю: передо мной стоял Найланд Смит!

Ки Минг с помощью нечестивого искусства лам из Рахё-Чурана вынудил меня убить своего лучшего друга.

— Смит! — хрипло прошептал я. — Боже милосердный, что я наделал? Что я наделал?

Я шагнул вперед, дабы поддержать падающее тело, но тут в глазах моих помутилось, и больше я ничего не помню.

— Теперь с ним будет все в порядке, — откуда-то издалека донесся до меня голос. — Когда он проснется, действие наркотика уже полностью прекратится. Возможны, правда, легкая тошнота и временные боли в мышцах…

Я с трудом открыл глаза. В висках мучительно стучало. Я лежал в постели, а рядом стояли Мердок Маккаб, известный токсиколог из госпиталя на Чаринг-кросс-роуд, и Найланд Смит!

— Ну вот, вам уже лучше! — весело воскликнул Маккаб. — Ну-ка, выпейте вот это.

Я сделал несколько глотков из стакана, который врач поднес к моим губам Я был слишком слаб для того, чтобы разговаривать или удивляться Найланд Смит смотрел на меня с тревогой, и лицо друга казалось серым и измученным в холодном свете раннего утра Маккаб обыденным тоном, действующим на меня лучше любого тонизирующего средства, задал мне несколько чисто медицинских вопросов, на которые я отвечал сначала с великим трудом, потом со все возрастающей легкостью.

— Да, — задумчиво сказал наконец врач. — Конечно, ничего нельзя утверждать наверняка, однако я склонен полагать, что вас одурманили каким-то наркотиком типа гашиша. Наиболее вероятным кажется мне препарат, известный в восточных странах под названием маагун, или барш. Он состоит из двух частей индийской конопли и опиума в смеси с черемицей и двумя другими ингредиентами, соотношение которых варьируется в зависимости от цели применения маагуна. Наркотик заставляет человека поддаваться внушаемым галлюцинациям и превращает его в послушный инструмент в руках гипнотизера.

— Вы понимаете, дружище? — взволнованно воскликнул Найланд Смит. — Вы понимаете?

Я слабо покачал головой и с трудом проговорил:

— Я застрелил вас. Я не мог промахнуться.

— Мистер Смит ознакомил меня с обстоятельствами дела, — вмешался Маккаб. — И я могу с уверенностью объяснить вам, что произошло в действительности. Конечно, все это кажется невероятным и совершенно фантастическим, но я сталкивался с подобными случаями в Египте, Индии и прочих восточных странах. Правда, в Лондоне никогда. Видите ли, доктор Петри, сначала вас привели к весьма искусному гипнотизеру, предварительно одурманив хорошей дозой маагуна. Безусловно, вам известны замечательные эксперименты психотерапевтов, проводимые в Сальпетриере в Париже. Следовательно, вы легко поймете меня, когда я скажу, что перед тем, как прийти в сознание в присутствии мандарина Ки Минга, вы уже посредством гипноза получили от него инструкции к действию. К выполнению инструкций вы должны были приступить либо в какое-то определенное время, должным образом запечатленное в вашем одурманенном мозгу, либо по какому-то сигналу…

— По сигналу, — отрывисто заметил Найланд Смит. — Ки Минг стоял во дворе внизу и смотрел на окно.

— Но ведь я-то мог находиться и не у окна в тот момент, — запротестовал я.

— А в этом случае, — отпарировал Смит, — он бы тихо заговорил с вами через щель почтового ящика на двери.

— По его сигналу вы мгновенно погрузились в прерванный транс, — продолжал Маккаб, — и в соответствии со внушенными вам ранее вечером указаниями вас искусно подвели к тому, что вы выстрелили в мистера Смита, — не знаю, за кого именно приняв его. Мне пришлось расследовать подобный случай в Симле, когда хитматгар — наиболее преданный слуга — зарезал своего хозяина, действуя в состоянии транса по указаниям некоего факира, которого упомянутый хозяин имел глупость выпороть. Злосчастный факир заплатил за преступление жизнью: хитматгар застрелил его десятью минутами позже.

— Мне не удалось поймать Ки Минга, — резко сказал Смит. — Он растаял словно тень. Но мандарин разыграл козырную карту — и неудачно. С этого времени он обречен, и ему известно это! О! — воскликнул мой друг, заметив удивленное выражение моего лица. — Я сразу заподозрил в этом деле какую-то хитрость из арсенала лам и, неукоснительно придерживаясь инструкций Ки Минга, строго контролировал ваши действия.

— Но Смит… Я же застрелил вас. Промахнуться с такого расстояния я никак не мог.

— Согласен. Но вы слышали звук выстрела?

— Звук выстрела? Я был слишком ошеломлен… слишком потрясен случившимся…

— Никакого выстрела не было, Петри. Я имею некоторое представление об индо-китайском коварстве и обратил внимание на странное выражение ваших глаз. Поэтому я предусмотрительно разрядил ваш браунинг.

ГЛАВА XXX

МЕДУЗА

Судебные дела, связанные с наследством умершего дальнего родственника, потребовали моего срочного отъезда из Лондона в течение последующих суток после описанных выше событий, — именно в то время, когда Лондон являлся для меня средоточием вселенной. Когда ситуация с наследством разрешилась благоприятным для меня образом, я обнаружил, что в случае удачи успею еще попасть на скорый поезд до столицы. В тесном окружении носильщиков, служащих отеля и таксистов я отбыл на станцию… и оказался на платформе в тот самый момент, когда кондуктор поднял зеленый флаг!

— Вы опоздали, сэр! Будьте любезны отойти в сторону!

Контролер за барьером протянул руку, пытаясь остановить меня. Лондонский экспресс медленно отходил от платформы. Но моя решимость отбыть в город именно этим поездом и никаким другим помогла мне преодолеть все препятствия. Ведь в противном случае мне пришлось бы ждать до следующего утра!

Я бросился за барьер, приведя изумленного контролера в растерянность и тем самым не дав ему возможности помешать мне, и побежал по платформе. Множество рук пыталось задержать меня, и седовласый служитель загородил мне дорогу. Но я увернулся от всех по очереди, сбил с ног огромного негра в шоферской форме и поравнялся, наконец, с купе первого класса, окно которого было раскрыто.

Под хор возбужденных голосов я зашвырнул саквояж в окно, прыгнул на подножку и повернул дверную ручку. Поезд находился уже в опасной близости от тоннеля, но я успел отворить дверь и впрыгнуть в вагон. Затем за какую-то долю секунды я захлопнул дверь и, обливаясь потом, упал на сиденье. Мне смутно показалось, что чернокожий шофер, оправившись после падения, бежал за мной до самого конца платформы. Но, достигнув своей цели, я не испытал ни малейшего угрызения совести при мысли о собственном возмутительном поведении. Поезд влетел в тоннель, и я испустил облегченный вздох.

В то время, когда Карамани находилась в руках Си Фана, деловое путешествие на север я предпринял с крайней неохотой. Найланд Смит написал мне единственный раз за время моего краткого отсутствия, и письмо его вызвало у меня еще более острое желание вернуться и вновь выступить против Желтой организации, поскольку в письме мой друг прозрачно намекал на то, что ему удалось все-таки обнаружить прочную ниточку, ведущую к штаб-квартире Си Фана.

Наконец я заметил, что нахожусь в купе не один, а с попутчицей, которая сидела в дальнем углу напротив.

Под свободным дорожным пальто угадывались изящные линии гибкой стройной фигуры. Густая вуаль скрывала лицо женщины. Причина негодования чернокожего шофера теперь стала мне понятной: на окне купе висела табличка «Занято».

Я бросил взгляд на соседку. Женщина наблюдала за мной сквозь частую сетку вуали, очевидно, ожидая извинения.

— Мадам, — сказал я, — надеюсь, вы простите неуместное вторжение в ваше купе, но мне жизненно необходимо попасть в Лондон этим поездом.

Женщина склонила голову — едва заметно и очень холодно — и отвернулась в сторону.

Нежелание общаться со мной казалось настолько же очевидным, насколько непоправимым был мой проступок. И я не чувствовал себя вправе обижаться на поведение соседки. Посему, попытавшись прогнать мысль о случившемся из головы, я поставил саквояж на полку и, развернув газету, постарался занять свое внимание новостями мировой жизни.

Попытка отвлечься оказалась не вполне удачной, и мысли мои постоянно возвращались к Си Фану, зловещей тайной организации, во власти которой находился самый для меня дорогой на свете человек, к доктору Фу Манчи, темному гению, направлявшему течение моей судьбы, и к Найланду Смиту, стоявшему стеной между белой расой и сокрушительным приливом желтых орд.

Я непроизвольно вздохнул в очередной раз и, подняв взор… встретился со взглядом двух невыразимо прекрасных глаз.

Никогда прежде не доводилось мне видеть ничего подобного. Темные очи Карамани были красивы и восхитительны; глаза доктора Фу Манчи — зловещи и незабываемы. Но глаза моей попутчицы производили впечатление просто ошеломляющее: едва ли на свете нашелся бы человек, способный вынести этот взгляд — взгляд Медузы Горгоны!

Поскольку в недавнем прошлом мне довелось смотреть в кроткие глаза мандарина Ки Минга, способного успешно соперничать со знаменитым графом Калиостро в феноменальных способностях внушения, то теперь я многое знал о силе человеческого взгляда. Но взгляд женщины напротив глубоко поразил мое воображение. Длинные, миндалевидные, осененные тяжелыми матово-черными ресницами глаза ее под дугообразными бровями безукоризненного рисунка странно сверкали, словно в глубине их полыхал некий жуткий колдовской огонь. То были глаза какого-то прекрасного дикого зверя, а не простой женщины.

Обладательница их теперь откинула дорожную вуаль назад, открыв по-восточному смуглое овальное лицо с тонким орлиным носом и полными красными губами, обрамленное густыми тускло-золотыми кудрями. Сверхъестественный взгляд соседки на мгновение встретился с моим, затем женщина быстро опустила ресницы и откинулась на подушки с томной грацией, наводящей на мысль скорее о Востоке, нежели о Западе.

Полы длинного пальто ее слегка раздвинулись, и я с удивлением заметил, что подбито оно леопардовым мехом. Одна рука попутчицы, без перчатки, покоилась на подлокотнике — узкая, изящная рука цвета слоновой кости со странным древним кольцом на указательном пальце.

Женщина принадлежала явно не к европейской расе, однако я затруднился отнести ее к какой-либо известной мне восточной народности. Честно говоря, я ни разу не встречал никого, хотя бы отдаленно похожего на нее. Она казалась подходящей хозяйкой для огромного негра, с которым я столкнулся на перроне.

Я попытался посмеяться над собой, глядя в окно на залитые лунным светом пейзажи Но загадочная личность единственной моей соседки не давала мне покоя, и я еще раз быстро взглянул в ее сторону, как раз вовремя, чтобы увидеть, как она поспешно отводит взгляд прочь от меня, и вновь испытать сверхъестественное очарование этого мрачно пылающего взгляда.

Длинная узкая рука женщины вновь привлекла мое внимание: зеленый камень в кольце странно контрастировал с теплым желтоватым оттенком кожи.

То ли необычный облик попутчицы, то ли слабый аромат ее духов вызвали в моем воображении образ убранного цветами алтаря, с которого поднимался легкий дым фимиама во славу какого-то языческого бога.

Тщетно убеждал я себя в том, что просто нервы мои расстроены, тщетно стыдил себя за недостойную слабость Экспресс мчался через залитую лунным светом Англию, оставляя позади станцию за станцией. Я постоянно ощущал себя объектом тайного наблюдения и с каждой минутой нервничал все больше.

С явным усилием я заставил себя неотрывно смотреть в окно. Когда же с великим трудом я прогнал из головы мучавшие меня неуместные мысли и украдкой бросил взгляд через купе, то с невыразимым облегчением убедился, что попутчица моя вновь опустила вуаль.

Вуаль оставалась опущенной до самого конца путешествия. Однако в течение всего последующего часа я продолжал испытывать странные ощущения, о которых впоследствии никогда не мог вспоминать без дрожи ужаса. Казалось, я находился не в обычном купе железнодорожного состава, а в пещере Кумской Сивиллы.

Если бы мне удалось заговорить с таинственной незнакомкой, произнести несколько обыденных слов, то колдовские чары наверняка рассеялись бы. Но по какой-то сверхъестественной причине, никоим образом не связанной с холодным отпором, полученным мной в самом начале путешествия, я начисто лишился дара речи. В течение часа (самого длинного в моей жизни) мой мозг подвергался скрытому наблюдению и исследованию. Казалось, я отчаянно сопротивлялся некоей таинственной силе, которая пыталась завладеть моим сознанием, подавить мою индивидуальность и подчинить меня чужой воле.

В какой мере это соответствовало действительности, а в какой являлось болезненными фантазиями мозга, измученного постоянным противостоянием Желтой организации, я не знаю и по сей день. Но вы, читающие мои записи о нашей великой борьбе с доктором Фу Манчи и его приспешниками, сможете в дальнейшем судить сами.

Когда наконец поезд начал замедлять ход и стойки платформы замелькали за окном, какими желанными показались мне дым, и блеск фонарей, и приглушенный шум занятого своими делами Лондона!

Огромный негр — двойник сбитого мной с ног шофера — открыл дверь купе и одарил меня взглядом, одновременно враждебным и изумленным. Женщина же, закутавшись в пальто, спокойно поднялась с места.

Она потянулась за маленьким кожаным саквояжем на полке, и свободный рукав пальто соскользнул вниз, обнажив голую руку цвета слоновой кости — нежную и безупречной формы. Прямо под локтем ее охватывал странный браслет в виде змеи, в тускло-зеленых глазах которой теплился скрытый огонь.

Затем женщина вышла.

— Ну, слава Богу! — пробормотал я, чувствуя себя новым Данте, выбравшимся из ада.

Выходя из здания вокзала, я мельком увидел серую фигуру, садившуюся в автомобиль, за рулем которого сидел чернокожий шофер.

ГЛАВА XXXI

МАРТЫШКА

Часы пробили половину первого ночи, когда я покинул здание вокзала и, застегнув пальто и надвинув на лоб мягкую шляпу, направился к углу Гайд-парка.

Я отклонил предложения нескольких таксистов и решил часть пути до дома пройти пешком, дабы несколько улеглось лихорадочное волнение.

Я уже стыдился нелепых страхов, охвативших меня во время путешествия, но мне хотелось поразмышлять спокойно, проанализировать свое настроение, и полночная тишина площадей, лежащих по дороге к Гайд-парку, как нельзя более подходила для этой цели.

Невыразимое наслаждение может найти в одиноких прогулках по Лондону в короткие часы апрельской ночи человек, склонный к удовольствиям такого рода. Оценить таинственность пустынного спящего города, почувствовать его величие может лишь человек, свободный от необходимости находиться вне дома в эти часы. Бродяга, дежурный полицейский и владелец ночного кафе знают больше простых людей о спящем Лондоне, но о романтике этих тихих часов они не имеют и представления, ибо романтика отступает перед необходимостью.

Я же мог остро чувствовать аромат тайны, обволакивающий самую заурядную улицу после того, как стихнет на ней шум транспорта, — в те часы, когда лишь изредка шаги одинокого пешехода или шум автомобиля нарушают тишину спящего города. Занятый сокровенными своими мыслями, я находил невыразимое наслаждение в прогулке по пустынным тротуарам, и в созерцании причудливых пейзажей и странных картин, возникающих под покровом ночи в каждом большом городе. Я знавал молчание пустынь, но молчание Лондона завораживает не меньше.

Тот, кому довелось когда-либо, по делу или просто так, проходить маршрутом, каким шел я в ту памятную ночь, должен помнить, что на углу каждой из площадей установлены черные щиты с объявлениями жилищных агентов.

В тени такого щита я остановился на мгновение и неторопливо вытащил из портсигара сигару. Судя по объявлениям, на юго-западном углу площади пустовало очень много домов, и я из чистого любопытства решил прогуляться немного в ту сторону. Из входной двери углового дома и из окон длинной оранжереи над крыльцом на тротуар лился свет.

Все остальные выходящие на площадь окна оставались темными — посему понять, какой дом пустует, а какой заселен, не представлялось возможным. Я стоял словно на улице Помпеи или Фив, — улице давно мертвого города. Роясь в карманах в поисках спичек и рассеянно озираясь по сторонам, я дал волю своему, воображению и принялся размышлять о том, что наступит в далеком будущем день, когда какой-нибудь ученый из неизвестной будущей страны будет стоять на том самом месте, где сейчас стою я, и пытаться по виду руин воссоздать в уме образ типичной лондонской площади. Подул легкий ветер, и щит над моей головой скрипнул в тот момент, когда я поднес горящую спичку в сложенных чашечкой ладонях к сигаре.

Внезапно за моей спиной прозвучал короткий свист!

Я молниеносно обернулся, уронив спичку на тротуар. Ни одного фонаря не светилось поблизости от меня, и дом рядом казался пустующим. Я стоял, вглядываясь в темноту, откуда донесся таинственный звук.

Потом послышался шум приближающегося автомобиля, и такси, вывернув из-за угла с северной стороны площади, проехало мимо. Я смотрел, как оно заворачивает за угол дальнего здания. Скоро гул мотора стих вдали, и во вновь наступившей тишине повторился короткий свист!

На сей раз я похолодел от страха. Звук сей казался странным, непохожим на свист человека: в нем слышалась какая-то насмешливая нотка, странным образом наводящая ужас.

Напряженно прислушиваясь и не сводя взгляда со входной двери пустующего здания, я зажег следующую спичку, толкнул железные ворота и направился к крыльцу, загораживая слабый трепещущий язычок пламени ладонью. В этот момент вновь раздался свист, но теперь в некотором отдалении, слева от крыльца и как будто откуда-то с земли.

Краем глаза я успел заметить какое-то неясное шевеление возле ступеней, но тут спичку задуло порывом ветра, поскольку движениям моим сильно мешал саквояж. Однако, вспомнив, таким образом, о наличии у меня саквояжа, я вспомнил и о находящемся в нем фонарике. Я быстро вытащил его и, обогнув крыльцо, направил луч света в узкий проход, ведущий за дом.

Там спиной ко мне сидела маленькая мартышка — она смотрела на меня через плечо и сердито свистела!

Я судорожно задохнулся, словно к горлу мне приставили острие шпаги. Один вид мартышки на улице Лондона поверг бы в изумление и растерянность любого человека, но (если только меня не ввело в заблуждение вполне понятное предубеждение) обезьянок именно этой породы особенно любил доктор Фу Манчи!

В душе моей начало нарастать волнение, отчасти смешанное со страхом.

Гайд-парк находился неподалеку, дело происходило почти в самом центре Лондона, однако, возможно, где-то поблизости таилось в засаде, наблюдая за мной, великое и злое существо, которое мечтало стереть с лица земли всю белую расу!

Скорчив комичную гримаску и испустив последний переливчатый свист, маленький зверек выпрыгнул из луча света.

Внезапное исчезновение мартышки вернуло меня к действительности и напомнило о необходимости дальнейших действий.

Я быстро прошел по узкому проходу и очутился в маленьком квадратном дворике как раз в тот момент, когда обезьянка прыгнула в какую-то яму в земле перед подвальным окном.

Шагнув к краю ямы, я посветил вниз. Я увидел на дне сухие листья, обрывки бумаги, разнообразный мусор, но мартышка как в воду канула. Потом я заметил, что почти все стекла в подвальном окне разбиты. Из темноты подвального помещения до меня донеслась пронзительная болтовня зверька.

Я снова заколебался. Что может скрываться в темноте?

Отдаленный автомобильный гудок перекрыл глухое урчание мотора, которое является единственным видом тишины, известным городскому жителю.

Зажав незажженную сигару в зубах, я поставил саквояж на землю и спрыгнул в яму перед разбитым окном. Поднять раму оказалось делом нескольких секунд, и по истечении их я обвел помещение лучом фонаря.