Помню, что, возвращаясь на европейский берег, я думал: а что, если насильно поцеловать какую-нибудь женщину на пароходе? Потом сделаю вид, будто просто обознался. Однако, хотя я и не слишком разборчив, вокруг себя я не видел ни одной женщины, ради которой можно было бы решиться на такое. В другие периоды жизни меня тоже, бывало, охватывало безнадежное и горькое ощущение, будто переполненный людьми Стамбул пуст, абсолютно пуст, – но никогда это ощущение не было столь сильным, как в тот день.

Я долго брел по мокрым тротуарам. Придет время, я стану знаменитым и смогу получить в этом пустом, абсолютно пустом городе все, что захочу. Но в тот момент мне оставалось лишь отправиться в квартиру, где жили мы с матерью, открыть Бальзака в турецком переводе и утешиться чтением истории про бедолагу Растиньяка. Впрочем, книги я в то время, как и полагается турку, читал не ради развлечения, а в рассуждении узнать что-нибудь такое, что может пригодиться в будущем. Однако то, что пригодится в будущем, ничем, увы, не поможет в настоящем! Так что в комнате своей за запертой дверью я долго не усидел, пошел в ванную. Помню, как глядел там в зеркало и думал, что можно, на худой конец, поцеловать и самого себя, – а перед глазами снова и снова вставали лица актеров из того фильма (Джоан Беннетт и Дэн Дуриа). Точнее говоря, не лица, а губы.

Но даже самого себя я не мог поцеловать – разве что зеркало. Я вышел из ванной. Моя мать сидела за столом, заваленным выкройками и кусками шифона: какая-то богатая родственница нашей дальней родни заказала ей вечернее платье для свадьбы, и она торопилась успеть в срок.

Я начал что-то ей говорить, должно быть, рассказывал о том, чего я намерен добиться в жизни, о своих мечтах и будущих успехах, но мать слушала меня рассеянно, а может, и не слушала вовсе. Я понял, что могу говорить о чем угодно, это не важно, а важно то, что в субботу вечером я сижу дома и точу лясы с матерью. Во мне начал закипать гнев. В тот вечер мамины волосы были, не знаю уж почему, аккуратно причесаны, на губах – едва заметная помада, оттенок которой, напоминающий цвет красной черепицы, я помню до сих пор. Я замер, глядя на мамины губы, на ее рот, который, как говорили, был невероятно похож на мой.

– Что это ты так странно на меня смотришь? – спросила мать.

Последовало долгое молчание. Потом я двинулся к матери, но в двух шагах от нее остановился. У меня подгибались колени. Не подходя ближе, я изо всех сил заорал на нее. Что я кричал, теперь уже точно не помню, но, во всяком случае, между нами вспыхнула очередная безобразная ссора. Мы оба даже забыли о том, что нас могут услышать соседи. Это был один из тех моментов, когда человека уже ничто не сдерживает и он способен в гневе наговорить другому все, что угодно, а то и расколотить посуду или опрокинуть печку-буржуйку.

Наконец я заставил себя выскочить за дверь, оставив маму в слезах среди отрезов шифона, ниток и импортных булавок (первые турецкие булавки начала производить в 1976 году компания «Атлы»). До полуночи я бродил по городским улицам. Зашел во двор мечети Сулейманийе, перебрался через Золотой Рог по мосту Ататюрка, поднялся в Бейоглу. Меня обуял дух гнева и мести, я словно перестал быть самим собой, и тот, кем я должен был быть, преследовал меня.

В Бейоглу я зашел в первое попавшееся кафе – просто потому, что хотелось побыть среди людей. Но я ни на кого не смотрел, боясь встретиться взглядом еще с одним бедолагой, пытающимся как-то убить бесконечный субботний вечер, ибо такие люди сразу узнают себе подобных и презирают их. Вскоре ко мне подошли мужчина и женщина, видимо супруги, и мужчина начал что-то мне говорить. Кто же был этот седой пришелец из моих воспоминаний?

Это был тот самый мой старый приятель, чей дом я безуспешно пытался найти в Фенербахче. Он женился, работал в государственной железнодорожной компании, рано поседел, очень хорошо помнил наши лицейские годы. Бывает, встречаешься со старым знакомым, которого не видел много лет, и тот, чтобы показать жене или друзьям, какое интересное у него было прошлое, выставляет тебя на редкость интересным человеком и ведет себя так, будто у вас с ним есть какие-то необыкновенные общие тайны, а ты только диву даешься. Я, впрочем, не удивился, но и не стал подыгрывать ему и говорить, что по-прежнему веду ту жалкую и полную страданий жизнь, которая осталась у него в прошлом.

Помешивая ложечкой мухаллеби[86], хотя и не клал в стакан сахар, я рассказал, что давно женат, хорошо зарабатываю, что ты ждешь меня дома, а я вот, оставив свой «шевроле» на Таксиме, пришел сюда, чтобы купить по твоей просьбе тавукгёйсю[87]; мы живем в Нишанташи, и я мог бы подвезти их на своей машине, если нам по пути. Мой приятель поблагодарил, но отказался: он, оказывается, по-прежнему живет в Фенербахче. Он стал расспрашивать о тебе – сначала нерешительно, но потом, когда я сказал, что ты «из хорошей семьи», любопытство взяло верх: ему очень хотелось показать своей жене, что у него есть знакомые в «хороших семьях». Я не стал его разочаровывать и заметил, что он наверняка должен тебя помнить. Он, конечно же, с удовольствием вспомнил и попросил передать тебе свое глубочайшее почтение. Выйдя из кафе с пакетом тавукгёйсю в руках, я на прощание расцеловался сначала с ним, а потом, как это делали в фильмах вежливые европейцы и американцы, и с его женой. Какие странные вы люди, мои читатели, в какой удивительной мы живем стране!

Глава 13

Смотри, кто пришел!

Мы должны были встретиться гораздо раньше.

Тюркян Шорай[88]

На шоссе, куда спустился Галип от дома бывшего мужа Рюйи, ему не удалось поймать машину. Междугородные автобусы даже не думали снижать скорость и с непреклонным видом проносились мимо. Галип решил дойти пешком до железнодорожной станции Бакыркёй. Путь до станции, с виду напоминавшей обшарпанный холодильник, из тех, что бакалейщики используют в качестве витрины, был неблизким. Пока Галип, увязая в снегу, добрел туда, он успел несчетное количество раз представить себе, как находит Рюйю. Они возвращаются к своей обычной жизни, причина «ухода» Рюйи, оказавшаяся очень простой и понятной, почти забывается – но даже в этой воображаемой жизни Галип никак не смел сказать Рюйе, что встречался с ее бывшим мужем.

Поезд подошел через полчаса. В вагоне рядом с Галипом уселся старик, которому хотелось поговорить, и рассказал историю, случившуюся сорок лет назад в такую же холодную зимнюю ночь. Шла война, в которую, как ожидали, могла вступить и Турция; страна переживала тяжелые времена. Старик тогда служил в армии, его кавалерийская часть стояла в одной деревушке во Фракии и страдала от нехватки провианта. Однажды утром, получив секретный приказ, часть выдвинулась из деревни и после целого дня пути приблизилась к Стамбулу, однако в город сразу не вошла: солдатам было велено ждать наступления ночи на холме над Золотым Рогом. Когда жизнь в городе замерла, они въехали на темные улицы, в тусклом свете притушенных фонарей провели своих лошадей по обледеневшей брусчатке и сдали их на скотобойню в Сютлюдже. Старик описывал кровавую сцену забоя, рассказывал, как вываливались из распоротых лошадиных животов внутренности, словно пружины из кресла с треснувшей обивкой; как остолбенело смотрели животные на свои кишки, лежащие на окровавленном полу; как злились мясники; как уходили пешком из города солдаты, тихо, словно пытающиеся скрыться преступники, и в их глазах была та же тоска, что и в глазах ждущих своей очереди лошадей… Шум поезда заглушал слова, и Галипу приходилось изо всех сил напрягать слух.

На площади перед вокзалом Сиркеджи не было ни одной машины. Галип решил было дойти до своей конторы и переночевать там, но тут заметил такси, которое разворачивалось, очевидно, чтобы подобрать его. Такси, однако, остановилось значительно раньше, и черно-белый человек с портфелем в руке, словно явившийся из черно-белого фильма, открыл дверцу и сел в машину, которая тронулась с места, но перед Галипом снова затормозила. Шофер сказал Галипу, что они с бей-эфенди[89] могут подвезти его до Галатасарая. Галип сел в такси.

Выходя в Галатасарае, он пожалел, что так и не перемолвился с человеком из черно-белого фильма ни единым словом. Когда они проезжали через Золотой Рог, Галип, глядя на пришвартованные к мосту пустые пассажирские пароходы с включенными огнями, думал, не сказать ли попутчику: «Бей-эфенди, однажды, много лет назад, в такую же снежную ночь…» Словно главное было начать, а там он спокойно рассказал бы свою историю до самого конца, и черно-белый человек с интересом ее выслушал бы.

Пройдя мимо кинотеатра «Атлас», Галип остановился перед витриной магазина женской обуви (у Рюйи был тридцать седьмой размер), и тут к нему приблизился невысокий щуплый человек с портфелем из кожзаменителя, какие обычно носят сборщики платы за газ, и в пиджаке, застегнутом на все пуговицы, как пальто.

– Как вы относитесь к звездам? – спросил незнакомец.

Галип подумал было, что имеет дело с коллегой того предприимчивого субъекта, который в ясные ночи устанавливает на площади Таксим телескоп и за сто лир дает любопытствующим посмотреть на звезды, но незнакомец достал из портфеля фотоальбом, начал его перелистывать – и Галип увидел отпечатанные на хорошей бумаге фотографии турецких кинозвезд. Но что это были за фотографии!

Хотя нет, конечно же, для снимков позировали не сами знаменитые актрисы, а похожие на них женщины в тех же костюмах и украшениях, а главное – точь-в-точь копирующие их позы, манеру держаться, курить, округлять губы или выпячивать их, словно для поцелуя. Каждая страница посвящалась какой-то одной звезде: сверху значилось ее имя, вырезанное из газетного заголовка, посредине – цветная фотография, взятая из какого-нибудь журнала, а вокруг нее – снимки копирующей звезду женщины в разных соблазнительных позах.

Увидев, что Галип проявил интерес к фотографиям, щуплый человек с портфелем увлек его на узкую безлюдную улочку, ведущую к кинотеатру «Йени-Мелек», и вручил ему альбом – полистай, мол, сам. При свете, идущем от странной витрины, где на тонких нитях были подвешены руки в перчатках, ноги в чулках, зонтики и сумки, Галип внимательно рассматривал фотографии. Вот Тюркян Шорай пляшет, задирая цыганскую юбку намного выше колен, и устало курит; вот Мюжде Ар очищает банан, озорным взглядом смотрит в камеру, дерзко смеется; вот Хюлья Кочйигит в очках зашивает снятый бюстгальтер, низко наклоняется, моя посуду, а потом горько и безутешно плачет. Щуплый человек, смотревший на Галипа не менее внимательно, чем тот – на фотографии, вдруг решительно, словно школьный учитель, застукавший ученика за чтением неподобающей книжки, выхватил альбом у него из рук и запихнул в портфель.

– Отвести тебя к ним?

– А где они?

– Ты похож на приличного человека, идем.

Пока они шли переулками, владелец фотоальбома настойчиво выспрашивал у Галипа, кто ему больше всего понравился, и тот наконец сказал, что Тюркян Шорай.

– Она настоящая! – прошептал человек с портфелем, словно делясь тайной. – Она обрадуется, ты ей тоже очень понравишься.

Неподалеку от полицейского участка Бейоглу они зашли в старый каменный дом, над дверью которого висела табличка «Друзья». Внутри, в полутемном помещении на первом этаже, пахло пылью и тряпками. Швейных машинок и рулонов ткани видно не было, но Галипу почему-то захотелось произнести вслух: «Швейная мастерская „Друзья“». Провожатый открыл высокую белую дверь, и они вошли в другую, ярко освещенную комнату. Тут Галип вспомнил, что надо заплатить сутенеру.

– Тюркян! – позвал тот, пряча деньги в карман. – Тюркян, смотри, Иззет пришел, хочет с тобой поговорить!

Две женщины, игравшие в карты, улыбаясь, обернулись к Галипу. Обстановка комнаты напоминала старые, обшарпанные театральные декорации; воздух был спертый и сонный, как бывает в помещениях, отапливаемых печкой с плохо прочищенной трубой; убаюкивающе пахло духами, и пульсировал утомительный для слуха ритм турецкой поп-музыки. На диване в позе, которую Рюйя обычно принимала за чтением детективных романов (закинув одну ногу на спинку), лежала женщина, не похожая ни на Рюйю, ни на кинозвезду, и листала юмористический журнал. То, что это Мюжде Ар, было понятно только по соответствующей надписи у нее на блузке. Пожилой мужчина, одетый как официант, дремал перед телевизором, по которому шло ток-шоу – участники его обсуждали значение взятия турками Константинополя для мировой истории.

Молодая девушка с перманентом и в джинсах показалась Галипу похожей на американскую киноактрису, чье имя он забыл. Впрочем, непонятно было, умышленно ли достигнуто сходство. Из другой двери в комнату вошел мужчина, приблизился к Мюжде Ар и с пьяной сосредоточенностью стал читать имя на ее блузке, напоминая тех людей, что верят в пережитое ими самими только после того, как прочитают об этом в газетах.

Женщина в леопардовом платье, по всей видимости, была Тюркян Шорай; по крайней мере, именно она встала с места и легкой походкой направилась к Галипу. Наверное, она больше других походила на оригинал, особенно прической: длинные волосы были собраны в хвост, перекинутый через правое плечо.

– Можно, я закурю? – спросила она с милой улыбкой и достала сигарету без фильтра. – Нет ли у вас спичек?

У Галипа была зажигалка. Женщина закурила, и вокруг ее головы образовалось невероятно густое облако дыма. Музыка смолкла, и в наступившем странном безмолвии, глядя на лицо, выступающее из дыма, словно окруженный нимбом лик святой, на глаза с огромными ресницами, Галип подумал, что впервые в жизни, может быть, ляжет в постель с другой женщиной, не с Рюйей. Когда они поднялись на второй этаж и оказались в хорошо обставленной комнате, его спутница потушила сигарету, сунув ее в пепельницу с логотипом «Акбанка», и тут же достала из пачки новую.

– Можно я закурю? – произнесла она тем же голосом и с тем же выражением лица, что и несколько минут назад. Точно таким же жестом поднесла сигарету ко рту, взглянула на Галипа полным достоинства взглядом и мило улыбнулась. – Нет ли у вас спичек?

Когда она склонилась к его зажигалке, давая Галипу возможность заглянуть в ее декольте, он понял, что и это движение, и слова, которые она произносила, были позаимствованы из какого-то фильма с Тюркян Шорай, а сам он, очевидно, исполнитель главной мужской роли Иззет Гюнай. Когда женщина закурила, вокруг ее головы снова возникло невероятно густое облако дыма, сквозь которое медленно проступили огромные черные глаза с необычайно длинными ресницами. Как ей удается напустить столько дыма? Похоже на студийный спецэффект.

– Почему ты молчишь? – улыбнулась женщина.

– Я не молчу, – возразил Галип.

– Ты, похоже, парень хитрый, палец в рот тебе не клади. Или это только кажется? – спросила женщина с деланым любопытством и раздражением. Потом повторила эти слова с той же интонацией. В ее ушах были крупные серьги, свисающие до обнаженных плеч.

К тому времени, как Галип, присмотревшись к фотографиям, воткнутым по краям зеркала на круглой тумбочке, узнал на них сцены из двадцатилетней давности фильма «Запретная любовь», где Тюркян Шорай играла роль проститутки, а Иззет Гюнай – влюбленного в нее мужчины, и заметил, что Тюркян Шорай на снимках одета в такое же леопардовое платье с обнаженной до бедер спиной, что и его собеседница, та успела произнести еще несколько фраз из фильма.

Склонив голову с видом чем-то опечаленной балованной девчонки, а потом вдруг широко разводя руки в стороны:

– Разве можно сейчас спать? Когда я выпью, мне хочется веселиться!

С выражением добросердечной тетушки, беспокоящейся за соседского ребенка:

– Иззет, оставайся у меня, пока мост не сведут!

Неожиданно радостно и взволнованно:

– Моя судьба, мое счастье – это ты!

С видом благовоспитанной дамы:

– Очень, очень рада нашему знакомству!

Галип опустился на стул у двери, а женщина присела на табурет рядом с круглой тумбочкой, весьма похожей на тумбочку из фильма, и стала расчесывать свои длинные светлые крашеные волосы. Среди фотографий, воткнутых за рамку зеркала, имелась и эта сцена. Спина у женщины была очень красивая – красивее, чем у настоящей Тюркян Шорай. Она вдруг взглянула на отражение Галипа и произнесла:

– Мы должны были встретиться гораздо раньше…

– А мы и встретились очень, очень давно! – сказал Галип, глядя на ее отражение в зеркале. – В школе мы сидели за разными партами, но, когда жарким весенним днем после долгих споров в классе открывали окно, я видел в стекле на фоне грифельной доски твое отражение, совсем как сейчас.

– Хм… Мы должны были встретиться гораздо раньше.

– Мы встретились очень давно. В первый раз, когда я тебя увидел, твои ножки показались мне такими тоненькими, такими хрупкими, что я испугался, как бы они не сломались. В детстве, помнится, у тебя была немного шершавая кожа, но, когда ты выросла, в последних классах школы, она стала необыкновенно мягкой и приобрела такой чудесный цвет… Летом, когда дома становилось невыносимо жарко, нас порой возили на пляж, а на обратном пути мы облизывали купленное в Тарабье мороженое и чертили острыми ногтями буквы на покрывшей наши руки корочке соли. Я любил нежный пушок на твоих тонких руках. Любил твои ноги, порозовевшие от загара, твои волосы, падавшие мне на лицо, когда ты тянулась к полке над моей головой, чтобы что-нибудь достать…

– Мы должны были встретиться гораздо раньше.

– Я любил следы от бретелек маминого купальника на твоей спине, любил смотреть, как ты рассеянно теребишь волосы, когда нервничаешь, как снимаешь пальцами – большим и средним – табачные крошки с языка, когда куришь сигареты без фильтра, как в кино ты глядишь с раскрытым ртом на экран, как за чтением книги, сама того не замечая, берешь с тарелки каленый горох и орешки. Мне нравилась твоя манера вечно терять ключи и щурить глаза – ты же не желала признавать свою близорукость и носить очки. И когда ты, прищурясь, смотрела куда-то вдаль и я с тревогой понимал, что твои мысли сейчас витают где-то очень-очень далеко, – я любил тебя. Я любил все твои мысли, и те, о которых знал, и – еще больше – те, о которых даже не догадывался. Мне было страшно, но, господи, как же я тебя любил!

Заметив, что на лице Тюркян Шорай, отраженном в зеркале, появилось выражение легкого беспокойства, Галип замолчал. Женщина встала с табурета и легла на кровать.

– Иди ко мне, – позвала она. – Не тревожься ни о чем, оно того не стоит, слышишь?

Но Галип сидел на месте, не в силах преодолеть нерешительность.

– Или ты не любишь Тюркян Шорай? – В ее голосе звучала обида, не то наигранная, не то искренняя, Галип не разобрал.

– Люблю.

– И ты любил смотреть, как я щурю глаза?

– Любил.

– А тебе нравилось, как я спускаюсь по лестнице на пляж в фильме «Ах, красавица!», закуриваю в «Запретной любви», курю сигарету через мундштук во «Взрывоопасной»?

– Да.

– Ну так иди ко мне, милый мой.

– Давай еще поговорим.

– О чем?

Галип, задумавшись, не отвечал.

– Как зовут-то тебя, где работаешь?

– Я адвокат.

– Знала я одного адвоката. Вытряс из меня все деньги, но машину, которую муж записал на мое имя, отсудить не смог. А она была моя, и все тут, ясно? Огненно-красный «шевроле-56». Теперь на нем разъезжает какая-то шлюха. Что это, спрашивается, за адвокат такой, если не может вернуть мне машину? А ты смог бы отсудить ее у моего мужа?

– Смог бы.

– Смог бы? Да, ты сможешь, – проговорила женщина с надеждой в голосе. – Ты вернешь мне машину, и мы с тобой поженимся. Ты избавишь меня от этой жизни. Жизни актрисы, я имею в виду. Ох, как мне надоело быть актрисой! Наш отсталый народ смотрит на актрис как на проституток. А я – человек искусства, понятно тебе?

– Конечно…

– Так ты женишься на мне? – весело спросила женщина. – Если женишься, будем кататься на моей машине. Женишься? Но только нужно, чтобы ты меня любил.

– Женюсь.

– Нет-нет, ты должен меня спросить… Спроси, выйду ли я за тебя.

– Тюркян, выйдешь за меня?

– Не так! Ты должен говорить искренне, с чувством, как в фильме! И встань со стула, такие вопросы сидя не задают.

Галип встал, словно собираясь запеть гимн.

– Тюркян! Выйдешь ли, выйдешь ли ты за меня?

– Но я не девственница. Со мной произошло несчастье.

– Когда ты садилась на лошадь или когда скатывалась по перилам?

– Нет, когда гладила белье. Вот ты смеешься, а я еще вчера слышала, что наш султан повелел отрубить тебе голову. Ты женат?

– Женат.

– Все женатые почему-то именно ко мне ходят! – ответила женщина фразой из фильма «Запретная любовь». – Но это не важно. Важно, чтобы строились железные дороги. Как думаешь, какая команда станет в этом году чемпионом? Чем, по-твоему, все это закончится? Когда военные положат конец анархии? Знаешь, тебе больше пошла бы короткая стрижка.

– А вот это не твое дело.

– Но что я такого сказала? – воскликнула женщина с деланым удивлением, широко распахнула глаза, а потом прищурилась, как Тюркян Шорай. – Я спросила, вызволишь ли ты мой «шевроле», если мы поженимся. Нет, не так: возьмешь ли ты меня замуж после того, как вызволишь мой «шевроле». Номер у него такой: 34 CG 19 мая 1919[90]. Выступил в поход из Самсуна и освободил всю Анатолию. «Шевроле-56».

– Расскажи о нем подробнее.

– Ладно, но скоро постучат в дверь. Время рандеву подходит к концу.

– Рандеву… По-турецки будет «встреча».

– Что?

– Я доплачу. Деньги не самое важное в жизни.

– Мне тоже так кажется. «Шевроле-56» был красный, как лак на моих ногтях, – в точности такого же цвета. Ой, один сломался. Может быть, и мой «шевроле» попал в аварию! Пока этот подонок, мой муж, не подарил его той шлюхе, я каждый день приезжала сюда на своей машине. Но теперь я вижу ее – машину то есть – только на дорогах. Иногда замечаю ее, когда прохожу по Таксиму, – за рулем один шофер, в другой раз смотрю: она стоит у пристани в Каракёе, ждет пассажиров с парохода, а шофер уже новый. Эта сволочь в машине души не чает, то и дело ее перекрашивает. Однажды смотрю, мой «шевроле» стал каштановым, день проходит – он уже цвета кофе с молоком, и фары новые! На следующий день он становится розовым в цветочек свадебным автомобилем с куклой на капоте; а через неделю глядь – он черный, и внутри сидят шестеро усатых полицейских. Ты только подумай – полицейская машина! И на дверце написано «полиция», не перепутаешь. И, понятное дело, каждый раз меняет номер, чтобы я свою машину не узнала.

– Понятное дело.

– Да! И шоферы, и полицейские – любовники этой твари, но мой рогатый муж ничего не хочет видеть. Однажды взял и бросил меня, ушел ни с того ни с сего. От тебя когда-нибудь так уходили? Какое сегодня число?

– Двенадцатое.

– Как бежит время! А я тут все болтаю и болтаю с тобой. Или ты хочешь чего-нибудь необычного? Скажи, не молчи. Видно, что человек ты хороший, мне такие нравятся. У тебя сейчас с собой много денег? Ты в самом деле богатый? Или ты овощами торгуешь, как Иззет? Ой, нет, ты же адвокат. Загадай мне какую-нибудь загадку, адвокат-бей… Хотя ладно, я сама загадаю: какая разница между султаном и мостом через Босфор?

– Не знаю.

– А между Ататюрком и Мухаммедом?

– Тоже не знаю.