— Не ты один, четвёртый. Все остальные отделения тоже. Помочь не могу. Поставленную задачу выполнять своими силами. Поиск имперских граждан продолжать, несмотря ни на какие обстоятельства. График операции остаётся прежним. Конец связи.

Легко сказать — поиск имперских граждан продолжать, несмотря ни на какие обстоятельства. Как их отличить от этих тварей? Брать каждого найденного на руки и ждать, когда они начнут душить моих ребят?

Да и то вопрос — как они могли душить? Горло десантника прикрыто гибким высоким воротником из кевлара, который дави сколько хочешь, а всё равно не задушишь. Специально было сделано для участия в контрпартизанских действиях. А то были любители накидывать на шею десантникам петли-удавки.

— Молодец, что помощи просить не стал, — услышал я Клауса-Марию. Лемуры тем временем перестали осыпать нас стрелами, очевидно поняв бессмысленность этого занятия. — Лейтенант не любит тех, кто сразу начинает ныть и требовать целую танковую роту, едва оказавшись в котле.

— Благодарю…

— Можешь обращаться ко мне просто «вахмистр», — милостиво соизволил снизойти господин штабс-вахмистр.

— Слушаюсь, вахмистр. Сурендра! Сурендра, ответь!

— Командир, видим их, — отозвался вместо индуса Кеос. — Лежат. У Сурендры торчит стрела из-под шлема.

— Ч-чёрт! Противник?

— Стреляет… — процедил сквозь зубы румын, и в следующий миг переговорник заполнил гулкий голос «манлихера».

Больше посылать на помощь было некого. У меня и так на руках был раненый Назариан.

Лемуры отступили, надолго ли — кто знает. Все окна окрестных домов, откуда летели стрелы, были разворочены, избиты пулями, стены покрылись частыми оспинами, кое-откуда лениво начинал подниматься дым, отмечая места, где взорвались выпущенные господином старшим вахмистром гранаты.

Назариан тихо подвывал.

— Раз воет — значит, будет жить, — заметил Клаус-Мария, ловко подкатываясь к армянину. — Давай, ефрейтор, не спи.

— Командир! — ожил в переговорнике Мумба. — Мы ИХ тащим, всех троих. Мохнатые вроде как отошли. Мы Их покрошили немерено… Но Сурендра плох. А Хань ничего, даже перебирать ногами может…

— Пеленг устойчивый? Дойдёте?

— Дойдём, командир, — пропыхтел Кеос.

Я бросил быстрый взгляд на лежавшие посреди дороги тела. Мальчик и девочка, головы разбиты в кашу, чёрная слизь, растёкшаяся по плитам. Руки, вполне человеческие, но заканчивающиеся коричневыми щупальцами. Меня передёрнуло.

Тянуло блевать, но я не для того становился ефрейтором.

Аккуратно завернув оба нетяжёлых тела в плёнку, так, чтобы ничего не просочилось наружу, я запихал их в заплечный «сидор». И вновь натолкнулся на одобрительный взгляд вахмистра.

Вскоре показались Кеос с Мумбой. Хань и в самом деле кое-как перебирал ногами, тяжело опираясь на плечо румына, зато обоих индусов могучему Мумбе пришлось волочить на себе.

Некоторое время нам пришлось потратить на раненых. Хань вогнал себе один за другим три шприца — обезболивающее, универсальный антидот и стимулятор, в результате чего хоть и с трудом, но мог брести сам. Остальных пришлось класть на носилки, и на сей раз даже господин вахмистр ничего не сказал. Хотя отделение разом превратилось в ходячий госпиталь. Мы потеряли ранеными шестерых.

На ногах остались я, Мумба, Кеос и Глинка. Ну и, само собой, господин штабс-вахмистр. Нам пришлось класть на импровизированные носилки сразу по двое. Мумба один тащил здоровенного Микки.

Ясно, что при таких делах нам следовало как можно скорее вынести раненых в безопасное место и вернуться к выполнению задачи, но после случившегося все, похоже, молчаливо согласились, что безопасных мест вблизи просто не осталось.

Я вновь доложил лейтенанту. На сей раз он, не колеблясь, послал ко мне медиков. Инвалидная команда воевать не может. Держать оборону, стоять насмерть и до последнего патрона — да, а вот вести поиск — нет.

Пока ждали санитаров, успели обшарить ещё несколько домов. Клаус-Мария настоял, чтобы мы осмотрели и те, откуда в нас стреляли лемуры.

Делать нечего, поднялись.

Могу сказать только одно: трупы — это отвратительно. Посечённые пулями и осколками гранат лемуры, разорванные чуть ли не пополам, с вывалившимися кишками и раскроенными черепами — малоприятное зрелище. Мы нашли ещё несколько мёртвых поселенцев (все как один — без опознавательных жетонов), но и только.

И лишь когда команда медиков забрала у нас раненых и уменьшившееся вдвое отделение двинулось дальше, началось настоящее веселье.

Остальные парни из нашего взвода были уже близко, и когда поднялась пальба, они тотчас бросились нам на выручку, но пока они добежали, господин штабс-вахмистр успел провалиться в замаскированную яму-ловушку, а на нас со всех сторон посыпались уже не стрелы, а увесистые булыжники и короткие тяжёлые болты, выпущенные из настоящих арбалетов. Лемуры были повсюду: на крышах, внутри домов, за сараями и амбарами, на вершинах деревьев; они собрали здесь стрелков и пращников, и нам пришлось жарко. Провалившийся в яму господин вахмистр ревел, словно медведь на случке, Кеос поймал забралом увесистое пращное ядро, и пластик изнутри немедля окрасился кровью.

Оставшись втроём, мы с Мумбой и Глинкой, наверное, попытались бы отступить за хоть какое-то укрытие, но, увы, угодивший впросак господин вахмистр вынудил нас застрять аккурат посередине, как говорится, словно дырка на картине.

Чех и негр палили во все стороны, я бросился к поглотившей господина Клауса-Марию дыре, включил фонарь — на дне катался настоящий живой мохнатый комок, господин вахмистр совершенно исчез под массой лемурьих тел. Время от времени кто-то из лемуров подвертывался под железный кулак господина вахмистра и отлетал в сторону, однако число мохнатых врагов не убывало. Стрелять я не мог, «манлихер» на такой дистанции прошьёт бронежилет насквозь, и всё, что мне оставалось, но крикнуть:

— Маска, вахмистр! Маска!

В ответ из переговорника послышалась дикая брань.

Ничего не поделаешь. Ничего, кроме газа, у меня не оставалось. С такой массой лемуров не справиться — завалят, и ничего не сделаешь.

Я швырнул вниз газовую гранату. Оставалось надеяться, что маска у господина старшего вахмистра подогнана как следует и, в соответствии с уставом, ему не потребуется поднимать забрало — шлем у нас, само собой, не для работы в открытом космосе. Не герметичный.

Поук-пшшшш…. Граната исторгла облако плотного и густого дыма. Лемурий клубок тотчас разметало в разные стороны. Я бросил вниз тросик с «кошкой» — трос тонок, однако господину вахмистру в самый раз — показать мастерство.

Клаус-Мария и в самом деле вылетел из ловушки как на крыльях. По затылку его шлема тотчас стегнула стрела, со звоном отлетела в сторону — такое впечатление, что снабжён бельт был самым настоящим стальным наконечником. Интересно только, откуда они у не знающих даже бронзы мохнатых обитателей лесов?

Мне тоже досталось — два пращных ядра. Несмотря на броню, тюкнуло чувствительно. Опрометью бросились к укрытию, за нами, отстреливаясь на ходу, Кеос и Мумба. И едва мы добежали до казавшейся нам спасительной стены, как она внезапно рухнула прямо нам навстречу.

Хорошая, добротная кирпичная стена. За ней — что-то вроде гаража, только теперь там обосновались совершенно новые обитатели.

Не только я или Кеос, не говоря уж о Мумбе, но даже и господин штабс-вахмистр никогда не видел ничего подобного.

Шевелящаяся «масса тех же самых коричневых щупалец. Выдавшаяся вперёд крокодило-акулья пасть. Два пучка зелёных глаз по обе стороны челюстей. Внизу — что-то вроде „подошвы“, как у улиток или слизней. Тварей этих было там самое меньшее с десяток, гараж был битком набит, и Кеос, разогнавшийся быстрее остальных, с разгону влетел прямо в ждущие объятия.

Открыть огонь успели только я и Клаус-Мария. Помню, что меня перекорежило от отвращения — твари казались настолько уродливыми и несообразными, как ни один из самых пугающих хищников. В следующий миг наши „манлихеры“ извергли потоки свинца. Пули с чмокающим звуком вонзались в податливую мягкую плоть, густо покрытую блестящей в неярком свете слизью.

На площадь за нашими спинами вырвалась подмога, и тут стены стали падать одна за другой. Подточенные загодя, они, как говорится, держались на одном честном слове.

Хлынули. Нет, не лемуры. Отвратительные бестии, каких не выдумает самое извращённое воображение. Ростом с человека, вдвое выше и вдвое ниже. Словно кто-то задался целью посмотреть, что получится, если на самом деле скрестить ежа и ужа. Или, точнее, анаконду с дикобразом и кайманом. А заодно прибавить лапы, как у комодского дракона.

Истошно завопил Кеос. Правда, кричал он недолго. Челюсти не прокусили броню, но сдавили несчастного так, что перетёрли почти пополам. Разорвали. Растянули. Одна коричневая туша стекла нам под ноги, но другие, само собой, не остановились.

— Гранаты! — заорал Клаус-Мария.

Я выстрелил не колеблясь. Кеос уже мёртв. А если даже нет — ничего не поделаешь. Мне надо выйти живым из этого боя. На Новом Крыму, не колеблясь, дрался бы и голыми руками, чтобы вытащить своего, а здесь… я должен просто уцелеть. Честь и всё прочее не имеет ко мне никакого отношения.

Гранаты взорвались не сразу. Видать, взрыватели оказались слишком тугими — подрыв происходил, когда снаряд уже успевал уйти в глубь мерзкой туши, и потому эффект оказался потрясающим.

Гранаты взрывались. И коричневые, истекающие слизью туши разносило в клочья, жалко и нелепо торчали чёрные обугленные обломки костей. Мумбу чуть не вырвало.

Другие отделения, появившиеся в разных концах площади, тоже взялись задело. Поток уродливых, гротескных тел. Коричневое, стремительно расползающееся пятно. Зелёные вонючие лужи, хрип, рёв, бульканье. Кто-то из десантников поопытнее пустил в ход наплечные гранатомёты, термитные заряды выжигали всё на десять шагов вокруг себя.

Но в тот миг нам было не до того, вместе с Клаусом-Марией мы пытались вытащить Кеоса. Несчастный румын оказался разорван почти пополам. Не помогли ни броня, ни надетый в полном соответствии с уставом жилет. Мы перебили тварей в гараже, но при этом сами остались почти без амуниции. Патронный подсумок показал дно. Чуть поколебавшись, я потратил последнюю гранату для подствольника — взгромоздившееся на крышу уродливое существо, больше всего напоминавшее громадного богомола с длиннющими, загибавшимися тройной спиралью антеннами, разнесло в мелкие клочья.

И после этого как-то само собой получилось, что атака захлебнулась. Уцелевшие бестии отхлынули. Убрались лемуры-стрелки. Взвод почти в полном составе — если не считать убитых и раненых — оказался собранным в самом сердце Кримменсхольма.

…Разумеется, штаб „Танненберга“ встал на уши. Разумеется, нам приказали во что бы то ни стало „удерживать поле боя“ до того времени, пока умники из батальонного штаба — проще говоря, разведка и контрразведка, а также „другие необходимые специалисты“ — не прибудут на место и не разберутся, в чём дело.

Мы были единственными, кто столкнулся с подобным, гм, феноменом. Остальные взводы и роты успешно выполнили задание. Они на самом деле спасали гражданских. Нашему взводу не повезло. Ни одного спасённого. Ни одного.

Как бы то ни было, помощь нам оказали. Ближе к вечеру пришли первые транспорты с тяжёлым вооружением. Конечно, не „королевские тигры“, об этом оставалось только мечтать. Впрочем, мы были рады и скромным БМД, боевым машинам десанта. Огневая мощь у них не уступала среднему танку, а проходимость была выше. Броня, конечно, подкачала, ну да лемуры вроде как не располагали противотанковой артиллерией.

— Вот так-то, ефрейтор, — господин штабс-вахмистр уже успел закурить свою неизменную сигару. — Шли, как говорится, по ровному, да голой ж… прямо в муравейник. Докладывай. Как отделение?

— Всего выбыло из строя семь человек, господин вахмистр. Из них безвозвратные потери — один. Тяжелораненые, нуждающиеся в немедленной госпитализации, — ноль. Легкораненые, помощь может быть оказана в полевых условиях — шесть.

— Селезень твой как? — вдруг хмуро поинтересовался вахмистр. Немало меня удивив, сказать по правде.

— Подобран санитарами, — браво отрапортовал я. — Состояние удовлетворительное. С корсетом может ходить сам, господин вахмистр.

— Парни, которых эта дрянь за глотку взяла?

— Хуже всех Джонамани, у Сурендры проникающее ранение в лицо. Стрела пробила забрало, но ничего.

— Постой, ефрейтор. Что за чушь? Как стрела могла пробить забрало, оно пулю выдерживает!

— Не могу знать, господин вахмистр. Первичный осмотр предполагает не пробитие, а проплавление, каталитическое проплавление, бронепластик словно поплыл…

— Гм… яйцеголовым доложил, ефрейтор?

— Так точно, во время первичного опроса. — И что они сказали?

— Сказали, что это невозможно, господин вахмистр.

— Ничего другого от этих дармоедов я и не ожидал. Ладно, ефрейтор, можешь идти к своим. Я передам свое мнение господину лейтенанту… и оно будет положительным.

— Рад стараться, господин старший…

— Не тянись, ефрейтор. Мы в поле, а не на плацу. Вы неплохо прошли. Парня твоего, конечно, жаль. Хороший десантник бы вышел. Признаться, я бы предпочёл на его месте видеть Селезня. Всё равно от него никакого толку.

— Осмелюсь доложить, господин вахмистр, рядовой Росдвокрак хороший и старательный солдат! Он не опозорит…

— Защищаешь своих, ефрейтор? Правильно делаешь, только на твоём бы месте я списал бы Раздва-кряка в стройбат. В этот раз из-за него никто не погиб по чистой случайности. Не знаю, долго ли продлится такое везение.

Я ничего не ответил. Вытянулся в струнку, откозырял и спросил разрешения идти.

— Давай-давай, — хмуро кивнул вахмистр. — И прочисти Мумбе мозги. Этой ночью, я чувствую, нам спать не придётся.

О, как он был прав!..

Я пошёл к своим ребятам. Благодаря усилиям медиков держались они неплохо. Даже Селезень перестал ныть и стонать.

Тело Кеоса, запаянное в чёрный пластик, заполненный инертным газом, подлежало теперь отправке на Новый Крым. Имперский десант вообще и „Танненберг“ в частности очень заботились о том, чтобы ни один погибший не остался на поле боя. И чтобы потом он был со всеми почестями похоронен. По обычаю многих армий ещё старого мира, когда существовали различные страны и ещё была настоящая Россия, погибшему посмертно присвоили внеочередное воинское звание. Кеос отправлялся в мир иной старшим вахмистром. Его перебросили аж сразу через две ступеньки — ефрейтора и просто вахмистра. В смерти он сравнялся с самим господином Клаусом-Марией. С образцом, так сказать, имперского служаки и солдата…

А поскольку Кеос погиб, со всего разбега влетев в ждущие коричневые объятия, дело оказалось представлено так, будто бы он прикрыл собой непосредственного командира, то есть меня, и вышестоящего начальника, то есть господина старшего вахмистра. За такое дело полагался солдатский Железный крест четвёртой степени, но с дубовыми листьями. Армейские острословы прозвали эту награду „терновым очком“.

Посмертно Кеосу вручили этот самый крест. Теперь его семья, если только она у него была, получала права на двойную пенсию. А его имя будет высечено на громадной мраморной плите, где скрупулёзный „Танненберг“ отмечает всех погибших в своих рядах и всех награждённых. Надо сказать, что список отмеченных посмертно устрашающе и деморализующе длинен. Но это было уже позже, много позже.

Эту ночь мы провели, что называется, „на костях“. Взводу запретили покидать Кримменсхольм. Вместе с прибывшими БМДэшками нам предстояло удерживать деревню, „пока потери не превысят уровень принятой целесообразности“.

Экипажи БМД вместе с нами рыли аппарели, вполголоса недобрым словом поминая тыловиков, которые, само собой, не включили во вторую волну тяжёлую сапёрную технику, бульдозеры-грейдеры и тому подобное. Поэтому положенные уставом укрытия копать пришлось в ручную.

Ближе к вечеру инженеры запустили полевой генератор. Кримменсхольм и его окрестности залило ярким, режущим глаза белым светом. Прожекторов было велено не жалеть. Лемуры по-прежнему вели полуночной образ жизни, и снопы слепящего света, по теории, должны были помешать их возможной атаке.

Чего мы ждали? Мы, собственно говоря, ждали прилёта команды Внутренней безопасности, сиречь контрразведки. Так уж как-то получилось, наверное, вследствие аппаратных игр в высшем имперском руководстве, что контрразведка подмяла под себя не только тривиальную ловлю шпионов (очевидно, вследствие малого количества оных; мне ещё ни разу не приходилось слышать о разоблачении хоть одного настоящего шпиона Чужих. Заговорами и восстаниями внутри самой Империи занималось, само собой, гестапо).

И теперь в ведении контрразведки оказалось, помимо всего прочего, и расследование необъяснимых случаев. С одним из каковых мы явно и имели дело здесь, в Кримменсхольме.

Пока тянулась ночь и наши комбинезоны мокли от пота, а лопаты вываливались из перенатруженных рук, в виде особой милости командования нам объявляли общий ход операции „Лемур“.

Остальные части „Танненберга“, выбросившиеся в угрожаемых местах планеты, успешно провели эвакуацию гражданских. Потерь, за исключением нескольких легкораненых, батальон не имел. Все атаки лемуров были отбиты с большим для тех уроном. И надо же было так сложиться, что с неведомым выпало столкнуться не четырём отлично вышколенным кадровым ротам, а именно нам — роте учебной, которой, по сути говоря и по всем имперским порядкам, в бой идти и вовсе не полагалось. Не полагалось — но только не в случае „непредвиденных обстоятельств, угрожающих жизни и здоровью большого числа имперских граждан“.

Мои ребята мало-помалу оправлялись от шока. На ногах остались только я с Мумбой да Глинка. И теперь копать нам пришлось за десятерых. Я поразился, когда к нам неожиданно присоединился господин Клаус-Мария Пферц… Было уже крепко за полночь, а отведённая нам аппарель не была откопана и на четверть. Оно и понятно — где же троим сработать за десятерых?

Господин вахмистр слова тратить не стал, просто встал рядом со мной, с чувством хакнул, вонзая остро отточенную лопату в неподатливую, пронизанную тысячами корней почву Зеты-пять. На мою попытку вытянуться во фронт он ответил только пренебрежительным взмахом руки и столь же пренебрежительно-неразборчивым ворчанием. Работал он, надо признать, не за одного и даже не за двоих, а самое меньшее за троих, так что к утру, когда явился проверяющий помощник начштаба батальона, срочно прилетевший к нам вместе с БМД, наша аппарель выглядела вполне прилично. Во всяком случае, взыскания мы не получили.

Утром, вконец выбившись из сил, мы получили разрешение „отдыхать“. Два тела… или две тушки? — были к тому времени у меня давно уже изъяты и дожидались в морозильнике прилёта высоких чинов и экспертов из контрразведки.

Просто удивительно, на что способна пехота, если ей дать в руки по лопате и велеть рыть отсюда и до утра. За ночь вокруг Кримменсхольма возник самый настоящий оборонительный пояс. Улицы, проходы между домами прикрывала вдобавок ко всему и колючая проволока, по которой наш предусмотрительный лейтенант велел пропустить ток от генератора. Крайние дома превратились в настоящие крепости, с пулемётными гнёздами, позициями снайперов (их надобность сейчас мне казалась сомнительной) и сооружёнными из набитых землёй мешков полукапонирами для миномётов и тяжёлых гранатомётов. НМД застыли в аппарелях, высоко задрав хоботы пушек — им предстояло, в случае чего, вести огонь с закрытых позиций.

Дрыхнуть нам дали часа четыре — невиданная щедрость в боевой обстановке — после чего подняли, и притом весьма немилосердно. За ночь в результате ударной работы медиков вернулись в строй Микки с Фатихом, остальные, особенно получившие проникающие ранения стрелами, выбирались не так проворно — как я и ожидал, наконечники у лемуров оказались отравленными, а универсальный антидот справлялся с этой отравой неважно. У Сурендры вдобавок оказалось задето что-то серьёзное, и ему скорее всего светил стационарный госпиталь.

Моё отделение тем не менее выросло до пяти человек Вот-вот должны были выкинуть из медсанчасти и Раздва-кряка. Толку от Селезня в бою наверняка немного, но хотя бы копать-то он сможет!.

— Вставай, ефрейтор. — Надо мной склонился господин штабс-вахмистр. — Вставай, с тобой хотят говорить… люди Иоахима.

Иоахим фон Даркмур, двадцать седьмой барон Даркмур, был главой имперской контрразведки.

И Микки, и Мумба, и Глинка при этом известии как-то странно потупились.

Я вскочил. Заправил как следует под ремень камуфляж, дохнул на кокарду, протёр её рукавом. Надел шлем. Мимоходом оттянул затвор „манлихера“, заглянул в казённик — нет ли нагара? А то ещё проверят, в порядке ли оружие содержу… Броню решил было не надевать, но потом подумал, что если представать „в полном боевом“, то без неё негоже.

В сопровождении сумрачного Клауса-Марии (бравый вахмистр, как и многие другие боевые солдаты и офицеры, охранку всех и всяческих мастей недолюбливал, солидаризируясь в этом с нашим лейтенантом, предупреждавшим меня о том, что не стоит становиться плохим шпионом из хорошего солдата) я отправился являться.