— Остановите! — резко выкрикнул руководитель группы.

Изображение застыло. Во весь экран теперь возникло лицо человека, видимое во всех подробностях. Лицо улыбающегося скуластого человека, в его темных волосах застыли сияющие точки: вспыхнувшие самолеты эскадрильи.

— Еще кадр!.. Еще… Стоп!

Лицо на экране дрогнуло. Поползла вверх бровь. И вдруг на лбу, ближе к левому виску, появилось то ли отверстие, то ли пятно. Экран погас.

— Вы заметили пиджак? — спросил кто-то. Самым обыкновенный пиджак, надетый на голое тело.

— Нужно сделать фотографии с каждого кадра.

— Само собой.

— А точка на лбу?

— Может быть, дефект пленки?

— Зажгите свет, — приказал руководитель группы. — Совещание продолжим в моем кабинете.

На стекле, покрывавшем письменный стол, стоял знакомый уже нам оцинкованный цилиндр.

— Прочтите еще раз сопроводительную записку капитана корабля.

Тот, к кому была обращена просьба, достал из папки листок с густо напечатанным текстом.

…"Двадцатого января был вынужден принять на борт посетителя, который вручил мне, для дальнейшей передачи, кассету, содержащую, по его словам, документальный материал",читал человек с папкой. Когда он окончил, посыпались восклицания:

— Это началось в ноябре?

— Для нас тут нет ничего нового. Мы знали, что в ноябре была впервые сорвана атака двадцать седьмой эскадрильи.

— Но кто доставил пленку? Что за люди?

— Совершенно необъяснимая история!

— Во всяком случае, это не ракетное оружие…

— Не торопитесь с выводами.

— Показать бы все это Сизову!..

Руководитель группы взял в руки кассету.

— Ясно одно, — сказал он. — Изображение человека, появившееся в момент уничтожения эскадрильи агрессора, — вот главное содержание присланного нам фильма, вот чего мы не знали. Что же касается всей этой истории в целом, то объяснять необъяснимое — дело для нас привычное. Сейчас нам принесут отпечатанные фотографии. Это первый материал, с которым мы начнем работать. Случай из ряда вон выходящий, но мы знаем, на какой риск пошли те, кто решился доставить нам кассету с фильмом. И ответить на это мы можем только самым пристальным вниманием ко всему, что может помочь анализу событий…

Дверь бесшумно отворилась, и человек в черном халате молча пронес через весь кабинет кипу фотографий. Так же молча разложил их на письменном столе.

— Это все? — спросил руководитель группы.

— Нет, здесь только часть. Завтра выполним другим способом, будут более контрастные.

— Спасибо и на этом, — задумчиво сказал руководитель группы, просматривая фотографии. — А почему по краю каждого 'кадра идут надписи? — спросил он человека в халате.

— Дело знакомое, — ответил тот. — Это название операции, разумеется, кодовое… «Эс. Джи. Эм.» — видимо, первые буквы какой-то фразы или согласные какого-то слова, известного тем, кому сие ведать надлежит, а дальше номер кадра и еще какие-то номера…

— И все-таки надо показать Сизову, — сказал кто-то из присутствующих. — А вдруг?

Начальник архивного отдела Управления Сизов начал свою службу на одной из далеких погранзастав. Он уже готовился демобилизоваться и отбыть в родное село на Кубани, как неожиданно в нем открылся талант столь удивительный, что начальство предложило ему остаться на сверхсрочной,

Во время самодеятельного спектакля Сизов, раздав в зале подшефной средней школы с десяток томиков Гоголя, не глядя в текст, читал на память любую страницу, которую ему называли. Преподавательница литературы восторженно аплодировала Сизову, а начальник заставы посмеивался в усы, полагая, что тут не обошлось без радиопередачи из другой комнаты. Назавтра он вызвал к себе Сизова, чтобы особо поблагодарить за удачное выступление. К его удивлению, Сизов заявил, что никаких технических приспособлений не было и что он все сам помнит.

С этого дня в жизни Сизова наступила резкая перемена. Ему поручили надзор за безопасностью целого ряда особо важных пунктов. Со скучающим видом он стоял у выхода с перрона, и толпа приезжих текла мимо него нескончаемым потоком. Оперативная группа ограничивалась проверкой документов только у тех из приезжих, на кого незаметно указывал Сизов. Он безошибочно узнавал людей с нездоровым любопытством ко всякого рода объектам военного значения.

Нет ничего удивительного, что с самого начала работы с архивными материалами Сизов указал на целый ряд моментов, связывавших два или три, казалось бы, различных дела в одно. К описываемому нами времени он окончил юридический факультет, но к самостоятельной следовательской работе, так и не приступил: новое начальство нашло, что Сизов придает архивному отделу небывало действенный характер. День за днем, он лросматривал пыльные папки с делами, и каждая строчка, каждый документ запечатлевались в его необъятной памяти навсегда. Таков был человек, который на следующее утро принялся за просмотр уже известных нам фотографий.

— Мы, конечно, не ждем от вас помощи, — прямо сказал руководитель группы, — но так уж повелось, что без вашего веского слова и начинать непривычно.

— Не ждете помощи? — улыбнулся Сизов. — Почему? Не знаю, Откуда у вас эта фотография, но лицо на ней мне знакомо. Дело, правда, очень старое, архивное дело в полном смысле этого слова, я его просматривал пять лет назад.

— Вы не ошибаетесь?

— Нет. Это старое дело… Больше того, фотография прямо взята из того дела. Хотя… у меня нет полной уверенности. Будто бы фон другой? Но вы сами посмотрите.

Через полчаса Сизов принес папку, содержащую материалы двадцатилетней давности. Перебрав десяток фотографий, содержавшихся в деле, генерал натолкнулся на фотографию человека с простреленным виском. На обороте значилось: «Горбунов Афанасий Петрович». Это было то же лицо, только с закрытыми глазами. Сизов оказался прав: фон был другой, фотографии тут же были переданы для сравнения, и к вечеру пришел ответ экспертов, подтвердивший предположение.

Папка, принесенная Сизовым, оказалась только приложением к обширному делу в нескольких томах, часть из которых находилась вне стен Управления, и Сизов обещал доставить их к одиннадцати. В толстой папке было много фотоснимков.

Вот первая фотография, изображающая большую группу офицеров в мундирах царской армии. Подложка твердая, со старинным вензелем на обороте, поверх — писарской вязью — список офицеров. Ряд, место в ряду, воинское звание, фамилия. Двадцать один офицер. По-видимому, штаб. Руководитель группы расследования непроизвольно пересчитал лица на фотографии, их оказалось двадцать два. Пересчитал еще раз и опять получил то же число. В конверте из черной фотобумаги оказались снимки сгоревшей избы и обширного подвала, во всю длину которого протянулись крылья самолета устаревшей конструкции. И, наконец, целая серия судебно-медицинских фотографий, среди которых был и снимок человека с простреленной головой.

— Так кто же такой Горбунов? — вопросил руководитель на очередном совещании группы расследования. — Ничого достоверного, ничего…

— Живы ли участники дела? — спросил один из присутствующих. — Поговорить бы с кем-нибудь из них…

— Кому-то светит длительная командировка, — заметил второй.

— Верно, — согласился руководитель. — Вот вы, Козлов, и отправитесь. Если обнаружите хоть что-нибудь интересное, немедленно сообщите, и мы выедем всей группой. А пока я предлагаю составить полный список всех, кто принимал участие в этих событиях. — Он положил руку, на стопку дел. — Фамилию, характер участия и краткую характеристику. И вот еще что…

Напомнили мне эти листки Рубежанск первых послевоенных лет. Особенное было время, трудное время. Только-только отменили карточную систему, волна за волной прошла демобилизация миллионов вчерашних солдат из рядов Советской Армии, и люди страстно, именно страстно, восстанавливали и строили наш мир, нашу советскую жизнь. Но дело не только и не столько в построенных корпусах заводов и институтов. Дело не только в восстановлении материальной стороны мирной жизни. Что всего важней, — кто бы мог ожидать? — именно в те годы зародились и окрепли многие замечательные научные идеи, осуществленные в последующие годы с таким блеском нашими учеными, нашим народом. Мне дороги то время и те годы, как бы трудны они ни были… Может быть, еще и потому, что тогда я был несколько моложе, чем сейчас, — руководитель провел рукой по щетке седых волос.

И вдруг узнаем, что где-то в Рубежанске есть узелок, развязав который, мы, быть может, раскроем всю картину. Может быть, в одном из институтов Рубежанска разрешена какая-то грандиозная задача, причем исследователи сами не знают всех побочных результатов своей работы,

Я не хочу никому из вас навязывать своих догадок. Разбирайте тома, товарищи, и изучайте. Часа через два мы сведем все в таблицу, и станет ясно, кого и о чем расспрашивать.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В Рубежанске Козлова ждали. Список был уже изучен, и почти против всех фамилий были проставлены крестики синим карандашом да два или три вопросительных знака.

— Иных уж нет, другие странствуют далече, — сказал сотрудник отдела, показывая на синие кресты и красные вопросительные знаки. — В живых и на месте бывший помдиректора по хозчасти Зайцев, но и он на пенсии, Чернышев болеет и только изредка консультирует. Да вот еще Дейнека Юрий Васильевич. Его можно увидать в любой момент. Завтра и устроим вам встречу.

Институт, в котором работал Юрий Васильевич, располагался за городом. Место было живописное. Вокруг — старый сосновый лес, невдалеке, за крутым обрывом, река, скованная льдом. Машина прошла как раз по краю этого скалистого обрыва и завернула в широкую аллею. В конце аллеи виднелись корпуса научного городка.

Лейтенант позвонил из проходной в отдел кадров, и их тотчас же пропустили.

Главный корпус произвел на Козлова внушительное впечатление обилием света и воздуха, простотой и изяществом мощных железобетонных конструкций. Начальник отдела кадров ожидал у входа и проводил Козлова в свой кабинет.

— Вас интересует Дейнека? — переспросил он Козлова. — Отличный работник, один из наших лучших специалистов. За полтора десятка лет — ни одного конфликта с сотрудниками…

— У нас нет к нему ни малейших претензий, — скзэал Козлов. — Мне нужно кое о чем расспросить его, только и всего.

— Ах, так?..

— Не сомневайтесь. Он проходил свидетелем по очень давнему делу, мне кажется, еще до организации вашего института, а вот сейчас создалась необходимость некоторых уточнений. Кстати, в вашем институте, конечно, есть просмотровый зал? Тогда вот что… Я пройду к Дейнеке сам, а вас попрошу организовать закрытый просмотр одной пленки.

— Закрытый для кого?

— Для всех, — сухо сказал Козлов, — кроме Дейнеки.

— Будет сделано.

— Я вернусь вместе с Дейнекой минут через тридцать. Пусть ваш киномеханик проверит к этому времени аппаратуру.

— Весь к вашим услугам, — сказал Дейнека, садясь рядом с Козловым.

— Я приехал из Москвы, Юрий Васильевич, по делу, которое вас, вероятно, удивит. Меня просили узнать, что вы помните о некоем Горбунове Афанасии Петровиче… Дело давнее, я понимаю, что вопрос для вас неожиданный.

— Да, давнее, очень давнее. Но меня не удивляет вопрос… Афанасий Петрович был человек особенный. Не скажу, что каждый день, но уж через день я вспоминаю его по самым различным причинам. Я, например, ему многим обязан в своей работе.

В этот момент комнату перерезан широкий цветной спектр. Свет шел от потолка семью яркими полосами. Юрий Васильевич подбежал к двери и крикнул:

— Миша, Славик! Начинайте заветную!

Юрий Васильевич вернулся к своему гостю и, проведя рукой по жиденьким сваглым волосам, спросил:

— Так почэму же вы заинтересовались Афанасием Петровичем?

Козлов не успел ответить. Дверь широко открылась, и большой стол на роликах медленно въехал в комнату. Он весь был установлен рядами пробирок в пластмассовых штативах. Распоряжался всем Миша. Вот от стола протянулись к электрическому щиту провода. Козлов обратил внимание, что стол был установлен поперек цветной полосы и красный свет упал на первый ряд штативов с пробирками.

— Вы обязательно должны присутствовать при эксперименте? — спросил Козлов Юрия Васильевича.

— Не обязательно. Миша, а где Славик? — спросил он неожиданно строгим голосом.

— Его не будет сегодня. Славка занят автоматизацией конвейера штаммов.

— Ну, тогда ты сам здесь командуй.

Козлов поднял с пола портфель и вышел на лестницу. По другую сторону площадки располагались лаборатории. Юрий Васильевич попросил обождать и, пройдя мимо него, быстро оделся. Сквозь полуоткрытую дверь Козлов увидел несколько осциллографов и в деревянном станке большую собаку, опутанчую сетью проводов.

В главном корпусе все было готово. Козлов усадил Юрия Васильевича в пустом зале, а сам ушел в комнату киномеханика.

— Заправьте эту пленку и будете свободны, — сказал Козлов киномеханику, доставая из портфеля катушку.

Козлов запустил киноаппарат и прильнул к окошку. Мелькнули силуэты самолетов, пальмы, здания. В середине зала одиноко белела голова Юрия Васильевича. Вот пленка окончилась. Козлов торопливо перемотал ее на свою бобину и прошел в зал. Юрий Васильевич неподвижно сидел в темноте.

— Момент взрыва вы видели? — спросил Козлов.

— Да, лицо…

— Это Афанасий Петрович Горбунов?

— Несомненно.

— Я привез фотографии, снятые через фильтр, хотите взглянуть? — спросил Козлов, раскрывая портфель.

— Нет, — быстро сказал Юрий Васильевич. — Не нужно…

— Что вы обо всем этом скажете?

— Я их ожидал…

— Вы догадываетесь, что это за аэродром?

— Да, это форт-фляй… Атака четырнадцатого ноября.

Козлов почувствовал, что у него задрожалим колени. Непроизвольно присел на стул.

— Да, четырнадцатого… откуда вы знаете?

— Теперь знаю.

— И вам все ясно?

— Далеко не все…

— Это вы, Юрий Васильевич? Это вышло из стен вашей лаборатории?

— Да… Но это моя внутренняя уверенность, вот здесь… — Юрий Васильевич смутно белевшей рукой показал на свою грудь…

— Меня интересует… — начал было Козлов, но Юрий Васильевич не ответил. Он сидел перед серым прямоугольником экрана, и картины прошлого одна за другой возникали перед ним с удивительной ясностью. Когда же это началось? Чуть ли не с первых же дней в Рубежанске. Больше двадцати лет назад…

Последуем же за Юрием Васильевичем в то далекое от сегодняшнего дня время. Мы имеем некоторую возможность дополнить его воспоминаниями и теми эпизодами, участником которых он не был. Ну таких добавлений будет очень немного. Итак, мы начинаем…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ