— Я не дура набитая и не шизофреничка.
— Надеюсь, вы это говорите как врач, — улыбнулся Серж. Он по-прежнему не отпускал меня из своих объятий.
— И не безвольная кукла.
— Сейчас особенно заметно.
— У меня нормальная жизнь.
— Вы умеете доказать это самой себе.
Я попыталась высвободиться из его объятий, но Серж не отпустил меня. И правильно сделал. В этот момент Алла Пугачева затянула особенно пронзительно и проникновенно: «Любовь, похожая на со-оон, счастливым сделала мой до-о-ом…»
Я представила себе жену Толика, которая сейчас с нежностью смотрит на мужа и млеет от счастья.
Со стоном я рухнула на грудь Сержа, разразившись новым истерическим приступом.
Он носил дома дорогие клетчатые рубашки из тонкой фланели. Они прекрасно впитывали влагу. Такой же рубашкой я перевязывала собаку, когда она попала под машину.
Теперь мягкая ткань поглощала мои слезы, количество которых стремительно вело к обезвоживанию.
Справедливости ради надо сказать, что рыдала я не только из-за обманутой Ольги Яковлевны Чудиновой и ее мужа-пройдохи.
Оплакивала жесточайшее разочарование в самой себе. В глубине души я всегда считала себя очень честной и порядочной женщиной. Правильность была развита во мне, как и в тете Капе и в маме, до ханжества. Как же! Они хранили верность отсутствующим мужьям, а я Толику не изменяю, другим мужикам глазки не строю, заигрывания пресекаю. Но теперь я увидела себя совершенно в другом качестве — подъедалы с чужого стола. Питаюсь объедками и строю из себя высокоморальную особу.
Сделанное открытие походило на психическую катастрофу в отдельно взятом организме. Как у бездарной певицы, вдруг обнаружившей, что жидкие хлопки из зала она принимала за бурные аплодисменты. Как у скульптуры, считавшей себя произведением искусства, а на самом деле…
— На самом деле я не Венера Милосская, а Девушка с веслом. Садово-парковый дизайн.
Выдав это горькое умозаключение, я залилась пуще прежнего. Серж чмокнул меня в макушку и принялся утешать:
— Кэти, я не знаю, почему вы плачете. Но уверен, что ошибаться вы можете только на собственный счет. То есть другим вы простите любые недостатки, а себя судите очень строго. Кэти, не нужно выставлять себе оценки. Низший балл по поведению имели многие выдающиеся люди. А Венера Милосская — она же безрукая…
Моя мысль ускакала вперед, и о скульптурах я забыла. Подняла голову и с удивлением посмотрела на Сержа, словно это он выдает поток сознания.
Серж отечески поцеловал мой лоб и снова упаковал мою голову у себя на груди. Он понес какую-то ерунду, чушь, которую говорят детям: плохие дяди обидели нашу маленькую девочку, мы накажем плохих дядь…
То ли потому, что менее всего можно было ожидать подобные речи от Сержа, то ли потому, что именно эта несуразица оказалась бальзамом для моей израненной души, но я затихла.
Описывая дальнейшие события, мне хочется украсть фразу из дамских романов, вроде такой: «Жаркая, страстная волна захватила ее, и она не могла сопротивляться».
Волна в самом деле захватила, но я вполне могла ей сопротивляться, только не хотела.
Я пребывала в полном сознании, когда отеческие чмоканья Сержа моей макушки перешли в нежное лобзание ушей и шеи, но не остановила его. Когда же дошло до настоящих поцелуев, я отдалась им с пылом блудницы. Как иначе меня назвать? Нас не связывала душевная близость, мы ничего не знали друг о друге и не пытались узнать. Я успела мысленно обозвать себя шлюхой, но потом любые характеристики стали мне безразличны — величайте хоть галактической проституткой.
Хотя мой прошлый интимный опыт ограничивался только связью с Анатолием, неискушенной меня назвать было трудно. Анатолий был большим виртуозом по части секса.
Но то, что происходило у меня с Сержем, не имело ничего общего с прежними ощущениями. Меня не сотрясала периодическая сладостная судорога благополучного финала, не появилось желания двигаться, выкручиваться и вообще гимнастически поработать. Нет, не правда, я, кажется, двигалась, что-то говорила, но что именно — не помню. Не исключено, что я корчила страшные рожи или выла по-волчьи.
По сути, я потеряла сознание. Впервые в жизни. Провалилась в наркотическую бездну. Другой мир. Совершенно другой. Я помню картину облаков: как бы небо, но с него не падаешь, там живешь. Облака не только разноцветные, но вкусные, вроде воздушной ваты, они чудно пахнут, и ты каждой клеточкой тела их осязаешь, хотя и не трогаешь руками, — они немного влажные и пористые, как торт безе. На облаках можно кататься, кувыркаться в них, играть с ними, строить из них, устраивать фонтаны и фейерверки. Кроме известных пяти чувств, у меня пробудились еще полтора десятка других, названия которым нет в родном языке — как и слов, описывающих подаренные ощущения.
Бред. Настоящий сладостный бред. Без всякого личностного участия — я понятия не имела, кто меня отправил на облака, мне было безразлично, как зовут человека, соединившего свое тело с моим. После возвращения на родную землю в привычную реальность я тут же благополучно заснула.
Меня разбудил тихий, но злой шепот, звучавший над моей макушкой. Я обнаружила себя лежащей на груди Сержа, обеими руками он обнимал меня и шипел на кого-то за моей спиной. Я повернула голову и увидела Рэя. Пес положил голову на край постели и смотрел на нас, тихо поскуливая. Где он был все это время? Неужели подсматривал? Оказывается, я задала вопрос вслух.
— Он был на кухне, — сказал Серж, — но вот сумел открыть дверь. Рэй! На место, я тебе сказал!
Рэй медленно и обиженно убрал голову с постели, повернулся и вышел из комнаты.
Мы молчали. Не думаю, что Серж, как и я, искал в себе запоздалое раскаяние и умасливал посрамленную скромность. Кроме того, он был занят делом. Слегка ослабив объятия, чтобы мне было удобнее устроиться, он взял мою ладонь и принялся целовать ее, легко касаясь губами. Тепло, уютно — так хорошо было моему телу, что угрызения совести я решила оставить на потом, отодвинула их в сторону, как бульдозер сдвигает на обочину сугробы снега.
Мой взгляд упирался в батарею фотографий на длинном комоде. На всех — только два персонажа: женщина, хрупкая, невысокая, с копной черных кудряшек, немного похожая на цыганку, на большинстве фотографий она улыбалась или смеялась; девочка очень похожа на нее — маленький чертенок, который с трудом замирает на секунды перед объективом, чтобы потом снова крутиться юлой.
— Где твои жена и дочь? — спросила я.
— Их нет.
— Я заметила. Где они сейчас?
Серж перестал целовать мою ладонь и слегка сжал ее.
— Они погибли. В автомобильной катастрофе.
Не знаю, что говорить в подобных случаях. Я сделала первое, что пришло в голову. Потерлась носом о его плечо, поцеловала и извинилась:
— Прости, пожалуйста.
Серж помолчал, потом стал рассказывать:
— Это произошло… Не важно, где это произошло. Мы подъехали к почте. Мне нужно было опустить письма в бокс, то есть как это называется?
— В ящик, — подсказала я.
— Да, в ящик. Я поставил машину на углу. Дело двух минут, но меня задержал человек, который спросил дорогу к площади.
Из-за поворота выскочил комьйон — это очень большой грузовик — и врезался в мою машину. Мария, жена, сидела на переднем сиденье, а Лидия — за ней. Девочка обнимала маму сзади и шептала ей какие-то свои секреты на ухо. Она была… Лидия была очень жизненная, как ртуть. Ничего не могла долго прятать внутри. Я знаю, что она тогда признавалась Марии. Дочка разбила дорогую китайскую вазу и сочинила историю, будто забрались воры, унесли вазу и случайно уронили ее в холле. Я даже слышу слова, которыми она признается. Я ей дал три дня на изменение истории с ворами.., а прошло только два дня… Их долго не могли вытащить, и они умирали у меня на глазах. Если бы я поставил машину на десять метров дальше или вернулся на минуту раньше, ничего бы не случилось.
— Ты мучаешься чувством вины? — Я выбралась из объятий Сержа, лежала рядом на боку, положив под голову локоть, смотрела на него. А он уткнулся взглядом в потолок.
— Нет. Психиатры подробно растолковали, что такое комплекс вины и как с ним бороться.
— Ты сразу вернулся домой?
— Только через год. Нужно было завершить дела. Это было похоже на борьбу с.., — Серж показал жестом, — да, с пилой.
Она все время подступает к тебе, чтобы вонзиться в тело, а ты усилием воли держишь ее, на расстоянии.
— С пилой, — эхом повторила я и тоже откинулась на спину. Вспомнила строки любимой поэтессы:
На печальный рассказ Сержа я неожиданно отозвалась нашей грустной семейной историей. Ее мало кто знает, только очень близкие люди.
Когда моей маме было пять лет, а тете Капе — семь, их отправили на лето в деревню. Во время сенокоса они играли на лугу. Там работала сенокосилка.., мама под нее попала. Ей отрезало обе ноги ниже колена. Наш дядя Степан догадался туго перевязать их, схватил ее на руки и помчался в село. А тетя Капа бежала рядом и прижимала к груди отрезанные ножки. Как в фильме ужасов.
Он перекочевал в мои ночные кошмары.
Мне снилось, что на месте мамы оказалась я, у меня нет ног — не могу сделать ни шагу без протезов, только ползать. Мне нужно забыть об играх, о беге вприпрыжку по ступенькам; я не выберусь без посторонней помощи из ванной, никогда не буду загорать на пляже и танцевать. Я осуждена вечно ходить в уродливых ботинках и не в силах представить, какими были бы пальчики на моих ногах. Потом мне снилось, что я — тетя Капа, бегу рядом с дядей Степаном.
Страшные обрубочки маминых ног постепенно перестают кровоточить и становятся все холоднее. И даже когда я повзрослела, окончила институт, кошмары не отступили.
Но теперь я была хирургом, и мне предстояло сделать операцию, вернуть маме ноги.
Но для трансплантации нужны специализированные бригады, которые бы сменялись каждые три часа, инструменты, лекарства, предотвращающие отторжение… А я одна, я не справлюсь…
Врачи нередко оказываются в ситуации, когда делают меньше, чем могли бы, сложись обстоятельства по-иному или имей они в руках нужные средства. Постепенно привыкаешь работать, исходя из данности, а не возможности. Но во сне это противоречие не скрашивается реальной объективностью и потому особенно болезненно.
— Я полагаю тебя выдающимся врачом в последней степени, — сказал Серж.
Его словоупотребление неподражаемо — я тихо рассмеялась. Мы поменялись позами. Теперь Серж лежал на боку и смотрел на меня.
— Ты стала хирургом, потому что хотела помочь маме?
— Наверное. Больницы я помню с раннего детства, тетя Капа в них работала, маму часто госпитализировали. Конечно, я не застала то время, когда мама росла, росли косточки, и каждый год ей приходилось ложиться на операцию и пилить, пилить кости. Но и потом ей досталось. В общей сложности она перенесла более пятидесяти операций. Протезы натирали, начиналось воспаление надкостницы, словом, хорошего мало.
— А твой отец?
— О, мой мифический отец! «Лицо кавказской принадлежности», как говорит тетушка. Мама утверждала, что в нем была скорее греческая кровь. Мне мама казалась необыкновенно красивой, просто волшебной. Но она смеялась, когда я об этом ей говорила, и считала себя дурнушкой. Она никогда не была замужем, мое появление на свет сродни зачатию из пробирки, только пробирка, как я представляю, передвигалась на собственных ногах.
— Кэти, а ты была замужем?
— Нет, не была. — Я сладко потянулась и подкатилась к нему поближе. Но Серж не торопился заключить меня в объятия.
— Но у тебя кто-то есть?
— Никого. — Я удивилась глупости вопроса.
— Кэти! У тебя в ванной мужской одеколон стоит на полке, в прихожей — мужские тапочки, и ты мне дала совсем не женскую майку, когда мы впервые оказались у тебя. И я бы никогда не поверил, что такая красивая и страстная женщина, как ты, может быть одинока.
— Страстная? Глупости, я совершенно обыкновенная.
— Можешь кокетничать, но я не слепой и не окаменелый. Не хочешь мне отвечать?
— Анатолий, — сообразила я наконец, — спутник дней моих суровых. Да, хорошенькую истерику по заявкам радиослушателей я тебе закатила. История нашей любви проста как блин и замешана на таких же простых продуктах — муке, воде и соли. Блины хороши только в горячем виде — остыв, они становятся невкусными.
— Ты очень образно говоришь, Кэти, — похвалил Серж. — Но, боюсь, не очень для меня доступно.
Я вздохнула и принялась исповедоваться:
— Тогда, после смерти мамы, его любовь была спасательным кругом, за который я уцепилась с судорожными всхлипами утопающего. Я придумывала ему достоинства, которых не существовало, но которые вполне можно было предположить, благодаря его импозантной внешности и неколебимой самоуверенности. Все это в прошлом. Толик мне очень помог. Так помогают ребенку, потерявшемуся, несчастному и под проливным дождем. Дом, где его успокоят и обогреют, не обязательно станет родным, ведь в нем могут жить проходимцы.
Я не рассказала Сержу только о самом больном — о том, что Толик уговорил меня сделать аборт.
Почему я вообще разоткровенничалась?
Наши тела так быстро и стремительно познакомились, что теперь сознание, очевидно, наверстывало упущенное, заполняло пустоту душевную. Для меня радиознакомство с женой Анатолия, осознание унизительности собственной роли, последовавший затем улет в сладкое забытье имели судьбоносное значение. С Анатолием рассталась навсегда, а с Сержем.., лучше сейчас не думать об этом. Попробовать проверить: действительно ли существует тот чудный бред или он мне только приснился?
Я поставила два пальца домиком на животе у Сержа и стала шагать ими, направляясь к шее.
Лежавший рядом голый мужчина не понимал моего настроения или не желал понимать:
— Кэти, ты уверена, что не хочешь видеть своего.., своего друга, что не примешь его? В том смысле, что это фин, как это? Финиш?
Моя рука безвольно упала. Вот и расплата.
Нечего было расписывать непоколебимость разрыва с Толиком. Серж испугался, что теперь я буду донимать его горячей привязанностью. Как же! Одинокая бабенка, только и знает, что на шею кому-нибудь вешаться.
Получил фашист гранату, говорили мы в детстве. Почему мы называли себя фашистами?
Неужели он не понимает, что его вопрос, по меньшей мере, неуместен, оскорбителен?
Женщина лежит с тобой в постели, а ты ее спрашиваешь, не будет ли она спать завтра с другим. Я почувствовала, что сейчас начну дрожать — от внезапно снизившейся температуры тела или от отвращения к себе.
— Кэти, что случилось? Почему ты вдруг поменяла лицо? — Серж попытался притянуть меня к себе, но я быстро отпрянула и села на край дивана.
— Я хочу пойти в душ. Что же касается твоего вопроса, то я уверена, что разберусь в своих проблемах.
Где моя одежда? Небольшое мысленное усилие, и я вспомнила, что она должна быть разбросана по пути следования из кухни в комнату. Очень пикантно.
— Возьми, пожалуйста. — Серж набросил мне на плечи мягкий махровый халат.
Джинсы, блузка, свитер, белье — вся моя одежда была собрана в кучу у входной двери. На куче возлежал Рэй.
— Хорошо устроился, — возмутилась я. — Не жестко?
Поделиться книгой: