По мере того как я живописала свои подозрения и догадки, а потом и конкретные действия по ликвидации правовой безграмотности и подготовке к заключению, Павел Иванович постепенно оттаивал. Несколько раз он хохотнул, из глаз его почти исчезли огоньки стреляющих в меня лазеров. Но только почти. Он оставался напряженным, не откидывался на спинку кресла и все еще не походил на доброго школьного директора, каким я его увидела в первые минуты. Мне страшно хотелось понравиться Павлу Ивановичу. Но возможно ли на это рассчитывать после представления, которое я устроила?

— Но ведь вам сказала Надежда Петровна, что вас приглашают в Федеральный разведывательный центр. Мне казалось, что все должно было стать ясно после ее звонка.

— Федеральный? А есть еще местный?

Я в этом совершенно не разбираюсь. Одного слова «разведка» хватило, чтобы я чуть в обморок не свалилась.

— Юля, мне послышалось, что вы называете Сашу каким-то необычным именем, что-то вроде Серого?

Если у меня и осталось внутреннее чутье и если ему можно было еще доверять, то оно подсказывало мне — не признавайся, что имя вылетело из самого Сержа в минуту глубокого стресса.

— Я называю его Сержем. Мне кажется, оно подходит ему. Ну, вы ведь знаете, как это бывает между двумя людьми? А он зовет меня Катей или Кэти — ничего общего с Юлей. Тоже считает, что оно мне подходит.

А тетушка намекает, что он, Серж, обзывает меня кошачьей едой.

— Я понимаю, понимаю, — покивал Павел Иванович.

— А почему вы спросили? Что связано с этим именем? Оно было у Сержа, то есть у Саши, раньше, он жил под ним?

— Нет, нет, у него было совсем другое имя.

— А где он работал?

— Знаете что, давайте выпьем! — Павел Иванович поднялся. — Что вы, как врач, рекомендуете, коньяк или валерьянку?

— Коньяк, — не задумываясь, пропищала я.

— Идите сюда. — Генерал подозвал меня к стеллажу с книгами.

Он вынул несколько томов. За ними была спрятана початая бутылка и маленькие серебряные стаканчики.

— Закуски нет, — сказал Павел Иванович, наполняя стопочки. — Ну, давайте, за Сашу и за наше здоровье. Отлично. И быстренько все убрали. — Он снова замаскировал бутылку.

— Всего-то — штраф, — сказала я. — С меня — пятьдесят рублей по максимуму, с вас, как с руководителя, — сотня.

— Что? — не понял Павел Иванович.

— Статья сто шестьдесят первая Кодекса об административных нарушениях. Распитие спиртных напитков на производстве.

— А! — говорил генерал, пока мы возвращались на место. — У меня в приемной свой кодекс в юбке сидит. Все доносит жене, террористка. Никакой секретности. Думаю, Надежда и про эту бутылку знает, сантиметром замеряет убывание коньячка. Раньше у меня в другом месте захоронка была, так она однажды туда чаю налила. Разве от Нади спрячешься? Она полвека в разведке.

Павел Иванович не походил на хронического алкоголика, и после коньячка он снова стал мудрым директором школы. С одной поправкой: школы для умственно отсталых.

На меня тоже коньяк подействовал: я вдруг оскорбилась, что по их вине дурочку сваляла.

— Павел Иванович, это возмутительно! Я Сер… Саше не прощу! Почему он сам мне ничего не сказал? По его милости я прожила сумасшедшую неделю. Надо же! В тюрьму собралась.

— Юля, вы представляете себе, что такое нелегальный разведчик?

— Нет, а разве они не все нелегальные?

— Только в некотором смысле. Это могут быть профессиональные разведчики и в то же время представители самых разных профессий — дипломаты, юристы, инженеры, ученые, торговцы. Они живут под своими именами, периодически ездят за границу и трудятся там за двоих в прямом смысле слова — на двух работах. Хлеб им достается нелегко, но все-таки с нелегалами не сравнить.

Нелегал — это очень редкая профессия и призвание. На многие годы человек поселяется в другой стране, живет под чужим именем и с чужой биографией. Он должен стать другим и одновременно остаться самим собой. Поверьте, это страшно сложно. Но мы даже не об этом сейчас говорим. Почему Саша не признался вам? Вовсе не потому, что не доверял. Понимаете, он обязан защищать тех людей, с которыми работал. Любая утечка информации, и пострадают многие — те, кто был с ним в одной упряжке, и те, кто ни сном ни духом не ведает, что помогал советской, тьфу ты, российской разведке.

— А у Саши тоже есть звание военное?

— Он полковник. И у него много боевых орденов, сейчас мы его представили на звание Героя России. Саша — выдающийся разведчик, таких единицы. Обычно нелегал возвращается на родину, если возникает угроза провала. А он отлично работал больше двадцати лет и вернулся, успешно выполнив задание.

— После того, как погибли его жена и дочь. У него был нервный срыв?

— Не было у него срывов. Переживал, конечно. Но, Юля, только в кино супермены, играя мышцами, демонстрируют железную выдержку так, что она всему миру заметна. Настоящее мужество — оно без цвета, запаха и внешних эффектов. Вы, Юля, — это особая статья. То, что Саша перед вами раскрылся, говорит о том, что он вам доверяет. Просто как человеку, как женщине доверяет.

Я фыркнула и отрицательно покачала головой:

— Он передо мной раскрылся? Да я когда пыталась проанализировать, что я о нем знаю, то выяснилось — нуль. А он обо мне — все. Сама выболтала. Я ему — сдайся властям. Он мне — выходи замуж! Шантажист!

— Поверьте, Юленька, если бы Саша захотел, если бы он считал нужным, вы бы никогда не догадались, кто он есть на самом деле. Ну, подумаешь, акцент легкий — прибалты от него всю жизнь избавиться не могут. Фильмов наших не помнит, эстрадных певцов и дикторов не знает — амнезия, частичная потеря памяти после травмы. Правдоподобные объяснения можно найти чему угодно. Для профессионала это не проблема. Только он, Саша, хотел быть с вами самим собой.

— Павел Иванович, а за мной следили?

— Кто?

— Вы, ваша служба.

— Зачем?

— Не знаю, для конспирации.

Павел Иванович расхохотался и развалился в кресле. По-моему, ничего остроумного в моем вопросе не было.

— Нет, Юленька, не следили, выбросите из головы эти мещанские бредни шпиономании. Конечно, мы вас проверили в установленном порядке. Да не пугайтесь, обычная бумажная проверка — не числитесь ли в судимых, не привлекались ли. Если бы вы пошли работать в поликлинику на военном заводе, там сделали бы то же самое. Поймите, вы слишком близко подошли к человеку, за голову которого кое-кто очень дорого бы заплатил. Опять я вас напугал. Да ничего с ним не случится, проживет еще тысячу лет. Тем более с такой красавицей.

— Павел Иванович, а у меня брат двоюродный в Америке живет.

— И что? У него какие-нибудь проблемы?

— Не знаю, кажется, нет. А вы не знаете?

— Понятия не имею. Юля, я вам еще раз говорю: ничего не бойтесь, живите своей нормальной жизнью. У меня тоже племянник окончил Юридическую академию, поехал в Англию на практику, там, видно, и останется. Дома зарплаты мизерные, и мозги наши никому не нужны.

Я, по всей вероятности, задерживала генерала, отвлекала его от работы. Но мне очень хотелось еще расспросить его кое о чем. Например, о первой жене Сержа.

— Машенька была замечательным человеком, — сказал Павел Иванович в ответ на мой вопрос. — Вообще, подготовка нелегального разведчика — дело длительное, кропотливое и очень дорогое. Поэтому жениться ему на ком попало… Нет, конечно, Саше никто невест не подсовывал. Выбор у него, скажем так, был. Но все-таки… Они были очень хорошей парой. Единомышленники, друзья, товарищи. Дочь он очень любил. А Машу? Не знаю. Не хочу влезать в ваши личные дела, но после того, как он познакомился с тобой, Юля, он здорово переменился. Нелепо мужика с цветком сравнивать, но Саша именно как роза расцветал, становился другим человеком. Мягким? Нет.

Какое-то другое слово надо сказать, но я не подберу. И он, между прочим, очень волновался, что оставляет тебя в растрепанных чувствах. Поэтому мы договорились: если он задержится, то я с тобой — ничего, что тыкать стал? — встречусь и все объясню. Вот встретился. И ты меня чуть до третьего инфаркта своими выкрутасами не довела. Давай еще выпьем по-тихому? Что у тебя во фляжке? — Генерал хитро подмигнул мне.

— Нет, только не из фляжки, только валерьянки. Павел Иванович, а почему Саша задерживается? С ним ничего не случилось?

— Абсолютно. Валяется в гостинице, книжки читает и ждет, когда выйдет на связь один человек.

Генерал ответил быстро и небрежно, и потому сердце у меня сжалось — лукавит.

Но я решила вести себя как верная и мужественная подруга доблестного воина и более не выпытывать секретов.

В голове крутились какие-то отрывочные сведения о разведчиках, почерпнутые из газет. Я вспомнила об англичанине, который работал долго на нас, а потом, приехав в Москву, здешней жизни не выдержал, покончил с собой. Я запомнила ту публикацию только из-за одной детали — разведчик в предсмертной записке просил похоронить его в форме КГБ. И еще какая-то знаменитая личность, прототип героя из фильма «Мертвый сезон». В статье говорилось, что никак не мог привыкнуть к жизни на родине, уговаривал сделать ему пластическую операцию и снова заслать в тыл врага.

Отношение Сержа к нашим экономическим реформам было, мягко говоря, скептическим. Его возмущали вещи, которых мы и не замечали вовсе. Значит, и он переживал или переживает внутренний конфликт?

— Конечно, есть такой конфликт, — подтвердил мои догадки Павел Иванович. — Юля, ну представь. Двадцать с лишним лет в другой шкуре! Это же целая жизнь. Человек — Саша, например, — делает удачную карьеру, становится состоятельным бизнесменом. У Саши был процветающий и прибыльный бизнес. Здесь у него, конечно, накопилась зарплата за многие годы. Представляешь, что с ней, рублевой, стало? То же самое, что со сбережениями всех остальных. Если сравнивать с его прошлой жизнью, то Сашка не такой уж и богатый. Ну, дали ему квартиру в Орехово-Кукуево, купил он машину, мебель. Но разве он к такой жизни привык? Ни семьи, ни родных, в стране катавасия… Любой человек задумается, ради чего столько лет ломался. Саша не жаловался, нет. Собаку завел. Это нормально — здоровому мужику быть привязанным к жизни только благодаря собаке?

— Вроде старой девы с кошечкой? Но Рэй — действительно особенный пес, — выступила я в защиту нашей собаки.

— Да не о собаке речь! Работа в Центре, она другая… Саша привык жить в постоянном напряжении, находиться рядом с опасностью, ходить в темноте по краю обрыва. Это же совсем другой обмен веществ.

А здесь? Голая аналитика. Он, конечно, мужик сильный, эмоций своих не выплескивал, но внутри-то, наверное, черная тоска грызла. А потом, Юля, ты появилась. И он, ну, про цветочек я уже говорил. Ожил человек, совсем другим стал. Ты его, можно сказать, спасла. Нас всех в отделе жуткое любопытство разбирало — кака така дивчина нашего железного Сержа в ласкового кота превратила.

— И тут вы меня видите, я спрашиваю, на кого вы работаете, швыряю по комнате консервные банки, хохочу и рыдаю как ненормальная.

— Вот именно. Представляешь, как я перетрухнул? И что, думаю, нам с этой шизофреничкой делать? И как Сашку угораздило?

— Павел Иванович, я вас, помните, просила. Не рассказывайте никому про мои вздорные фантазии, хорошо? Пусть останется между вами, Сержем и мной. Ладно?

— За отдельную плату. Во-первых, вы в ближайшее время приезжаете к нам с Верой Георгиевной, это моя жена, в гости. Во-вторых, приглашаете на свадьбу.

— Договорились.

Словно почувствовав, что разговор подошел к концу, на столе генерала зазвонил телефон. Но Павел Иванович не обратил на него внимания, поцеловал меня отечески в щеку и проводил до приемной.

Увидев нас. Надежда Петровна встала из-за стола.

— Белобров из МИДа звонит третий раз, ответьте, — велела она генералу. — Жора Жданов рвется Юленьку проводить. Отпускаете?

— Только до машины, — ответил Павел Иванович и подмигнул мне. — Знаем мы этих молодых да ранних, им бы все девушек провожать.

Георгий Жданов был худ, долговяз, лопоух и, разговаривая с собеседником, смешно наклонял голову набок. Добродушное, слегка растерянное лицо, наверное, очень помогало ему в шпионской, пардон, в разведывательной работе — человеку с таким лицом с удовольствием доверишь любые секреты.

А я вела себя с ним по-хамски, когда мы общались по телефону.

Теперь пыталась наверстать упущенное — из кожи лезла, чтобы показать свое расположение, лилейная улыбка не сходила с моего лица.

Мы шли по коридорам, ехали на лифте. и говорили о Рэе. Выяснилось, что моя дорогая псина — сын Клэр, собаки Георгия.

Таким образом, мы оказались почти родственниками. И когда Жора предложил:

«Если с Рэем некому погулять, пожалуйста, не стесняйтесь, обращайтесь ко мне», я по-родственному, без церемоний, ухватилась:

— Давайте прямо сегодня вечером и завтра утром?

Я успевала до конца рабочего дня в больницу, могла взять дежурство. Чем больше я отдежурю на этой неделе, тем больше свободных вечеров у нас будет с Сержем потом.

Жора еще раз уверил, что ему совершенно не сложно выгулять Рэя, да и не видел он мальчика после ранения.

У машины — той же черной «Волги» — я отдала Жоре ключи от своей квартиры и сказала адрес. Села на переднее сиденье и всю дорогу развлекала водителя байками из врачебной практики.

* * *

Октябрьский встретил меня возмущенным криком:

— Вы посмотрите на нее! Сияет как медный таз! Все отделение на ноги подняла, отменяй из-за нее операции, а сама цветет и пышет.

Я не стала напоминать своему начальнику, что ни о какой отмене операций я не просила. Смотрела на Сергея Даниловича с покаянной улыбкой и бормотала:

— Я больше не буду, простите меня, пожалуйста.

— Ой, не нравится мне твое лицо. Что-то в нем есть. — Октябрьский погрозил мне пальцем. — Ты не беременная? Нет? Сдай-ка ты, голуба, Ашгейм-Цондека.

Анализ на беременность — реакцию Ашгейм-Цондека — в народе называют «анализ на мышках».

Подобно всем нормальным врачам, Октябрьский не верил в экстрасенсорные способности, в лечение двиганием руками над опухолью и в прочее «мракобесие». Но он обладал удивительной интуицией, предчувствием того, что кроется в теле пациента под покровом кожи и мышц. Октябрьский свою интуицию ненавидел. И когда данные обследования говорили одно, а он предчувствовал другое, то становился злым, как демон. Доставалось всем: и сестрам, и врачам, и самому пациенту. А во время операции Сергей Данилович замыкался — никаких шуточек, прибауточек, болтовни — только приказы: зажми, расширь, вытри, поставь отсос, дай инструмент.

Неужели и в отношении моего положения он окажется прав, ведь не в первый раз заикается? Это было бы слишком хорошо, чтобы об этом серьезно думать.

* * *

Я забыла позвонить Ирине и отменить ее поездку ко мне за собакой. Сначала просто забыла, а потом и вспоминать было некогда. В восемь вечера меня вызвали в неврологическое отделение — двадцатилетнего парня третий день мучили боли в животе.

Но сказал он об этом только вечером дежурному врачу во время обхода, когда совсем уж стало невтерпеж.

По симптомам очень похоже на аппендицит. Противный такой аппендицит, который нужно срочно оперировать. У парня взяли кровь на анализ, а я отправилась вызванивать хирурга. Я дежурила на два отделения — свое, эндоскопическое, и общей хирургии. Пациентам лучше не знать о наших проблемах, но они, как и все люди, периодически попадают под закон подлости.

Никого из хирургов вытащить из дому мне не удалось — одного не было, другой валялся с гриппом, третий праздновал день рождения жены и едва ворочал языком, четвертый дежурил по месту второй работы.

Октябрьский был с женой в театре, телефон Пети Кравцова молчал, а Надя Колодяжная уехала к больной маме. Позвонили из лаборатории — лейкоцитов в крови у парня было столько, что можно было ими торговать.

Я решила делать операцию сама. Так и заявила главному дежурному врачу по больнице. Он был кардиологом и практически помочь мне не мог — скальпель не держал в руках со студенческих времен. Но поддержал морально — заявил, что ответственность за принятие решения берет на себя. И самое главное, прислал из гинекологии оперирующего врача, она мне ассистировала. Третьей у стола стояла сестра Валечка, ей тоже в эту ночь выпало дежурить.

Валечка успевала не только подавать нам необходимые инструменты, но и болтать с пациентом. Его звали Виталиком.

— Какой тебе еще общий наркоз? Аппендицит — это плевое дело, его под местной анестезией делают. Не трепыхайся, сейчас пару укольчиков доктор всадит — ничего потом и не почувствуешь.

Все до крайности повторяло известный анекдот. Пациент спрыгивает со стола и мчится по коридору. Его останавливает главный врач и спрашивает, что произошло. Больной судорожно отвечает:

— Сестра сказала: без паники, операция по поводу аппендицита — одна из самых простых.

— Правильно.

— Да, но она это сказала хирургу, а не мне.