Пробираться по сугробам было тяжело, я запыхалась и остановилась у того места, где на склоне оврага любители крестьянского труда разбили огороды. Высокие заборы из материала со свалок окружали квадраты и прямоугольники захваченной земли. Кое-где огороды тесно прилегали друг к другу, тогда у них появлялась общая стена, но некоторые индивидуалисты располагались на отшибе.

Летом сквозь частокол здесь можно было увидеть картофельные рядки, кустики с клубникой и ботву корнеплодов.

Не скамейка в романтическом парке, не пригорок под кустом сирени и не берег под ивой плакучей, а именно это место стало для меня памятным благодаря двум мужчинам — Толику и Сержу. Первый поставил здесь на меня клеймо невежи, а второй вызвал у меня приступ жгучей ревности.

Год или два назад.., да нет же, в этом году, в марте, мы пришли сюда с Анатолием. Вначале посетили выставку авангардной скульптуры в Центральном выставочном зале. Драные сети, с запутавшейся в них вяленой рыбой и грязными бутылками, фигуры девушек, сделанные из старых стульев, сваренные из кусочков металла морды — лицами их никак не назовешь — и прочие произведения современного искусства быстро меня утомили. Я безуспешно силилась понять, что хотели сказать творцы. В итоге пришла к выводу, что они просто насмехались надо мной, над моим представлением о прекрасном. Тогда я и предложила Толику приехать сюда, к самостийно захваченным огородам.

Начиналась весна, таял снег, солнце, даже если его закрывали легкие облака, светило ярко и мощно. Торчащие из белой земли голые деревья с черными ажурными ветками служили отличным фоном для оград огородов. Именно эти ограды я хотела показать Толику. Выше человеческого роста, сплетенные из металлических прутьев, кусков арматуры, железок, проволоки, они включали разнообразные предметы: панцирные сетки и спинки кроватей, детали велосипедов, детских колясок, санок — всего, что можно было вплести в человеческое гнездо из ржавого металла.

— Смотри, — развела я руками, — народное авангардное творчество.

— Какая пошлость! — брезгливо сморщился Толик.

— А по-моему, — не согласилась я, — бездна экспрессии. Тут тебе и неизбывная тяга человека к земле, желание вырваться из дома — бетонной коробки, погрузить руки в землю, бросить в нее семя, наблюдать за всходами.

И свирепой ненависти к возможным посягательствам хоть отбавляй: видишь, основной связующий материал — колючая проволока.

— Ты это называешь творчеством?

— Фольклор в чистом виде. Сочиняют песню поэт с композитором, а люди складывают частушки. Тужится развеселить публику писатель-юморист, а народ придумывает анекдоты. И главное, основа совпадает. Там, на выставке, дырявые ведра — и здесь; там старые чугунные радиаторы — и здесь; там изогнутые трубы водопроводные — и здесь.

— Ты не можешь отделить настоящего искусства от примитивной возни на помойке.

— Научи.

Толик разразился лекцией о современном искусстве, упомянул Сикейроса, который доказывал в своих книгах, что детский рисунок — это не искусство, а весьма похожая на ребяческую мазню работа примитивиста — это искусство.

— Ты пойми, — говорил он, — ведь кто эти огороды возделывает? Серая, пошлая масса. О какой эстетике может идти речь?

Сам Толик трудился на потребу этой массы. Вовсе не абстрактные полотна писал, а рисовал пухлощеких младенцев на коробках с детским питанием, дородных доярок на этикетках для масла и мультфильмовских коров на пакетах молока.

— Ты, Юленок, не по этой части, — сказал он примирительно, обнял меня и повел к дому.

— Не по какой? — уточнила я.

— Не по части общения на предмет искусств.

— Я исключительно на предмет половой дружбы?

— Исключительно на предмет любви. Ты, малышка, такая свежая, юная, вокруг тебя необыкновенная сексуальная аура, рядом с тобой я намагничиваюсь чудной энергией…

Ну и так далее, как обычно.

Во время одной из прогулок с Сержем я тоже завела разговор о злополучных огородах и заборах. Высказала свою крамольную мысль о народном творчестве в плетении абстракционистских оград, упомянула Сикейроса, о котором и понятия не имела как о писателе.

Серж спокойно выслушал мои сентенции с претензией на оригинальность.

— Не знаю, Кэти, — сказал он задумчиво. — То предметное, что способно удерживать человеческое внимание, трогать сердце, наверное, можно назвать искусством. И с этой точки взгляда твоя мысль о народном творчестве оригинальна. Но у меня подобное, — он махнул рукой в сторону металлических частоколов, — вызывает тоску. Люди поставлены в унизительное положение, привыкли к нему и считают нормой. Если человек хочет выращивать продукты питания или красивые цветы, он должен иметь эту возможность, то есть получить ее цивилизованно.

— Лучше возиться на огородах, чем пить беспробудно водку или забивать козла в выходные.

Мне пришлось объяснить Сержу, что выражение «забивать козла» не имеет никакого отношения к животноводству. Он и не думал обвинять огородников. Ему не нравились система, законы, по которым мы живем. Как будто они кому-нибудь нравились.

Я, например, еще такого человека не встречала. Но речь-то мы вели об искусстве.

Я чувствовала, что мы с Сержем занимаем одну позицию, но почему-то хотелось возражать, привести аргументы Толика. Так бывает: сегодня споришь с одним человеком, назавтра другому пересказываешь спор. Этот второй оказывается твоим единомышленником. И ты вдруг начинаешь излагать точку зрения своего оппонента с такой горячностью, словно она твоя собственная. А возможно, мне в очередной раз хотелось убедиться, как много у нас общего с Сержем, или в очередной раз порадоваться его умению вывернуть дело таким образом, что наши взгляды на жизнь оказывались абсолютно одинаковыми.

— Мне нравится литература модерна, — сказал Серж, — особенно латиноамериканская. Маркес, Кортасар, Борхес — я их читаю с удовольствием. Творчество мексиканских муралистов… Есть такое слово? «Мураль» — это «стена» по-испански. Муралисты — те, кто пишет на стене большие-большие вещи. Работы мексиканских муралистов, по моему мнению, колоссальный, революционный рывок вперед. Их очень легко отличить. Приходишь в музей или в университет — и сразу видишь: это — Сикейрос, бунтарь пламенный, горячий, это — Ривера, более техничный, академичный, философ, это — Ороско, глубокий и трагичный. Я тебе покажу альбомы. Кэти, — вздохнул он, — как бы мне хотелось оказаться с тобой в тех местах, которые я люблю.

— По твоему тяжкому вздоху понятно, что там нам никогда не бывать. Почему?

В ответ я услышала рассказ о дочери Давида Сикейроса, балерине Адриане Сикейрос.

По словам дочери, у Давида была слабость к галстукам, он покупал их десятками. Как-то художник вместе с женой Анхеликой шел в гости, увидел на витрине понравившийся ему галстук и стал уговаривать купить. Анхелика сначала не соглашалась, не хотела сорить деньгами, но потом уступила. Давид тут же надел обновку. Во время обеда, на который они пришли, галстук все время норовил опуститься в тарелку с супом, потому что Давид, разговаривая, много жестикулировал и наклонялся над столом. Анхелика несколько раз его тихо перебивала и предупреждала:

«Давид!» — и показывала на галстук и суп.

«А, да», — отвечал он и откидывался от стола, но потом снова забывался. После очередного замечания жены, прервавшей его речь, Давид схватил кончик галстука, поболтал им в тарелке и воскликнул: «Все? Теперь все в порядке?»

При других обстоятельствах меня, возможно, и заинтересовал бы эпизод из жизни знаменитого «муралиста», а тут я даже о своем вопросе забыла, не говоря уже об упражнениях в эстетике.

— Ты с ней хорошо знаком? Кто она по профессии?

— Адриана? Балерина.

— Сколько ей лет? Как она выглядит?

Серж догадался, какие чувства меня грызут, и слегка помучил:

— Адриана прекрасно выглядит. Небольшого роста, стройная, подвижная, очень остроумная и милая женщина. Думаю, — добавил он после лукавой паузы, — ей за семьдесят.

Ревность — такое же открытие, как любовь. Я внутренне поразилась неожиданно вспыхнувшему чувству собственницы, бойцовской готовности состязаться в совершенствах.

— Может быть, мне купить Сержу галстук? — спросила я Рэя. — У меня еще осталось от зарплаты немного.

Пес отрицательно тявкнул и побежал вперед, приглашая следовать за ним. Правильно, я ничего не смыслю в галстуках.

Так же, как в живописи, народном творчестве и в мужчинах. Угораздило самому замечательному из них оказаться иноземцем!

Мы зашли к Сержу, я смахнула пыль с мебели и вымыла полы. Шпион не шпион, а уборку надо делать. Рэй бродил по квартире, обнюхивал углы и решительно не хотел уходить. Мне пришлось тащить его за поводок. Я волокла собаку к двери и приговаривала:

— Как я тебя понимаю, Рэюшка! Со мной сейчас происходит то же самое. Думаешь, у меня ошейника нет? Еще покрепче твоего. Сама себе на шею повесила и туго затянула. Не плачь, он скоро приедет. Хоть бы он сгинул, проклятый! Да шучу я, не скалься. Уже, наверное, скоро. Еще несколько дней — и мы с тобой умом тронемся. Коллективное расстройство психики у собаки и человека. Чем не тема для диссертации!

Дома я приготовила завтрако-обед и уселась у телевизора. Как и в предыдущие дни, основным блюдом была торта, готовить которую научил Серж, — громадный бутерброд со всем, что есть в холодильнике и что можно затолкнуть между двух половинок булки.

Я жевала торту, а на экране телевизора беседовали молоденький журналист, на лице которого лежала печать усталости от собственной значимости, и солидный дяденька-политик, похожий на Ирининого свекра. Политик говорил о правовой безграмотности населения, о том, что мы не чтим законов, потому что их не знаем. Журналист согласно кивал — себя к «мы» он явно не относил. «Что стоит человеку, — пожимал он утомленно плечами, — прежде чем совершать какое-либо действие, заглянуть в закон. В конце концов, люди не только своих обязанностей, но и прав не знают».

Верно, что стоит мне пойти в библиотеку и узнать, какая кара грозит за «недонесение»?

Спасибо, подсказали. Теперь есть чем воскресный день занять.

* * *

Всегда считала, что вежливая доброжелательность — основное профессиональное качество библиотекарей. Культурная работа с книгами и читающей публикой делает женщин и девушек интеллигентными помощниками в плавании по морю изданного и переизданного. Но хмурая особа за стойкой в читальном зале нашей районной библиотеки представляла собой исключение из правила.

Она с таким презрением швырнула мужчине, стоявшему передо мной, журналы «Новый мир», словно это была порнографическая литература, а она, библиотекарша, на днях собирается постричься в монахини.

Отходя от стола, мужчина посмотрел на меня, пожал плечами, как бы ища сочувствия — экая грубиянка, мол, здесь орудует. Я ответила ему сочувственной улыбкой.

— Что вам? — спросила меня библиотекарь.

— Законы, — попросила я.

— Какие? — фыркнула она.

Мне совершенно не хотелось произносить фразу про недонесение, поэтому я попросила все имеющиеся в России законы.

— Вы знаете, сколько их? Несколько тысяч. Какой вам нужен кодекс?

— А какие есть? — ответила я вопросом на вопрос.

Закатив глаза к потолку, библиотекарь стала перечислять: кодекс воздушный, кодекс земельный, водный, экологический, административный, гражданский, уголовный.

Моя правовая безграмотность сомнения не вызывала, но все-таки я могла сообразить, что экологию мы с Сержем нарушаем не более других и с уголовщиной дела не имеем. Я выбрала административный кодекс — исключительно из-за солидности названия.

Но никакого отношения недонесение о шпионской деятельности к административному праву не имело. И то, чем мы с Сержем большей частью занимались, «запрещенными видами индивидуальной трудовой деятельности» назвать мог только заскорузлый моралист. Мы не портили газопроводов, не повреждали железнодорожные переезды и не нарушали правил содержания собак и кошек. Я взяла на заметку (чтобы при случае, во время празднования какого-нибудь дня рождения, блеснуть остроумием), что распитие спиртных напитков на производстве «влечет наложение штрафа в размере от тридцати до пятидесяти рублей».

То есть минус полбутылки. А если к нам присоединится Октябрьский, то он должен будет раскошелиться аж на сотню рублей.

Я снова подошла к библиотекарю и поменяла административный кодекс на гражданский. В самом деле, мы люди гражданские, значит, и дела наши должен определять соответствующий кодекс законов.

Только изучение оглавления заняло у меня добрых полчаса. И никакого упоминания о недонесении. Попросту говоря, в гражданском кодексе речь сплошь шла о денежных делах: собственности, купле-продаже, аренде, страховании и прочем. Можно подумать, что иных дел, кроме финансовых, у граждан нет.

Когда я снова подошла к библиотекарю, она без слов шлепнула на стойку уголовный кодекс. Книжка была не толстой, и на всякий случай я решила познакомиться и с ней.

Попала в точку. Издание было изрядно потрепанным и без оглавления — выдрали.

Хотя чья-то добрая рука на пустых страницах перед обложкой ручкой и написала оглавление, но почерк неразборчив, пришлось листать всю книжку. Так я узнала много нового для себя. Например, что между кражей, грабежом и разбоем есть разница. Кража — это тайное хищение, грабеж — открытое, а разбой — все то же, но с применением насилия. Причем только разбой наказывался одинаково строго для всех — лишением свободы от восьми до пятнадцати лет. Если же меня обворует состоятельный лиходей, он может отделаться штрафом — от трехсот до семисот минимальных заработных плат.

Если поймается нищий ворюга, отправится в тюрьму на три года.

Нет, они еще говорят о правовой неграмотности. Какая может быть грамотность, когда нет четких правил? Хорош был бы хирург, если бы он выбирал — накладывать гипс на сломанную кость или так оставить.

Между прочим, без гипса кость все равно срастется, но криво.

О недонесении опять ни слова. Но я нашла статью, которая называлась «Укрывательство преступлений». В ней было написано: «Заранее не обещанное укрывательство особо тяжких преступлений наказывается штрафом в размере от двухсот до пятисот минимальных размеров заработной оплаты или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период от двух до пяти месяцев, либо арестом на срок от трех до шести месяцев, либо лишением свободы на срок до двух лет». Чтобы понять смысл закона, мне понадобилось перечитать его раз пять. Вначале я уяснила, что подхожу под определение «заранее не обещанное укрывательство». В самом деле, я Сержу ничего заранее не обещала, понятия не имела о его двойной жизни. Потом я уяснила, что «осужденный» — это я и есть. И разброс наказаний, мне грозивших, был невероятно велик. Меня могли лишить зарплаты за два месяца или посадить на два года в тюрьму!

Ничего себе разница! И кто это решает? Чем руководствуется?

Затем я прочитала примечание к статье, и мне стало совсем дурно. Почувствовала настоятельную необходимость глотнуть свежего воздуха.

Вместе со мной на крыльцо вышел мужчина, читавший «Новый мир». Невысокого роста, но сутулый, он носил жиденькую, как у китайца, бородку. Зачем он ее отрастил? Чтобы подчеркнуть свою половую принадлежность? Наверное, детишкам все время хочется подергать за эти редкие волосенки. Эти мысли промелькнули у меня мгновенно потому, что я вынуждена была повернуться лицом к «китайцу» — он заговорил со мной. Говорил об уюте читального зала, рассказывал о прочитанных произведениях и еще о чем-то. Я смотрела на него, не слушала, но, как воспитанный человек, периодически улыбалась любителю современной литературы.

А сама думала об удивительном примечании к уголовной статье. Там было сказано, что от ответственности освобождается супруг или близкий родственник преступника.

Иными словами, если жена не донесет на мужа, ей за это ничего не будет.

Я примерно представляла, почему люди выходят замуж и женятся. Но выйти замуж, чтобы избежать тюрьмы? Такого я еще не слышала, идиотизм какой-то. Запись в паспорте для получения дополнительной жилплощади или московской прописки выглядит на подобном фоне невинной игрой с властями.

Но теперь понятно, почему Серж настаивал на женитьбе. Чтобы уберечь меня от застенков. Ведь он говорил — выходи за меня, и я тебе все объясню. Значит, он любит меня. Голова кругом: он меня любит, оберегает, но чтобы остаться на воле, я должна выйти за него замуж. Нужно стать его женой, чтобы не стать сообщницей, или стать сообщницей, но неподсудной в качестве жены.

— Вам очень понравится музыка, я уверен. Я вас угощу замечательным вином.

Что несет этот китаебородый? Куда отправимся? Что-то я прослушала. Вернее, прослушала все.

— Простите? — Я перестала глупо скалиться.

— Я живу рядом, квартира отдельная. Давайте сдадим книжечки — и в дорожку. — Бородка у него противно подергивалась, а губы он лихорадочно облизывал.

— Извините, но я никуда не пойду, вы меня неправильно поняли.

— Но как же? — говорил «китаец» мне в спину, потому что я развернулась и пошла в читальный зал.

Там он меня ловко обогнал, первым сдал свои журналы и, не отходя от стойки, с улыбкой поджидал. Но когда я положила на стол книгу и библиотекарь громко (в библиотеке не принято разговаривать громко) сказала: «А, Уголовный кодекс России», он вдруг стушевался и попятился к выходу.

Я облегченно вздохнула — только ухажера мне не хватало. Библиотекарь неожиданно преобразилась — из грубой мымры превратилась в милую девушку, чем-то глубоко опечаленную.

— Он здесь женщин клеит, — сказала она мне. — К нам ведь многие одинокие приходят. Он их опутывает и уводит. Я думаю: вдруг это сексуальный маньяк? Хоть бы одну второй раз увидеть. Заявить на него? А что скажешь милиции? Они же по доброй воле. Как вы думаете? Мучаюсь ужасно. Может, они не приходят, потому что его встретить не хотят, а может… — Она шумно потянула носом.

— Я вас понимаю. Уголовный кодекс, статья триста шестнадцать.

— Вы считаете, надо заявить?

— Я считаю, надо звонить. У вас же есть формуляры читателей, там домашние телефоны.

— Боже! — восхищенно всплеснула руками девушка. — Как гениально! Как дедуктивно!

Дедуктивность у меня развилась не иначе как от чтения законов.

Библиотекарь достала стопку формуляров:

— Вот! Я уже отложила на всякий случай. Ваш убираем, а остальные, пятнадцать штук, — пожалуйста.

— Что — пожалуйста?

— Но вы же не бросите меня одну? Давайте вместе звонить. Меня Наташа зовут.

Мне самое время было решать чужие проблемы, но я невольно стала перебирать книжицы, обращая внимание на год рождения, и удивленно заметила: