– То есть как?

– Вы его не знали, – вздохнул Андреев. – Ракитский был необыкновенный человек. Он умел говорить без слов.

– Как это?

– Как Хемингуэй. Подтекстом и контекстом. Он умел создавать вокруг тебя такую ситуацию, которая все объясняла за него. Понимаете?

– Красиво, но все равно не понимаю. Я не филолог, – напомнил Турецкий. – Вернее, я понимаю другое: что никакого Левитана у него и в помине не было. Вот. Сделайте еще этого, мраморного, а?

– С удовольствием. – Андреев отправился на кухню, по дороге повысив голос, чтобы его было слышно, но Турецкий и так побрел за ним как привязанный. – Мне кажется, для Ракитского все вокруг было в значительной степени игрой – работа, личная жизнь, бизнес. Игрой, заметьте, в высоком смысле слова. Он от любой ситуации, любой вещи, любых человеческих отношений всегда хотел и требовал эстетической завершенности, гармоничности. Возможно, потому и к живописи был так неравнодушен. Мне кажется, так он и свои профессиональные обязанности понимал: приводить людей и их поступки в состояние гармоничного взаимодействия с обществом.

– Нельзя ли конкретней? – взмолился Турецкий. – Я хотел узнать, когда вы лично открыли для себя, что ваш сосед по лестничной клетке, коллекционер живописи, среди прочего является счастливым обладателем картины кисти Левитана. Если, конечно, вы сможете меня убедить, что это действительно так.

– Вы обратили внимание, что у Ракитского в квартире нет ничего такого, что бы требовало постоянного присутствия хозяина?

Кофе был готов, и они вернулись в комнату.

– Что вы имеете в виду?

– Ну вот, например. – Андреев кивнул на своих попугаев. – Или там цветы на подоконниках, их же поливать требуется. С тех пор как он с женой развелся, он их все просто выкинул.

– Вы ничего не преувеличиваете? Может, его супруга цветы с собой забрала, когда переезжала?

– Ничего я не преувеличиваю, уверяю вас, знаю, что говорю. Горшков было много, это правда, но она ничего не забирала. Эти цветы Валентин сам покупал, это же на моих глазах почти все происходило. Каждый раз перед длительной поездкой он притаскивал в дом очередную партию горшков. В конце концов, это в ритуал превратилось. А одна комната – в оранжерею.

– Домашние животные у них были?

– Была такса в середине семидесятых, но она исчезла. Украл один подонок с первого этажа. Валентин приехал из Африки, узнал, что собака исчезла, прошелся по соседям, буквально по одному-два вопроса всем задал, потом спустился к этому типу, жил тут один такой тунеядец, знаете ли. Ничего не делал, комнаты сдавал бичам, ну а потом, как выяснилось, собак окрестных приворовывал. Ну вот, Ракитский к нему позвонил, взял его двумя пальцами за горло и на пол опрокинул. Ни одного вопроса даже задать не успел. Тот сам все рассказал. Куда, когда и кому сбывал. Но все равно не нашли таксу. Так с тех пор живность они уже не заводили, а вот цветов, растений всяких экзотических – тьма была. Но, как я уже сказал, едва Вика, Виктория Павловна то есть, выехала, он их все на мусорник выволок.

– Отчего они разошлись?

– Трудно сказать, – почесал затылок Андреев. – Человеческие отношения, знаете ли, – не фунт изюму. Тайна сия велика есть. Ну да что надо, вы и без меня раскопаете. Виктория Павловна нездорова была с давних пор…

– Пила.

– Ну да. Сперва никто этого не понимал, не замечал, а после уж не замечать трудно стало. А впрочем, думаю, что и не это главное. Мне кажется, просто чужие они стали. Они ведь в разлуке больше чем вместе жили – так и вышло.

– А дочь с отцом осталась – как все это произошло, вы подоплеку знаете?

– Да нет никакой подоплеки, по-моему. Ольга – очень независимое существо, и всегда такой была.

– Вы знаете, как она попала в аварию?

– Знаю. Тут недалеко, на Калининском проспекте. Ее мать была за рулем.

– Нетрезвая?

– Да.

– Я так и думал, – вздохнул Турецкий. С эпилепсией и распадом семьи Ракитских, по крайней мере, все становилось понятно. – Сергей Анисимович, вы говорили кому-нибудь о том, что у Ракитского дома есть Левитан?

– Да боже упаси!

– Почему? Он просил вас этого не делать?

– Нет, когда он увидел, что я догадался, он просто поднес палец к губам. – Андреев продемонстрировал этот жест. – Для меня этого было вполне достаточно. Я, знаете ли, не старый разведчик, но, общаясь много лет с Ракитским, тоже кое-что намотал на ус. Если честно, несмотря на все свои к нему дружеские чувства, я Валентина не то чтобы побаивался, но как бы объяснить… Понимаете, в нем чувствовалась настолько неординарная сила, что иногда даже самой небольшой ее демонстрации было достаточно, чтобы поставить человека на место или вовсе опрокинуть. Однажды, лет пять назад, мы возвращались с ним с футбола, ездили общественным транспортом, чтобы, так сказать, народом подышать…

– Кто играл?

– «Спартак» – «Торпедо». Неважная была игра, блеклая очень… Валентин расстроился.

– Он за «Торпедо» болел?

– Да еще как. Но если вы в курсе, всех, кто имел счастье в шестидесятые болеть за «Торпедо», потом ждали десятилетия разочарований. Так и в тот раз было. Ну так вот, мы вышли из метро, а за нами группа фанатов спартаковских, обычные подростки, только на стадионе завелись и все еще в себя не пришли. Причем, как это водится, о футболе они уже и думать забыли, задирали прохожих и друг друга заодно. Ну и нам что-то крикнули, обступили, с меня шляпу сбили. Довольно неприятная ситуация, честно говоря, я совершенно растерялся. Ракитский повернулся и просто молча на них посмотрел. Ничего не делал. Даже рук из карманов не доставал. Просто посмотрел. Секунд пять, а может, десять. И они отстали. Сразу и молча. Понимаете?

– Сколько было подростков?

– Не помню, человек десять, должно быть.

Н-да, подумал Турецкий, тот еще тип, наверно, был этот Ракитский.

– Кстати, я вот что еще хотел спросить. Ведь наш президент… Как бы это сказать… Он работал в том же ведомстве, что и Валентин Николаевич, причем оба они были в ГДР, верно? Мне почему-то кажется, что они были знакомы… Ракитский вам не рассказывал?

– Были-были, и очень неплохо, представьте.

– Откуда вы об этом знаете?

– Это тот редкий случай, когда Валентин мне сам об этом говорил.

– Когда это было, не припоминаете?

– Думаю, лет пять назад.

Турецкий подумал: ровно, когда ДИС формировался. Значит, президент действительно о нем не забыл. И еще Турецкий подумал: кажется, старик о Левитане напрочь забыл. Спросил на всякий случай:

– Сергей Анисимович, а Ракитский случайно не рассказывал, как стал одним из заместителей директора Департамента иностранной службы?

– Увы, – улыбнулся Андреев. – Равно как и о Левитане не рассказывал. Вы, наверно, не знаете, кто были предки Ракитского по материнской линии, так вот я вас просвещу…

– Таржевские, – Турецкий припомнил фамилию, которую слышал от Ольги Ракитской.

– Однако уже осведомлены, – с удивлением отметил Андреев. – Ну а кто такие были эти самые Таржевские, имеете представление?

– Коллекционеры, – чувствуя себя словно на экзамене, сказал Турецкий.

– Именно, именно! И что из этого следует?

– А что из этого следует?

– Нет, это вы мне скажите.

– Откуда ж мне знать, в самом деле?! Ракитский решил возобновить семейную традицию?

– Ну видите, сами все прекрасно понимаете. Но Валентина интересовала не живопись вообще, а только те художники, которыми занимались его предки. Хотите, проверим в каком-нибудь справочнике?

– А что мы там можем проверить? В Большой советской энциклопедии написано, какие картины были у Ракитского в коллекции? И какая в какой комнате?

– Не язвите раньше времени. Вот, прошу… – Андреев сделал широкий жест в сторону книжных полок, где располагались многочисленные справочники и словари. – Какой способ познания предпочитаете, традиционный или…

– Электронный, – проворчал Турецкий, усаживаясь за компьютер.

Андреев поставил ему CD-диск с «Энциклопедическим словарем Кирилла и Мефодия».

– Посмотрите статью про Таржевских.

Турецкий послушно набрал нужные буквы, но ничего не нашел.

– Еще бы, – удовлетворенно засмеялся гостеприимный хозяин. – Все-таки основная база данных еще с советских источников берется. Ну тогда посмотрите художников.

– Каких? – проворчал Турецкий.

– Вот уж не знаю, каких вы там нашли у него дома? Что, по-вашему или по версии ваших экспертов, представляло определенную художественную ценность?

Турецкий помялся, потом все-таки признался:

– Кандинского.

И тут же отыскал про него довольно объемистую статью:

«Кандинский Василий Васильевич (1866 – 1944), российский живописец и график, один из основоположников и теоретиков абстрактного искусства, автор экспрессивных, динамичных композиций, построенных на сочетании красочных пятен и ломаных линий („Смутное“, 1917). Участвовал в организации общества „Синий всадник“ и Института художественной культуры (Инхука). В 1900 – 1914 и с 1921 г. жил за границей…»

Ну и так далее в том же духе.

Турецкий повернулся к Андрееву:

– Кажется, ничего тут интересного не предвидится, а, профессор?

Тот пожал плечами и хихикнул:

– А я вам ничего и не гарантировал. Просто предложил посмотреть.

– Ну, знаете, – разозлился Турецкий, – мне время дорого.

– Не кипятитесь, посмотрите теперь Левитана.

Турецкий вздохнул и отыскал следующую справку.

«Левитан Исаак Ильич [18 (30) августа 1860, Кибарты, ныне Кибартай (Литва) – 22 июля (4 августа) 1900, Москва], российский художник. Крупнейший мастер русского пейзажа конца XIX в., заложивший в этом жанре принципы символизма и модерна. Сын железнодорожного служащего. В начале 1870-х гг. семья Левитана переехала в Москву. В 1873 – 1885 будущий мастер учился в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, где наибольшее влияние на него оказали В. Д. Поленов и А. К. Саврасов. В своих работах смог раскрыть тончайшие состояния природы… Пленэрная, тонко нюансированная живопись…»

– Ну и это можно пропустить, – сказал Турецкий. – Что дальше посмотреть?

– Нет, вы читайте, читайте.

"Жил преимущественно в Москве. Работал также в Останкине (1880 – 1883), в различных местах Московской и Тверской губерний; в Крыму (1886, 1899), на Волге (1887 – 1890), в Италии, Франции, Швейцарии и Финляндии (1890-е гг.). Преодолел условности классико-романтического пейзажа…

Левитановский «пейзаж настроения» при всей его удивительной натурной достоверности обрел беспрецедентную психологическую насыщенность, выражая жизнь человеческой души, что вглядывается в природу как средоточие неизъяснимых тайн бытия, которые здесь видны, но не выразимы словами.

Уже ранние работы художника…"

– Ну и что с того? – не выдержал Турецкий.

– Может, все-таки наберетесь терпения?

"Полного расцвета искусство Левитана как мастера пейзажа-картины, умеющего превратить простой мотив в архетипический образ России, достигает в «Березовой роще»…

Жизнеутверждающее обаяние красок в полотнах…

Многолетняя (с 1885) дружба Левитана с московскими коллекционерами братьями Таржевскими позволила художнику… Именно благодаря их поддержке им были созданы такие шедевры «волжского периода», как «Вечер. Золотой плес» (1889), «Вечер в Поленове» (1890), а также тематически примыкающая к ним картина «Свежий ветер. Волга» (1891 – 1895) (все – Третьяковская галерея)…

Поэтические реминисценции ненавязчиво, без всякой литературщины, придают многим образам особую одухотворенность…

Последняя, неоконченная картина Левитана («Озеро. Русь», 1900, Русский музей) является – наперекор смертельной болезни – едва ли не самым мажорным произведением художника…"

– Фигня это все, – безапелляционно заявил Турецкий. – Значит, многолетняя дружба с Таржевскими чего-то там ему позволила. Ну понятное дело, Таржевские у Левитана картины покупали, вот это ему и позволяло следующие рисовать, или писать, – кажется, так у художников положено говорить. Но что с того? Какое отношение это все к Ракитскому имеет? Ракитский решил, что раз предки корешили с Левитаном, то и ему надо «Золотой осенью» обзавестись?

– Как назывался пейзаж, который висел в его спальне?

– «Вечер в Полянове» Яна Соколовского.

– Ай-я-яй, господин сыщик, – покачал седой головой Андреев.

– Я следователь, – машинально ответил Турецкий. – Стойте, вы что хотите этим сказать?

– Что такое Поляново, выяснили?

– Выяснили. Польское местечко, родина художника Соколовского.

– Ну и?

– Да что – ну и?! Если вы что-то знаете, так скажите сами, окажите посильную помощь следствию, а если нет, так хватит издеваться надо мной!

– Помилуйте, Александр Борисович, не обижайтесь на старика, я вовсе не хочу вас обидеть. Просто хотелось, чтобы вы тоже этот нехитрый путь размышлений прошли и почувствовали мою уверенность в истине. Значит, у нас есть картина «Вечер в Полянове». Вернее, была. Поляново – родина художника Яна Соколовского. Откуда вам это известно?

– Из Суриковского института. Я туда специально помощника отправлял.

– Ну прекрасно. А вы не просили его топографию этой местности изучить?

– Полянова?